КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • стихи
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Руденко А.В.
  • Гейман А.А.


    • «В карауле»
    • «Документ»
    • «Кинжал»
    • «Восстание против большевиков в 1918 г. в Майкопском отделе»
    • «Бои в районе г. Ардагана в декабре 1914 г.»
    • «Пластуны в Великую войну»
    • «И простой гусь повредить может»
    • «Нагорный Дагестан»
    • «В чем сила женщины?»
    • «Трусиха (Несчастный случай)»
    • «В Америку!»
    • «Дешевый опыт»
    • «Поправка к статье "Восстание казаков в Майкопском отделе в 1918 году"»
    • «Судьбу осы испортили»
    • «Конокрады»
    • «Как жили на Кубани «иногородние»»
    • «Генерал А.А. (К его 65-ти летию)»




    • Гейман А.А. "В карауле"
      1960г.
      (правопыс автора)

      Караул на гарнизонной гауптвахте г. М. ... от пластунов. Пробили зорю. Прочитали молитву.

      — Ну! Предстояща смина отдихать на нарях, растегнув воротникы. Прочие — не шуми! Не заводь!

      Ночное время в караули. Разойдись!

      Это караульный урядник Водяной отдает распоряжения.

      Смена, которой через два часа предстоит заступить на часы, ложится на нары (досчатый помост у одной из стен караульного помещения), другая, которую только что сменили, располагается у печки, греется.

      Водворяется полная тишина. Урядник Водяной садится за особый столик и погружается в чтение постовой ведомости, плана постам, инструкции караулу, хотя все это ему известно уже наизусть.

      Взводный урядник Водяной — высокий, сильного сложения, красивый брюнет, черноморец, с выбивающимся всегда из-под папахи густым черным чубом "левержетом", как тогда его звали все черноморцы, чистым румяным лицом, с небольшими черными усиками, весьма солидный, степенный и надежный взводный урядник в сотне.

      Спокойного, ровного характера, всегда добродушный, но весьма строгий по службе, он держал свой взвод в большом порядке, хотя никогда, ни одного казака не тронул пальцем, не толкнул, но и словом дурным не обидел. Где и когда только можно, старался дать казаку отдых и спокойствие, поговорит, даст совет, но горе, так называемым "отсталым".

      Урядник Водяной всегда имел их у себя во взводе два-три человека, так как было уж так заведено, что командир сотни таких "слабых" всегда ссылал во взвод Водяному, а уж Водяной выправит всякого. Никогда не забудет в чем тот или другой слаб и, при всяком случае, как раз, об этом и спросит и будет спрашивать, пока не добьется и не выучит.

      — Господин урядник, дозвольте выйти! — подходит вот один из таких отсталых к Водяному.

      — А... Пилип Супоня. Добре. А скажи мени, шо таке часовый?

      Водяной прекрасно владеет русским языком, но уж так, по пластунской традиции, со своими подчиненными и с начальством до сотенного командира включительно, предпочитает говорить своим родным языком.

      — Так шо... Часовый есть лице неприкосновенное...

      — Я-а-к?

      — Винуват... Часовый есть всякый козак, или солдат, поставленный на пост с ружьем или вынутой шашкой.

      — Ось бач. Аты не торопысь.. а то неприкосновенное, потому воно за тебе отвичатемо як на служби, так и вне оной. Ступай.

      — Иды сюды, Пелипенко, — в полголоса зовет через несколько минут Водяной другого отсталого из предстоящей смены

      — Ты чого не спиш?

      — В грудях шось болыть... — отвечает тихо и с грустью в голосе нездоровый, слабый физически и "по словесности", страшно рассеянный Пелипенко.

      — Ну, шо ты хитаешься як комышина? Прийми воинський вид! А для чого служить гимнастика?

      — Кости выламувать... Господин урядник.

      — Ось я тоби их повыламую! Гимнастика служить для укрипления мускулив тила и развития ловкости движений... Повтори!

      Повторяет.

      — Э... э... э... Пелипенко... Пелипенко... Много вже твий взводний урядник Водяный, поив от командира сотни оцих галушок гарячих (получил выговоров), та прийдется, мабудь, ему ковтнуть ще чимало. И все через те, що у тебе завжды у голови якесь мичтание, а не воинська словесность. Ну, ничого! Пидтягнись... Выдуришься... С тебе ще добрый козак буде — отпускает и его.

      Юркий, проворный, живой, весьма знающий свое дело, уже второй год служащий казак Довбня, несколько раз подходил смотреть на часы, которые висели над головою Водяного. Был он и в учебной команде, но за фантазерство и весьма пылкое воображение не кончил ее курса. Всегда что-нибудь да переврет, это и был его главный грех.

      — Ну, ты шо крутышся тут як дзига? — поймал его Водяной.

      — Ну, а скажи мени, шо тоби приказували дижурний по батальону офицер, як взяли всих дижурных по сотнях и ты ходыв зв дижурного?

      Довбня сразу виновато замер.

      — Мовчиш? Ну, так я тоби скажу. Вони приказували передать по сотням, шо сегодня буде сонечне затмение. Шо часом сонечне затмение бува и мало замитно, а и так случаеться що стане як у ночи. Вольнуюця люды, кони, скотына. Так щоб нихто не вольнувався, щоб на конюшнях и де може бить скопление людей, миж 12 и 2-мя часами дня, були приготовлени лампы. Та що хто хоче добре видить затмение на сонци, не дивився-б на нього невооруженным оком, а скрозь закопчене скло... Ну... Так було?

      — Так точно!

      — Ну, а ты прийшов у сотню и доложив командиру сотни?? Мовчиш? А доложив йому, шо дижурный по батальону приказали що между 12 и 2-мя часами буде затмение сонця, так щоб люди уси були у помещении, а на случай пожара, тревоги и для народного беспорядку вси нижни чини должни буть вооружени и роздать усим по 30 патронив на винтовку, а щоб на кухнях и у чаигриив пузири на лампах не були закопчени, а як у кого будуть закопчени, то на два часа пид винтовку. Ось бач, яку тревогу ты наломав! Га! Скильки разив вже я тоби говорив: "получив приказание, подумай добре своею головою, не поняв — переспросы".

      Караульный начальник, офицер, в своей комнате, конечно, слышит эти "шопотом" ведущиеся разговоры и думает: "при всей красоте и величии души казака, какие же бывают между ними и юмористы!"

      В группе, греющейся у печки, между тем, тоже ведутся тихо разговоры:

      — Ну, братци!.. Пиймалы мы того биглого арыстанта, привели его у полицию. Полицейски стали його раздягать... а на йому вошей! Та таки велики, що йий-Богу-ну сидлать можно!

      Группа не выдерживает. Раздается взрыв сдержанного смеха.

      — Ну, вже загнули! Як бжоли... Котихин! Ось я тебе посидлаю!

      Все опять замирает.

      Между тем, время идет. Стрелки часов показывают без четверти одиннадцать. Взводный медленно подходит к предстоящей, спящей смене, наклоняется над нею и громовым "шопотом" кричит:

      — А чи не позадушились вы тут!

      Восемь пар ног, как одна, стукаются об пол. Смена проснулась.

      — Разводящие! Готовьте змину на часы!

      В это время резкий свисток часового у камеры арестованных резнул воздух. Разводящий этого поста частой дробью застучал по плитам коридора, спеша на этот вызов и, в этот же миг, уже бегом, возвратился в караульное помещение.

      — Господин урядник! Арестант повисывся!

      — Ключи от камер! Посыльный! Бижи доложить дижурному по караулам, та забижи у офицерске собрание за дохтаром, вони, мабудь, с господами офицерами на билиарди гуляють! — командует, никогда не теряющийся, ничего не забывающий и все знающий урядник Водяной.

      Открыли камеру. На каменном полу, с пеною у рта, в муках падучей болезни, корчился несчастный подследственный "арестант" урядник Протопопов.

      *****************************

      Протопопов был обозный урядник. Батальон косил сено на Белореченской степи. Заведывающий хозяйством торопился за погоды перевезти сено на батальонный двор. Каждый день, еще до зари, отправлялись за сеном фургоны. Отправив подводы по дороге, Протопопов, в одно утро, поехал на покос верхом напрямик степью.

      Едва он выехал на "венцы" в 5-ти верстах от города и уже перерезывал дорогу из станицы Келермесской, как увидел, что по пыльной дороге этой, в направлении на Майкоп, пригнувшись к гриве коня и высоко подбрасывая локти, скакал человек, а за ним, сильно растянувшись, скакало еще 5-6 всадников. Вмиг сообразив, в чем дело, Протопопов остановился и когда всадник поравнялся с ним, в три скачка догнал его и, схватив за шиворот, сорвал с неоседланной лошади и сбросил конокрада на землю.

      Не обращая больше внимание назад, поскакал было ловить коня, но видя, что тот, освободившись от всадника, описав большой круг, задрав высоко голову, направился назад, в станицу, Протопопов поехал своею дорогою.

      Возвратившись вечером с покоса, доложил, как полагается, начальству о случившемся и еще получил похвалу, что не допустил конокрада в город, где бы, наверное, уже не нашли бы ни его, ни коня.

      А на другой день, по требованию следователя, Протопопова арестовали. Конокрад оказался мертвым на том месте, где упал с лошади.

      Убился ли он при падении, добила ли его подскакавшая погоня, только следователь все тянул, да тянул, находя все новые и новые улики, а Протопопов все сидел да сидел. Сначала был спокоен, затем стал уже и волноваться, затосковал...

      Напрасно успокаивали его Командир батальона и заведыющий хозяйством.

      И досиделся Протопопов до падучей, на восьмом месяце заключения.

      И погиб казак! Погиб и для себя, и для семьи и для родины...







      Гейман А. А. "Документ"

      1960г.
      (правопыс автора)

      С шестидесятых годов прошлого столетия, с расширением наших кавказских границ до рек Чороха и Аракса и до восьмидесятых, когда были заменены настоящей пограничной стражей, два старых пластунских батальона: 1-й и 2-й, эти родоначальники шести в мирное и восемнадцати в военное время, Кубанских пластунских батальонов, те самые на скобах Георгиевских знамен которых начертано: — "За беспримерную оборону крепости Севастополь в 1854-55гг." — несли пограничную стражу.

      Служба была неимоверно тяжела. Пограничные курды — отчаянные и ловкие контрабандисты и разбойники. Шайки тех и других беспрерывно и днем, и ночью нападали на посты пластунов, снимали их и мгновенно исчезали, так как местность дикая и грозная, им до мелочей известная, благоприятствовала этому. Часто они, предварительно, посылали безоружного курда разведать по постам, где стоят часовые, и, конечно, эти "безоружные" были для казаков тоже зло не меньшее. Изворачиваясь, как умели, и, применяя всякие способы борьбы, пластуны крепко держали границу, хотя много крови пролито и белых костей казачьих зарыто на этих диких границах.

      Время было строгое: всякий случай на границе вызывал расследование властей и вот этих-то расследований и офицеры, и казаки боялись пуще курдов. Донес — беда. Не донес — другая. Неосторожное одно слово вклеил, или не дописал другое — опять беда. Следователю дай только зацепиться — "он тебе такое разведет, что не только тебе, а и бисовому батьке никогда не снилось".

      В наших архивах сохранился документ, показывающий, как ловчились тогда простые казаки, выворачиваясь из беды.

      Пол листа бумаги, свернутого пополам — " по положению". На первой странице написано:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Кубанского войска казачьего батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Высоко-Благородию доносю, що у комышах биля поста № 5 объявилося мэртвэ тило. 25 августа 1874 года.

      Урядник Пирикипний.

      На обороте этой первой четвертушки написано:

      — Старшему поста № 5 уряд. Перекипнему.

      Я тебе, такой-сякой сын, дам лазить по комышам, та мэртви тила розыскувать. Командир сотни есаул Билый.

      На следующей четвертушке, на первой странице — опять надпись:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Куб. войска каз. батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Високо-Благородию доносю, що бившим сего числа наводнением, мэртвэ тило с комышив унесино нэ звисно куда.

      27 августа 1874 года.

      Урядн. Пирикипний.

      Чтобы избавиться от "безоружных" соглядатаев-курдов, стрелять которых было запрещено, казаки под рукой пустили слух, что будут бить и безоружных. Такой, вероятно, казус и произошел "биля поста номэр пьятый"

      Крепко и долго думал урядник Пирикипний. Донести - следователь. Не донести — не такой командир сотни есаул Билый, чтобы не пронюхал: "попадэ и тутэчкы". Донес, а "тило" спрятать "побоявся" и только надпись на 1-й четвертушке на 2-й стр. разрешила все его сомнения и сразу успокоила. "Мэртвэ тило унесино наводнением". Даром, что в августе на Араксе жара 50 градусов и уж какое тут наводнение, когда и Аракс местами пересох.

      Интересна и заключительная резолюция командира сотни на последней надписи от 27 августа:

      — То-то-же! К делу.

      Кто же так срастил их и научил понимать один другого?

      А это тот самый, скромный, загнанный на далекую границу кадровый офицер, который вместе с казаком родился, рос, учился, женился, кумился, служил и зарыт там, на далекой границе, или на родном станичном кладбище.

      Да еще трехсотлетняя боевая служба — доля казачья.



      Гейман А.А. «Кинжал»

      1959г.

      № 1

      Гейман А.А.

      Кинжал

      Не задевал земли свинцом,

      На ветер пороху не тратил,

      Не мчался робким беглецом —

      Кинжалом с недругом я ладил.

      (Из казачьей песни)

      Жаркий спор загорелся у нас однажды в собрании по поводу того, что нужен ли теперь кинжал казаку, или его пора отменить. Многие из молодежи старались доказать, что кинжал уже теперь чисто декоративное оружие, лишь по традиции входит в вооружение казака, что он никогда не употребляется, что владеть им казака не обучают. Кинжал стоит денег, мешает в походе и в бою, особенно пластуну. Правда, говорили остроумцы, кинжал хорошее средство быстро распознать, честный ли в сотне артельщик или шельма, так как у последнего, уже через месяц, много два кинжал будет оправлен в серебро. Да еще когда казак, собираясь в набег на чужой огород, по привычке не снимает с пояса кинжала и в экспедиции этой попадается, то суд разбирает это дело не как простую кражу, а как кражу вооруженную, а за это уже не дисциплинарное взыскание, а куда повыше. И многое другое.

      — Я с вами не согласен, господа, — заявил молчавший до сих пор старший есаул.

      Кинжал не только что не нужно упразднить, а вот именно теперь то и настало время его использовать как боевое оружие. Не верно, что действовать кинжалом не учат: в 1-й части устава строевой казачьей службы есть даже рисунки и объяснения, как владеть кинжалом; указано три способа нанесения им удара: сверху вниз, снизу вверх и слеванаправо — наотмашь. Кинжальные клинки, которые вот уже несколько десятков лет Войско заказывает и получает для казаков на Златоустовских заводах, высокого качества по сорту стали, а величина и вес мало чем отличаются от штык-тесаков и штык-ножей, принятых в иностранных армиях и, по моему, нужно упразднить не кинжал, а штык, к слову сказать, довольно таки слабый и жидкий на нашей винтовке. Необходимо только приспособить его для надевания на ствол винтовки, не изменяя его внешнего вида. А чтобы судить как сами казаки относятся к своему «декоративному», как вы говорите, оружию, расскажу вам, что сам видел.

      В дебрях Дагестана, в сердце дикой Аварии, на горном плато, приподнятом над морем на 6000 футов, приютилось укрепление Хунзах, штаб-квартира одного из пластунских батальонов в девяностых годах прошлого столетия. В программу обучения входило, между прочим, производство охоты на дикого зверя. Я не заведывал охотничьей командой, но, как охотнику и любителю приключений, мне часто приходилось водить ее на эти охоты. На самой Хунзахской площади и по ближайшим скалам, склонам и хребтам водилась в изобилии горная курочка, в хлебах стучал перепел, весною и осенью во многих местах оседал на дневку пролетный бекас, по кустам и в садах в это же время можно было изредка поднять вальдшнепа, косой зайчишка пробирался иногда в сады. Вот и все. Настоящее удовлетворение и удовольствие охотник мог получить только верстах в 60-ти от Хунзаха, в лезгинских обществах Андух и Косо, это местности гористые, покрытые первобытным девственным лесом. От оленя, тура и альпийского козла с огромными саблевидными рогами и до самой маленькой козы «даниель», — такова была здесь дичь. Был и медведь, который здесь не ложится на зиму, а шатается круглый год.

      И вот однажды, едва мы пришли в Косо, как мне заявил местный житель, что недалеко от аула огромный медведь ежедневно, по утрам, спускается с гор к ручью и что местные жители боятся его трогать, — медведь совершенно не пуганный и взять нам его будет легко.

      Дождавшись, с нетерпением, утра, команда вышла на охоту. Действительно: по узкой балке, спускающейся с одного из гигантских хребтов, поросшей густым лесом, и на верхней половине уже присыпанной ранним снегом, мы нашли ясно отпечатанные следы огромного медведя, прошедшего к ручью.

      Заслав пайщиков вниз к ручью и разместив стрелков по горизонтали, там где оканчивается снег, а книзу идет сухой лист, я подал сигнал и охота началась. Прошло нсколько минут и грозный рев медведя возвестил нам, что он здесь и уже потревожен. Прошло еще с полчаса и с линии стрелков раздался выстрел, затем другой и снова могучий рев и опять все тихо, — только гайщики, ободренные выстрелом наддали сильнее.

      Прошло ее полчаса. И вдруг — выстрел, снова рев медведя и затем крик:

      — Рятуйте, хто в Бога веруе!

      Предвидя недоброе, я бросился на крик. Прибежав на место, я застал такую картину: по скату горы, вниз головой, лежал казак из гая Шепилов, а на нем сидел на его ногах задом и вонзив когти левой передней лапы в плечо казака, медведь. Другой казак, тоже из гая — Бурляев, укрыв голову левой согнутой рукой, правой кинжалом неистово ковырял медведя в бок.

      Медведь свободной передней лапой отбивался от Бурляева. Подбежавший вместе со мною урядник, выстрелом в голову, свалил медведя, грузно упавшего на правый бок.

      Три глубоких раны пробил медведь когтями на левом обнаженном плече Шепилова, а из них ключиком выбивалась кровь. Вот, к счастью и все, что причинил ему медведь. Мы быстро перевязали раненого и уже собирались взяться за мишку, как вдруг из ближайших кустов услышали слабый голос:

      — Ваше Благородие, пошукайте там дэсь мого кинжала-а-а!

      Бросившись в кусты видим, в луже собственной крови лежит Бурляев. Все мускулы ног его, от костреца до колена, оказались оборванными, местами до кости; а молчал же пока мы возились с Шепиловым. Перевязали кое-как и этого и стали искать кинжал, но его долго не оказывалось, и только когда перевернули медведя на спину, рукоятка кинжала показалась из его правого бока. Это такую рану пропорол зверю Бурляев, пока тот драл ему ноги и когда медведь упал на правый бок, то кинжал с головкою ушел туда.

      Произошло все так: медведь был ранен, залег и затаился. Шепилов, идя в гаю, неожиданно на него набрел. Медведь встал на задние ноги, полез на него. Шепилов выстрелил, но, сгоряча, промахнулся, бросил винтовку и, вынув кинжал, стал отходить вниз по скату. Отмахиваясь о наседавшего зверя, он споткнулся о корень дерева и упал на спину. Медведь насел на него. Видя товарища в опасности, Бурляев подскочил, ударил медведя в бок штыком (несколько берданок со штыками мы всегда брали на охоту). Медведь повернулся и отогнул штык под прямым углом к трубке. Это берданочный то штык шейка которого толщиною с указательный палец. Тогда Бурляев бросил винтовку и взялся за кинжал. Остальное вы знаете.

      Может быть, лучше и безопастнее было бы Бурляеву стоять около медведя и стрелять в его голову, но в горячую минуту он, как видите, доверился больше старому другу-кинжалу, который он, с гордостью, надел и носил еще в раннем детстве.

      Так вот, господа! Не скажете ли вы теперь о кинжале иначе?



      Гейман А.А. «Восстание против большевиков в 1918 г. в Майкопском отделе»

      Восстание это и все, что с ним связано, ждет еще своего совершенно объективного историка. Я же, как руководитель этого восстания (а потому, быть может, не в полной мере объективный), берусь за его описание по памяти, во-первых, потому, что уже по самой природе дела на протяжении всего времени, как оно началось и длилось, не было никаких писаных о нем документов, а потом в народе, как мне известно, слагались целые легенды, часто не имеющие никакого реального основания, а потом еще и потому, что много еще есть живых свидетелей, участников и сотрудников моих, которые могут помочь мне рассказать всю эту историю более или менее правдиво и беспристрастно.

      Побуждает меня к этому еще одно обстоятельство. Это восстание (как и в других частях Кубани) может показать, что и без прихода туда Добровольческой армии казаки были способны организоваться, лишь бы нашлись лица, могшие взять эти движения в свои руки. Казаки могли бы дать отпор большевикам и саму судьбу Кубани направили бы по-иному. Приход Добровольческой армии дал другое направление борьбе на Кубани.

      Поскольку помню, 4 января в Майкопе водворились большевики. В конце декабря я приехал из Армавира к семье в Майкоп и там получил телеграмму генерала Гулыги: «немедленно прибыть в Екатеринодар», но заболел и не мог двигаться с постели. В таком состоянии меня нашел доктор 14 пластунского батальона Гершенкройн и сотник Миронов. Они пришли мне сообщить, что едут в Екатеринодар, и я с ними послал рапорт со свидетельствами врачей, что я прибыть по болезни не могу и остаюсь в Майкопе. Таким образом, в этом городе, да и на весь Майкопский отдел, я остался один за старшего.

      Между тем большевики вступили в свои «права», захватили власть и войска, соединяя их в смешанные части. Начались ежедневные митинги, обыски, аресты но все еще в скромных размерах.

      Большое замешательство в это время вызвало известие о занятии Таманского полуострова немецкими войсками. Большевики волновались, готовили и куда-то отправляли войска, образовали какой-то Майкопский фронт и созвали фронтовой съезд, на котором было постановлено просить меня принять командование этим фронтом. Прислали ко мне депутацию во главе с есаулом Бортниковым (окончившим только что сокращенные курсы военной академии). Я благополучно избежал этой «чести», предложив три условия. Первое — я сам и лично назначу командиров полков и всех высших начальников, второе — дисциплина и военно-уголовные законы прежние и третье — при мне не должно быть никакого комиссара. Как я и рассчитывал, условия эти оказались неприемлемыми и меня оставили в покое. Между тем, до меня стали доходить слухи, что казаки по станицам уже прозрели. Идет уже скрытый сговор о том, чтобы сбросить с себя большевиков, деливших уже землю и все добро казачье и насадивших в станицах своих людей из российских. У казаков отобрали оружие, но оставили его у иногородних.

      Стоило мне выйти на Сенной или Дровяной базар и с возов сейчас жё раздавалось: «Эй, гляди, да ведь это — Г-н»! И вмиг около меня собиралась толпа казаков, и сыпались вопросы: Ну, как же дальше нам быть? Что делать? Неужели терпеть? И т. д.

      Конечно, это не осталось для большевиков незаметным и они стали подозрительными. Я перестал показываться в людных местах, а назначил всем желающим приходить ко мне во двор ночью, где мы и вели беседу. Все чаще и чаще стали приходить ко мне старики из разных станиц и я уже чувствовал, что огонь разгорается, но еще молчал, а только просил меня извещать обо всем, что делается в станице, как на это смотрят казаки.

      В станице Я. станичным атаманом был вахмистр Тисковский. Он часто меня навещал. Горячая голова.

      Он уже вел агитацию за восстание и не только у себя в станице, но и в соседних. Планы, один другого решительнее и часто фантастичные, родились у него в голове. Я удерживал его, как мог. Надо тщательно подготовить не только людей, но и средства для борьбы, а он не слушал и добился-таки, что все его затеи были открыты. Из Майкопа приехал автомобиль с пулеметами и товарищами и его расстреляли на глазах всей станицы на площади.

      В самом Майкопе в это время формировалась конная бригада есаула Бортникова, но состав ее был — самые молодые казаки и, по-видимому, да и, по мнению самого Бортникова, она для восстания не годилась. По станицам настроение между казаками ясно выразилось, и всякая искра могла зажечь общий пожар.

      Поднять весь отдел, кроме станиц низовой полосы, где стояли большевицкие гарнизоны, было легко, но как удержать и спасти от возможного разгрома восставшие станицы, раз они без оружия и патронов? Это сильно меня озадачивало, и я все еще выжидал.

      Стали появляться, наконец, и слухи о какой-то армии, наступающей то на Тихорецкую, то на Армавир, то на Екатеринодар (против большевиков), но все эго было очень туманно. Майкоп был совершенно разобщен от Екатеринодара и Армавира и, что там, в это время происходило, мы не знали.

      Как-то, еще в апреле, или даже в мае, ко мне ночью пришел полковник Голощапов с каким-то разведчиком от генерала Деникина из под Тихорецкой — вот только тогда да и то еще плохо я поверил, что где-то и что-то есть, хотя я всегда был убежден, что займись восстание в одной части области, оно непременно вспыхнет повсеместно.

      Все мои попытки связаться с ген. Деникиным не увенчались успехом, все мои разведчики к нему пропали без следа. Наконец, я решил сам лично пробраться к нему и согласовать с ним свои действия (что было с куб. правительством, я не знал). Часов в 10 вечера я, одетый в кожаную тужурку, фуражку и шаровары, сел в темный вагон 3-го класса, набитый товарищами, залез на самую верхнюю полку и притворился спящим. Поезд тронулся и уже около ст. Белореченской все спало мертвым сном. Так я думал, но уже около ст. Гиагинской по кашлю меня узнали. Я вдруг услыхал шепот внизу: — А знаешь, кто это там наверху? — Кто? — Г-н. — Куда же он едет? — Молчи, вот будем подходить к ст. Дондуковской, так мы его накроем, а там наша рота держит охрану станции, ну там и разберут. Еще немного и семафор станции Дондуковской. Поезд стал замедлять ход. Я тихо слез с полки, пробрался с трудом между спящими товарищами на платформу и прыгнул на землю. Все обошлось как нельзя быть лучше, но надо было выиграть время и уйти подальше в степь, пока меня не хватились. Я взял направление на Майкоп и быстро зашагал по непросохшей еще весенней земле. Было очень темно. Но я хорошо знал местность и шел быстро часа три и только тогда остановился немного отдохнуть. Еще часа два-три усиленного хода и я вышел на Кужорскую дорогу, верстах в 5 от Майкопа.

      Стало уже рассветать. Сильно чувствовалась усталость. Я присел у куста над дорогой, она была совершенно пуста; только через 72 часа на ней показались 7 верховых казаков, ехавших из станицы Кужорской в город Майкоп, а за ними в шагах 200 еще один. Он вел в поводу оседланную лошадь, которая сильно тянулась за поводом, почему казак и отстал от общей группы.

      7 казаков проехали, не обращая на меня никакого внимания, но отставший, поравнявшись со мною, поздоровался, спросил, куда я иду, предложил мне заводную лошадь, так как, отставая за поводом, она его сильно утомляла. Я согласился и, сев на лошадь, поехал рядом. Казак задавал мне кое-какие вопросы, но я воздерживался поддерживать разговор. Хотя лошадь моя пошла под седоком весело и нормальным шагом, но, ни я, ни казак не торопились и далеко отстали от прочих. Но, вот и Майкоп. Въехали в улицу, и я тотчас же узнал свою улицу, на ней как раз стоит мой дом. Мне очень не хотелось, чтобы на улице меня узнали майкопцы, большею частью сочувствующие большевикам, и я, оставив лошадь, слез и сказал казаку: — Ну, спасибо, моя улица в городе третья или четвертая отсюда и мне лучше по окрайне города посуху дойти до нее, а там и дом уже разыщу скорее. — Да никак нет, ваше превосходительство, эта улица и есть ваша, я ведь знаю, где и дом ваш, а только не извольте беспокоиться, я ведь нарочно не хотел догонять своих, мы едем в управление отдела, а вот лошадь, что под вами была, это у нас тут в больнице казак лежит, а лошадь его потребовали на осмотр. Я сразу вас узнал. Мало ли куда вам нужно было ходить, мы все знаем уже, а только и казаки разные есть, не хорошо, чтобы вас все узнали. — Да, откуда же ты меня знаешь, ты ведь конный, а я уже 30 лет служу в пластунах.

      — Ну-у-у! Кто же вас в отделе нашем не знает!

      Мы расстались. Весь этот эпизод меня и порадовал и заставил призадуматься. Значит, по станицам пошел разговор, а там и большевики пронюхают, а тогда пиши пропало. Не даром кое-кто из моих людей, проникших и в Майкопский райком, уже меня предупреждали, что за мною следят.

      Я кружным путем пришел к себе домой, лег на террасе, где была моя кровать (чтобы меня легче и без шума всегда могли найти старики, приходившие ко мне по ночам), разделся и лег спать.

      Случай этот, когда я за один день и даже ночь был узнан два раза, пресек мои попытки на дальнейшие вылазки. В Майкопе большевики уже сформировали Сводный пехотный полк из казаков и иногородних. Одним из командиров батальонов этого полка оказался старший писарь 8 пластунского батальона Ч.

      Как то он, совершенно для меня неожиданно, зашел ко мне (в защитной рубахе, без пояса и, не снимая шапки), когда я был в зале совершенно один. Я не узнал сначала его, а когда узнал — был поражен его дерзостью (еще полтора года тому назад я был его командир батальона). Только что сел, как стал задавать мне щемящие душу казачью вопросы. Я решил идти напрямки: — Ну, Ч., сказал я ему, я не верю, чтобы ты пришел выспросить, а потом и выдать меня. Ведь мы же с тобою казаки.

      И я рассказал ему все, что я знаю о станицах и о том, что там собираются делать. Ч. тут же объяснил мне, что и он в заговоре и, что он может всегда, когда то нужно, распустить свой батальон в отпуск, а за ним сами уже разойдутся другие батальоны полка и что Майкопский гарнизон ничего не стоит. Стал уверять, что в лесах нагорных станиц есть уже большой наш отряд, а когда за мною приедут, он меня оповестит, — чтобы я был готов. Ч. стал часто заходить ко мне и сообщать мне очень ценные сведения.

      Были у меня еще надежные люди, особенно станицы X. старик Ф. и жена офицера той же станицы А. Б., бывшая курсистка во время войны, девица Г-ва, и многие другие. Я знал также, что большевики формируют все новые и новые части из казачьей молодежи, но она предпочитает уходить в леса.

      Как то в июле утром (в воскресенье) Ч. пришел ко мне и категорически заявил, что сегодня из Абадзеховской ст. атаман (оставленный большевиками как исключение комиссаром станицы) приедет на общественных лошадях в город, а часа в два дня будет ехать назад, так чтобы я вышел к этому времени за город незаметно, — он отвезет меня дальше в горы, где отряд восставших казаков собрался и ждет меня. Пока об этом никто еще не знает, но надо не потерять времени. А через два часа мне сообщил один из моих разведчиков из ревкома, что составлен новый список подлежащих аресту лиц, и что моя фамилия в этом списке стоит на первом месте. Раздумывать было некогда. Знать пробил час, час казачьих судеб. Что-то пошлет он нам?

      Я ни слова никому в семье не сказал, но как бы предчувствовал, что не увижу больше матери моей в живых и зашел к ней будто бы выпить чашку кофе. При уходе моем, когда я, но обыкновению, поцеловал ее руку, вдруг она перекрестила меня и сказала: — Ну, с Богом, сын мой, иди, за тебя не боюсь... И заплакала, а старая казачка была не из слезливых, да и откуда и что она могла знать? Я никому, ни ей, ни жене и виду не показывал о своих намерениях и думах. Через месяц, когда я с отрядом висел над Майкопом, она умерла. Когда ее хоронили, собрался весь Майкоп и пошел вдруг слух, что и я присутствую на ее похоронах, переодевшись не то в кучера на катафалке, не то в фонарщика, не то иду в хоре, среди басов. Процессию несколько раз останавливали и осматривали.

      К двум часам дня, я, несмотря на то, что все выходы из города наблюдались особыми заставами, был уже в двух верстах от города по дороге на ст. Тульскую, через которую нужно было проехать, едучи на ст. Абадзеховскую. Скоро меня нагнала тройка с атаманом и Ч. Они остановились и попросили у меня прикурить и предложили меня подвести, «если мне нужно» далее. Меня удивила такая осторожность на пустой дороге, но вскоре все объяснилось: на козлах ямщиком сидел молодой парень — не казак.

      Тульскую удалось как-то проехать задворками, не обратив на себя никакого внимания, но и Абадзеховская не далеко, всего в верстах 18; если ехать рысью, то мы приедем часа в 3—4, — весь народ на улице, остановимся до ночи у Чернышева (меня очень многие знают), — поднимется разговор... А ехать шагом, — значит опять вызвать подозрение у ямщика.

      Ехали над кручей реки Белой. Ямщик остановил лошадей и попросил разрешения сбегать напиться воды. Когда он спустился под кручу, шагов на 100 от нас, я быстро соскочил с повозки, схватил висящий на особом крючке гаечный ключ, быстро свинтил гайку с задней оси и бросил ее в придорожный куст. Ямщик ничего этого не видел, т. к. долго пил воду, лежа на животе, упершись в песок руками — по-бычачьи, как говорят казаки.

      Поехали дальше. Я следил за колесом. Вот оно отходит и уже ступица колес совсем слезла, но стук о кочку или камень — опять оно на своем месте. Никак не хочет соскочить с оси. Так отъехали версты три и, наконец, колесо соскочило с оси, и она запахала по дороге. Озадаченный ямщик слез, долго чухал затылок, потом попросил Ч. подержать лошадей, а сам пошел по дороге назад искать гайку. Этого только и нужно было. Мы так отлично понимали друг друга, что даже не пошутили, а сидели молча. С час проходил ямщик, а вернулся ни с чем. — Должно придется ехать шагом, сказал он, подходя к повозке и грустно посматривая на ось без гайки. Но станица видна уже. Все равно и шагом приедем засветло.

      — Ну, так я должно найду — сказал я, — пойдем вместе, брат. И мы с ямщиком пошли назад по дороге, чуть не обшаривая каждый куст по дороге, кроме того, конечно, где лежала гайка. Я ушел уже назад не три, а верст пять, но гайку опять таки мы не нашли, два часа же потеряли.

      Поехали шагом и приехали в станицу, когда улицы уже были пусты. Подъехали к дому Ч. Он жил в доме только вдвоем с женой, но когда мы вошли, на лавке сидел красивый высокий казак. Эго уже нас поджидал вахмистр О. один из наших заговорщиков.

      Хорошо и почти молча поужинали. Потом мне предложили лечь и отдохнуть, а сами ушли куда-то. Разбудили меня около 12 часов ночи. И пошли пешком по бурьянам и задворкам в темную ночь за станицу. Здесь ждала нас линейка парой, с ямщиком казаком на козлах. Сели и поехали.

      Ехали лесом в совершенной темноте и в полнейшем молчании по дороге на станицу Каменномостскую, которая вдобавок шла от балки в балку, в одной из которых мы вдруг остановились. Меня попросили обождать на линейке и не курить, а сами исчезли в темноте на дне балки. Здесь должны были ожидать какие- то наши люди. Около часа я ждал возвращения своих спутников. Кругом царила мертвая тишина, усиленная темнотой; лишь время от времени раздавались крики совы — сигналы наших лесовиков, как я после узнал.

      Вдруг, почти около лошадей, из темноты леса раздался негромкий голос: «Не видали ли вы тут где пару быков?» Это тоже, как оказалось, своего рода пароль. Однако никто не показывался. Наконец, также тихо и неслышно, около дрог появились мои спутники. Опять молча поехали. Вот и станица Каменномостская.

      Остановились. — Ну, что же вы узнали, тихо спросил я своих. — Да ничего; отряда, что мы ждали, здесь никакого нет, а за перевалом есть, что-то больше трех тысяч. Здешних же, боясь мобилизации красных, туда же увел сотник (забыл его фамилию), а, главное, они с собою унесли и винтовки, что еще по станицам у казаков были.

      Что же делать? Я призадумался. Было три выхода из положения. Первый — вернуться назад в М., куда до рассвета можно было доехать незаметно. Второй — ехать через Даховскую за перевал на Туапсе, на соединение с 3-х тысячным, быть может тоже мифическим, отрядом, и третье — скрыться где-нибудь в районе станицы Даховской в лесах и отсюда вызвать кличем всех, кто против большевиков, а из-за перевала перетянуть отряд на эту сторону.

      Я избрал последнее и приказал ехать на Каменный мост, на станицу Даховскую. Мост этот образовался естественным путем из двух сросшихся береговых скал реки Белой, которая под ним бурлила на глубине 20 саженей. Боясь, что на мосту стоит большевицкий караул из иногородних станицы Каменномостской, мы тихо подобрались к нему, а затем карьером, рискуя сорваться с лошадьми и линейкой в пропасть — в реку Белую — пронеслись через мост. Все обошлось благополучно, нас не задержали и мы через час доехали до станицы Даховской в дом казака Суслова, после убитого большевиками, одного из вернейших и достойнейших сподвижников моих. Здесь уже ожидали нас несколько видных стариков станицы. Составили совет. Даховцы поднялись после все до единого и дали больше всех других станиц не только казаков, но, несмотря на бедность, в изобилии все, что для отряда моего было нужно. Они успокоили меня насчет оружия и патронов, так как отлично знали, что в тылу их на перевалах в селениях Измай и Камышхи у мужиков-большевиков много винтовок и патронов, даже есть и пулеметы и мы у них без хлопот отнимем. Решено было переночевать и передневать без огласки, а на следующую ночь выехать на ночевку в горы и леса станичного юрта, где я изберу себе стан и начну действовать. Весь следующий день, соблюдая большую осторожность, у меня перебывали все сколько-нибудь значительные люди станицы и мы о многом совещались и советовались.

      Поздно вечером следующего дня я поехал в сопровождении трех лиц искать себе убежище, послав в Майкоп надежных людей вывезти оттуда мою жену и детей в станицу Даховскую. Дня через три приехал ко мне только 14 летний сын мой, а жена с двумя младшими дочерьми ехать не решилась. Станица Даховская у слияния двух быстрых и холодных (всегда как лед), прозрачных горных рек: Белой и Дахо, на склонах отрогов главного Кавказского хребта. Покосы на ее юртах, начинаясь с мая, продолжаются до августа и травы там цветут тоже от мая до сентября. Чудный горный воздух и непроходимые девственные леса — это юрт станицы Даховской. Жители занимаются рубкой леса, и, главным образом, скотоводством. В реке Дахо чудная форель, а в лесах всякие звери, от куницы до оленя и медведя и всяких пород коз. В вековечных лесах, на полянах, благодаря теплому застоявшемуся в летнем безветрии влажному воздуху, растут папоротники, колоссальной величины. В них, что называется ни проехать, ни пройти. Дорог и тропинок множество, но они так переплетаются и так часто обрываются, что только казак лесовик по ней проберется куда ему нужно. Разных балок, крутых и пологих, чистых и заросших, множество, поэтому сено и лес возят на санях и летом, или только на одном передке воза и непременно на быках, — они и поднимут и спустят не торопясь и верно, лошади же начнут рвать, бить и, в конце концов, и воз и запряжка — в круче.

      Таким образом, я очутился один на небольшой труднодоступной лесной поляне, густо заросшей гигантскими папоротниками, скрывавшими конного человека. Мне устроили наскоро навес, а под ним помост. Меня обильно снабжали пищей и питьем, каждый день свежими. Но положение мое резко изменилось. До сих пор все еще была только разведка настроений и выжидание. Теперь предстояло перейти к действиям активным. Надо сейчас же принять решение и приступить к его выполнению немедленно.

      Но с кем же и как, каким путем огласить и поднять казаков? Как объявить о месте своего нахождения, без риска быть открытым? Погубишь себя, ничего не сделав, и подведешь многое множество людей. Можно пробраться по станицам и тайком собирать казаков. Но это по непролазным дебрям очень уж медленно. И я решился. Я написал лежа на груди приказ номер 1: Время пришло. Пора сбросить с себя иго большевиков настала. Но для этого надо соединиться всем казакам! (Писал я). За отсутствием какого либо законного начальства в Майкопском отделе я принимаю на себя управление отделом и командование войсками в пределах его. Приказываю: всем верным мне казакам с оружием и патронами, а конным и на лошадях — собраться немедленно на Шеверевом хуторе, где и ожидать меня. Ко мне сейчас же прислать из станиц людей, знающих меня в лицо. Действовать осторожно, но решительно. С врагами нашего дела не церемониться. Родина да простит нам это.

      Наутро, когда мне принесли обед, я передал этот приказ казаку С., наказав ему переписать его в сотнях экземпляров и немедленно разослать его по станицам к верным людям для объявления своим и рассылки дальше по станицам.

      И я не ошибся. Уже через два дня я всего с одним казаком ст. Д. и прибывшим уже ко мне из Майкопа сыном 15-ти летним кадетом выехал в юрт ст. Д., где был хутор Шевырева. На его поляне я нашел уже до 700 вооруженных казаков. Оказалось, что приказ мой опередила молва о моем выезде в леса, и еще и до этого в мою «ставку» по ночам заползали посланцы из станиц. Как они меня находили, знает один Бог казачий, да нюх наших горнолесных казаков.

      Не будет нескромно, если скажу, что моя фамилия в этой части Кубани весьма популярна, по имени моего деда, ген. лейт. Геймана, покорителя Западн. Кавказа. Еще сохранилось в живых много казаков стариков, служивших с ним в те времена. В отделе есть поляна Геймана, дорога его на Сухумский перевал и в Абхазию и даже одна из станиц в Отделе носит его имя. Я также хорошо известен между казаками этого отдела, т. к. до войны я служил во 2-ом Куб. пласт, батальоне, комплектуемом из этого отдела, а за войну последовательно командовал всеми тремя очередями этого отдела: 14-м, 8-м и 2-м батальонами. Сам я также казак этого отдела. Казаки мне поверили и стали собираться.

      Я поздоровался с собравшимися казаками и сказал им приблизительно так: Ну, теперь нам никому назад не поворачивать. Большевики уже конечно знают, кто ко мне ушел, и, конечно, но головке за это не погладят. А надо стойко держаться начатого. Слушать одного меня, а я уже отвечу за вас перед Казачеством, если в чем погрешу. Я без вас, а вы без меня ничего не сделаете.

      Отряд нарастал с каждым днем, или лучше сказать — ночью, т. к. люди прибывали больше по ночам.

      Надо было сначала вооружить людей и разогнать из станиц большевицкое начальство, а затем правильно наладить довольствие. Я по очереди окружал отдельные станицы и отбирал оружие у иногородних, а когда все комиссары и их приспешники бежали в Майкоп, я приказал в станицах точно учесть число людей ушедших ко мне, и ежедневно присылать на них продовольствие. Всего было много кроме хлеба, которого в лесных станицах всегда мало. По взятии Майкопа хлебные низовые станицы К., Г., Д. и другие сами дали мне несколько тысяч пудов муки, которые я и отослал в горные станицы.

      Отряд не имел только офицеров. Был с самого начала сотник Фендриков, но вскоре был убит на разведке, когда он остановил линейку с большевицкими комиссарами ночью на дороге из станицы Курджинской в станицу Дагестанскую и стал, нагнувшись с коня, их обыскивать. Вскоре, пробившись через широкий кордон большевиков с 50 конными казаками станицы К. через лесную чащу, наколов многим лошадям глаза, пробрался ко мне есаул Кротов. Необходимо отметить, что станица Тульская, ближайшая к Майкопу и расположенная на равнине, в это время, под начальством полковника Налетова и есаула Тураева, сама вела упорную борьбу с большевиками, как со стороны Майкопа, так и у себя внутри с иногородними, а я еще не мог оказать им никакой поддержки, хотя уже и держал с ней связь. Подхорунжий этой ст. Иван Титович Галетин, служивший старшим лесным объездчиком Верхней — Белореченской лесной дачи, также вместе со своими и еще другими четырьмя лесничими дач: Махошевской, Царской и Нижней Белореченской, предприняли объезд и проверку потомственных казачьих наделов в горные части отдела и сильно меня рекламировали. В ст. Г. и К., низовых и равнинных, также собрались конные отряды до 300 коней каждый, но большевики во время об этом узнали и ко мне не пропустили.

      Из станицы К. с большим риском все же ко мне пробрались 5—6 стариков во главе с вахмистром артиллерии Даниловым, бывшим долгое время атаманом станицы. Человек этот оказал мне большие услуги, так как я поручил ему ведение всей отчетности продовольствия, доставляемого в отряд, а после и в составе комиссии по составлению описи и хранению всего захваченного в Майкопе имущества у большевиков. Все это после прибытия атамана отдела в освобожденный мною Майкоп, вместе с описями было сдано ему. Прочие старики составили мою личную охрану и с винтовками в руках даже ночью, когда я спал, меня охраняли, стоя попарно надо мной.

      Я вошел в связь с начальником Грузинского отряда ген. Мазниевым, стоявшим в Туапсе, и командиром 8-ого пластунского батальона полковником Колесниковым, составившим свой батальон из казаков Майкопского отдела, бежавших в Туапсе от большевицкой мобилизации. От Мазниева я получил 150 винтовок и два пулемета Максима и 45 тысяч патронов, а второму написал, чтобы он немедленно шел ко мне на присоединение. Он вошел целиком в мою бригаду уже после очищения Майкопа. У него оказалось много офицеров и даже военных врачей.

      Еще раньше из Туапсе пришли ко мне попавших в Армению 10 офицеров, во главе с полковником Ефремовым. Офицеры были весьма дельные, но между ними был только один казак Константин Несмашный и казаки сначала отнеслись к ним весьма недоверчиво. Понадобился весь мой авторитет, чтобы они их приняли как начальников. Есаулы Томилин и Пугачев и сейчас в Сербии.

      Дело пошло на лад, и я пододвинулся и навис над Майкопом. Большевики были в панике. На ночь весь гарнизон был у них под ружьем. Между прочим, я получил письмо от жены из Майкопа, где она весьма спокойно писала мне, что ее не трогают и чтобы я оставил свою затею и вернулся в Майкоп, что большевики обещают мне высокий пост и т. д. Это письмо продиктовали ей комиссары, а принес его мне лично знакомый офицер, который остался у меня до конца, боясь возвращаться в Майкоп. Вскоре я узнал о движении по горной полосе добровольцев. Моя разведка столкнулась с ними в ст. Казанской. Моих узнали по белой ленте на папахах с надписью «Геймановцы». А у добровольцев были тоже казаки и даже много нашего отдела. Я послал к Покровскому Данилова для связи и осведомления о моем намерении взять на этих днях Майкоп, но просил дать мне две пушки. Покровский прислал мне два орудия и 300 патронов к ним. Его движение и мое наседание на Майкоп заставили большевиков уходить, и однажды ночью я получил донесение от разведчиков, что они перешли уже р. Белую. Я приказал всем двигаться в Майкоп. Покровского сильно задержал 5-ти тысячный отряд большевиков, двигавшихся в это время из Туапсе на ст. Апшеронскую в моем районе, но наткнувшись на моих партизан, отряд этот свернул на ст. Пшехскую, наткнулся на Покровского и уже через ст. Келермесскую на Дондуковскую — сильно пощипанный Покровским и, отдав на хуторе Кубанском 150 повозок с женщинами и детьми и награбленным добром моим партизанам, все же ушел на Лабу. Это была часть сил большевиков, бежавших по берегу Черного моря до Туапсе, где их заставил повернуть на Майкоп ген. Мазниев с грузинами.

      В тот же день я лично въехал в город. Я еще раньше послал в город прокламацию к жителям, где писал, что я никого не буду трогать, кроме главарей большевицких, и чтобы город не оказывал мне при взятии его никакого сопротивления, так как я сам Майкопец, имею свой дом и там же семья моя. Весь город собрался меня встречать на улице, где идет главный въезд из-за речки Белой, но я, проехав мост, повернул в другую, и поехал домой к семье.

      Семью мою Майкопцы спрятали каждого порознь, и я их никого в доме не застал; все же имущество в доме до чайной ложки и детской рубашки было разграблено. В тот же день в город со стороны стан. Ханской вошел один казачий полк полковника Малевского. Вот и все.

      Я опустил множество случаев, иногда комичных, иногда и жутких, вроде описанного в «Вольном Казачестве» 48: «Героическая девушка». Или как я один на один, уйдя украдкой от своего отряда ночью на мельницу Гыкачева близ стан. Курджинской, подслушивал совещание большевицких воевод (Это так рассказывали казаки, в сущности, дело было совсем не так страшно, а гораздо проще) одного из Майкопа, а другого из ст. Нефтяной, где он командовал батальоном, в тылу у меня, а через два дня есаул Кротов со своими 50 конными казаками выгнал его оттуда. И многое другое. Однако скажу, что часто вещи кажутся большими до тех пор, пока к ним не подойдешь близко.




      Гейман А.А. «Бои в районе г. Ардагана в декабре 1914 г.»

      Развивая свою Кавказскую операцию в декабре 1914 г., турки, конечно, не могли ограничиться только овладением считавшегося недоступным зимой Саганлукского перевала и направлением на Саракамыш, Карс и Тифлис. И действительно, одновременно с этой главной операцией, они развили еще наступление в долину реки Чороха и, выставив заслон на Батум, повели энергичное наступление на Ардаган, учитывая, что при успехе, дальнейшее наступление на Ахалцых, Ахалкалаки, Боржом и Тифлис значительно облегчит им выполнение главной задачи, отрезая от Батума и отдавая в их руки долину реки Куры и Риона, весьма богатых, с пролегавшей по ним единственной железной дорогой к Черному морю.

      Саракамышские бои, хотя частично, но получили свое освещение в печати, между тем, как Ардаганские, кажется, нигде еще не описаны. И вот, как участник этих боев, несмотря на то, что с того времени прошло 16 лет (но живы еще другие участники этих боев, могущие внести поправки и дополнения), я решился на память описать эти события.

      Части 3-й Кубанской пластунской бригады, тотчас по сформировании, по объявлении войны и мобилизации, были поставлены по линии железной дороги Ростов-Баладжары и далее — Тифлис-Батум, для охраны ее, когда в ноябре спешно были сняты и двинуты частью на осажденный турками Батум, частью на Ардаган, и в конце ноября туда прибыли 13, 14 и 16 пластунские батальоны (с командирами — Войск, старш. Марченок, Гейман и Захаров). В состав этого отряда, прибыли в то же время 3-й Екатеринодарский полк (В. старш. Фесько), ополченская дружина и две Кавказских гренадерских батареи (капитаны Арвантаки и Толмачев), кроме того из Батумской бригады пограничной стражи, оторвавшаяся при наступлении на Артвин и долину реки Чороха, сотня: 50 конных и 50 пеших при двух офицерах. Как пластуны, так и конный полк, были третьеочередные части, из казаков, уже десять лет не бывших в строю. Они еще не закончили и формирования при мобилизации, так например, их пулеметные команды прибыли уже после Ардаганских боев. Много дефектов было в обозах и в санитарном снабжении. Главный же их недостаток — большой некомплект офицеров. В 14 батальоне, например, было на лицо всего шесть офицеров. Ополченская дружина и вовсе не походила на воинскую часть и принесла только много хлопот и внесла много беспорядков. Только две батареи, да сотня пограничной бригады были вполне строевые части и во всех боях, под командой своих доблестных командиров стойко держались плечо к плечу со стариками бородачами-пластунами, как увидим далее, вместе с ними одним орудийным и ружейным огнем отбили наступление десяти турецких батальонов и наложили две тысячи убитых и раненых (все замерзли) только за один день боя за Ардаган.

      Отряд этот был вверен генералу майору Гениху (из отставных). Начальником штаба был генерального штаба капитан Иванов. Едва отряд этот прибыл и разместился в Ардагане и окрестных турецких селах, как получилось донесение, что турки, взяв Артвин — двигаются на Яланусчанский перевал к Ардагану, а уже второго декабря 14 пл. батальон занял этот перевал (40 верст от Ардагана). В то же время 13 батальон занял перевал северный, на пути в Лазистан; 16 батальон пододвинут в с. Кинзотоман.

      Все остальное оставлено было в Ардагане. Яланусчанский перевал считает что-то около 9000 футов над уровнем моря. Он полого спускается к Ардагану и весьма круто к Артвину. Фланги его легко обойти, но глубокий снег, доходивший до изоляторов на телеграфных столбах, не позволял этих обходов ни туркам ни нам, да и вообще исключал всякую возможность маневрирования. Морозы держались до 20—30 градусов. Это и дало возможность удерживать этот перевал одним пластунским батальоном, против 3—4 турецких, сюда направленных, в течение 10 дней.

      Уже 4 декабря завязалась первая перестрелка. Были раненые и убитые с обеих сторон, но все покушения наступающих турок были отбиты одним ружейным огнем. Быстро вспомнили старики пластуны старую выучку — толково вели огонь и стойко держались. Турки, наделав нечто вроде канадских лыж из древесной коры, заходили все небольшими группами нам во фланг, но наши пули их быстро сбивали. Зигзаги шоссе по крутому боковому скату были совершенно засыпаны снегом, и найти их было невозможно, а вне его выемки двигаться никак было нельзя.

      Желание же сбить турок хотя бы в одном месте было превеликое. И вот додумались: собрали большой гурт скота и, надеясь на его инстинкт, одна сотня погнала его по шоссе к туркам, сама укрываясь за ним, но турки сообразили в чем дело, и как только стадо пробилось-таки к ним, разыскав шоссе, они открыли сильный огонь по голове стада и оно шарахнулось с ревом назад, сметая пластунов.

      Вскоре удалось подвести две полевых пушки, что значительно усилило фронт, а попытка турок подтянуть и свое горное орудие этими же пушками была сбита. После уже мы нашли в снегу убитого катэра и тело пушки, на котором оно было навьючено. Сбил это орудие капитан Толмачев — командир батареи, командуя стрельбой из своих пушек лично.

      Мы с часу на час готовились перейти в наступление, несмотря ни на что сбить турок с перевалов вниз, где на несколько верст они были бы под нашим огнем. Но 14 декабря, командир 14 батальона получил приказ от начальника отряда: Ночью, скрытно от турок снять батальон и к утру прибыть с ним в Ардаган (40 верст), имея в виду, что северный перевал, который держал 13 батальон, уже занят турками и 14 поэтому может быть отрезан от Ардагана. Скрыв причину отхода от чинов батальона, командир батальона приказал: с наступлением темноты разобрать пушки, поставить их на полозья и под прикрытием резервной сотни, спустить их в с. Кинзотоман, где пересадить их на лафеты и вместе с кухнями и патронными двуколками ожидать подхода батальона, имея наблюдение в сторону Ардагана и Северного перевала. В одиннадцать часов ночи, разложив в стрелковых окопах обычные костры, батальон снялся с позиции и по единственной намятой в глубоком снегу дороге вытянулся и отошел к Кинзотоману к рассвету. Здесь, покормив людей горячей пищей, еще до рассвета двинулся на Ардаган. Необходимо было выиграть время, оторвавшись от гор, выйти из узкого ущелья и к восходу солнца дойти до греческого селения на равнину, где можно было развернуться и принять бой и с головы и с тыла, если турки заметили отход и погонятся за нами. Но турки не гнались, Уже около полудня, подходя к селу Кичу Джендженрой, в пяти шести верстах от Ардагана было получено от генерала Гениха извещение, что в Ардагане ополченская дружина разбила винные склады, перепилась и бесчинствует, а сотня пограничников с ними справиться не может. Остановив отряд, командир 14 батальона, объяснив всем положение, взял и получил от казаков слово, что в такой тревожный час, когда уже завтра придется драться с превосходными силами врага, не на живот, а на смерть, они не допустят бесчинства и жестоко сократят нарушителей порядка. Прибыли и квартирьеры — пограничники, они также подтвердили, что положение в городе серьезно, так как 13 и 16 батальоны заняты укреплением города, а пограничников очень мало. Командир батальона приказал — расходиться по квартирам частями не менее взвода, а по толпе пьяных бунтовщиков, где только заметят, без предупреждения открывать огонь залпами. После двух-трех залпов пьяные дружины разбежались, а батальон спокойно занял свой квартирный район в городе.

      Ардаган — небольшой город. Весь из камня и глины. Население на половину турецкое. Расположен в котловине, верст 6-10 поперечником. Однако, численность отряда не позволяла вынести не только оборону его за город в окрестные села, но людей не хватило даже, чтобы занять его прочно и по периферии. Поэтому решено было приспособить спешно выдвинутые дома так, что они могли дать перекрестный огонь и фланировать подступы, хотя бы и на близких дистанциях, а впереди, шагах в 100—150 насыпать из снега закрытия для цепи, но так, чтобы походило на то, что стрельба идет из крайних домов. Артиллерия заняла закрытые позиции в городе. Так прошло все 15 декабря. Рано утром 16 декабря по дороге из Ольты показался вдруг сомкнутый взвод с ехавшим сбоку верховым. Две сотни 14 батальона (есаул Яценко И.) уже были размещены в приготовленных окопах. Пластуны уже успели сжиться со своим начальством за время двух недель и почувствовать к нему доверие. Только что казаки увидели эту группу, сейчас же послышались голоса: «К командиру батальона: «Дайте прицел». Руководствуясь числом телеграфных столбов по шоссе от нас до группы турок, командир батальона дал прицел 12 и приказал сотне есаула Яценко дать поверочный залп, коим сейчас же конный турок был сбит с лошади. Группа турок быстро рассыпалась и залегла. Видно было, как понесли и раненых по турецкому способу — на спине. Так начался и завязался бой, разгоревшийся по всей линии обороны и наступления.

      Турки, видимо, полагали, что стрельба идет из домов города, так как все время пули давали перелет и бились в стены этих домов. Турки дальше уже весь день не продвинулись ни на шаг. Очевидно, они совершали какой-то нам невидимый маневр. И действительно, с наблюдательного пункта капитана Арвантаки и командира 14 батальона открылась вдруг картина: три батальона турок, прикрываясь рядом холмов, по долине, совершали обход в тыл Ардагана. Несмотря на глубокий снег и большой мороз турки необычайно толково, с полным знанием дела и разведочными ротами и взводами совершали этот фланговый марш, последовательно выставляя заслоны на холмах в сторону города. Пластуны 14 и 13 батальонов приковали турок к месту против своего фронта и поэтому, донеся о виденном начальнику отряда, командир 14 батальона перенес огонь батареи Арвантаки на обходящие колоны.

      Стройный, приведший нас в восторг обход этот показывал нам, что мы имели дело с прекрасно обученным и серьезным противником. Это были части 8 дивизии, стоявшие до войны в Константинополе, а командовал ею немецкий генерал, раненый в живот в этом же бою.

      Турки установили на Ольтинском шоссе два горных орудия и очень быстро нащупали нашу батарею. Бой разгорался. Наскучив огневым боем, командир одной из сотен 16 батальона решил сбить выставленный против него заслон штыками. Оставив кладбищенскую ограду и подняв сотню, повел ее в атаку, но тотчас же был сражен двумя пулями в живот и грудь. Так погиб доблестный есаул Аркадий Иванович Селютин, непризнавший оборонительного боя без маневрирования несмотря даже на глубокий снег.

      Вечерело. Турки на наших глазах несли огромные потери. У офицеров и казаков появилась твердая уверенность, что турки Ардаган не возьмут. Завтра же это сделать уже будет не с кем. Так хорошо задуманный и блестяще выполняемый маневр их не был соображен с обстановкой. (Когда мы все же оставили на три дня Ардаган, турки собрали своих убитых и раненых и разложили их на площади. Были даже легкораненые, но замерзшие; их мы насчитали более двух тысяч). И к ночи турки свой маневр не выполнили.

      Часа в четыре дня командир 14 батальона был вызван к начальнику отряда. На вопрос: как дела, был дан ответ — что по очереди снимая взводы, удалось накормить людей горячей пищей. Настроение прекрасное и что если турки не взяли нас днем, то ночью, скорее всего, перемерзнут и останутся в снегу, но до нас не дойдут.

      Генерал Гених при нем же телеграфировал в Тифлис: «Замыкаюсь в кольцо, прошу выручить». Получен был через полчаса ответ: «Держитесь, завтра к вам на выручку пойдет Сибирская казачья бригада». Успокоенный, командир 14 батальона отправился на свое место. Не прошло и получаса, как подъехал к нему начальник штаба полковник Иванов и официально доложил: «Войск, старш., вы — начальник Ардаганского отряда». «Каким образом? А генерал?» — «Его нет, он или убит или в плену у курдов». Узнав, что на шоссе Ардаган-Ахалцых появилась курдская конница, генерал Гених схватив 16 батальон, стоявший в резерве, и коноводов спешенных Екатеринодарцев, а также батарею Толмачева и ускакал с ними из Ардагана.

      13 батальон отступает, но не через город, а горами и как бы его в снегах не постигла та же участь, что и турок. Раненые вывозятся на порожних повозках обоза; их более трехсот человек. Склады патронов и продовольствия по приказанию начальника отряда подожжены. Остается всего гарнизона 14 батальон, да пограничники и одна сотня 15 батальона. Как только доложили, что раненые вывезены и склады патронов со страшными взрывами и треском начали гореть, командир 14 батальона решил снять цепь и батарею и вывести их за город, где все еще сделал попытку задержаться до света, но кухни, и особенно патронные двуколки также были увлечены общим отходом обозов, а у людей оставалось всего по 15—20 патронов. Это обстоятельство изменило решение и, стянув свои части и проверив, батальон и бывшая при нем батарея вытянулись в походную колонну. Оттянув одну сотню в тыловую заставу, а всю артиллерию и повозки с раненными продвинув в голову, колонна медленно двинулась из горящего Ардагана.

      Между тем генерал Гених, отскакав с батареей и коноводами верст 5—-6, развернул на возвышенности батарею и, завидев или заслышав при лунной тихой ночи какое-то движение из Ардагана, дал наугад залп из всех шести орудий Толмачева и понесся далее. Это была колонна непоспевшего за ним 16 батальона. К счастью, залп этот не причинил им никакого вреда. Генерал Гених остановился только в селе Зурзунь, в тридцати верстах от Ардагана. К этому времени туда уже прибыла доблестная Сибирская казачья бригада с генералом Калитиным, героем еще Скобелевских времен. Мы встретили эту бригаду рано утром 17 декабря, когда она спешила в Ардаган.

      Через два дня наши пластуны в селе Зурзунь отогрелись, отдохнули и подтянулись, и подошли опять к Ардагану. Сибирцы уже в это время зашли в тыл туркам и в капусту рубили все, что из Ардагана пыталось выйти. Соединившись с ними, под общей командой генерала Калитина, мы снова взяли Ардагана, причем, кажется, от 9 батальонов турок, кроме восьмисот пленных, ничего больше не осталось.

      Бои эти имели огромное значение на дух турок. Теми же пластунами с помощью еще частей приморского отряда генерала Ляхова (тоже пластуны) уже через месяц турки были выбиты из долины реки Чороха, отброшены за нашу с ними границу и уже до конца войны не пытались предпринимать здесь какие либо активные действия.

      Не будем судить мертвых. Не будем повторять старых истин, что сильный волею начальник с полками наспех сформированными может творить великие дела. Однако, нельзя умолчать и не подчеркнуть и того обстоятельства, что казаки уже 10 и больше лет не бывшие в строю, а занимавшиеся мирным трудом у себя в станицах, третьеочередные, хотя и далеко им до пластунов 2-ой бригады г. Гулыги, а особенно 1-ой г. Пржевальского, доведенных перед войной до высокой степени совершенства обучения и воспитания, все же сразу нашли себя, сразу же спаялись в грозные боевые части и не посрамили в жестоких боях с врагом славы родного Войска. Вечная память убитым и умершим героям и неувядаемая слава живым пластунам. Да живите Вы долгие века в благодарной памяти родимой матери нашей — Вольной Кубани, а живые — храните героический дух дедов и отцов ваших, несмотря ни на какие переживания и страдания.




      Гейман А.А. «Пластуны в Великую войну. (Эпизоды)»

      Собственно говоря, это были ударные части. Их было две бригады, без одного батальона, всего одиннадцать батальонов (1-й батальон был оставлен сначала на Турецком фронте в приморском отряде генерала Ляхова). Все остальные, тотчас же после геройских Саракамышских боев, сведенные в сводную пластунскую дивизию под начальством доблестного генерала Г-ги, были переброшены сначала в Севастополь, где уже практиковались посадке на суда для предполагаемого десанта на Константинополь, но потом, когда идея эта была оставлена, участвовали в наступлении на Львов и Перемышль, бились на реке Сане и после общего отхода и перехода на позиционную войну, имели на Юго-Западном и Западном фронтах свой боевой участок и часто употреблялись для прорыва фронта противника, или наоборот, если он прорывал наш фронт где-нибудь, они посылались для восстановления положения.

      Для этого, обычно, пластунов снимали с их фронта, отводили несколько в тыл, сажали на грузовые автомобили и в одну ночь доставляли верст за сто по новому назначению, высаживали, бросали в бой и, по выполнении задачи, уже походным порядком отводили опять на свой позиционный участок. Бывало и так, что лишь только пластуны, по грязи и в дождь свершали этот свой походный марш, как снова подаются автомобили и их везут на новый бой, на новую задачу. Много, таким образом, пластуны переменили корпусов, в состав которых на короткое время обычно входили и вот, однажды, вошли в состав одного из конных корпусов генерала К-а. Предстояло овладеть сильно укрепленной высотой 393 (кажется так). Сближение с противником и подход к этой позиции предполагалось произвести ночью, а с рассветом приказано было начать самый бой. Однако, по каким-то соображениям, или недоразумениям высшего штаба, пластуны в полной боевой готовности простояли в лесу всю ночь, а с рассветом приказано было идти в наступление по совершенно открытой местности.

      Не смутило пластунов и это обстоятельство. Спокойно и уверенно они под сильным огнем противника, подошли к проволокам, местами в двенадцать рядов, по своему способу забросали ее бурками и взяли высоту, прошли до артиллерийской коновязи, которую австрийцы в поспешном отступлении оставили вместе с лошадьми, когда было получено приказание отойти назад, в лес, с которого было начато наступление.

      Как известно, всякое отступление влечет за собою потери в несколько раз превышающие таковые при наступлении, т. к. применение к местности и использование закрытий почти исключается, но пластуны имеют еще один органический и природный обычай, весьма увеличивающий эти потери. Они никогда при отступлении не оставляют на поле боя своих раненых казаков и офицеров. Понятно, что когда раненого несут два и до четырех человек, получается группа, а австрийцы имели так много артиллерийских снарядов, что охотно открывали огонь и по таким группам. Чуть же пластуны отойдут и закрепятся на новой позиции, в первую же ночь найдут и повытаскают с поля сражения всех своих убитых, а там, в хозяйственной части батальона, их забьют в гроб и поездом отправят на Кубань, куда уже заранее, в управление отдела, послана телеграмма об их приеме. Опасен и убыточен был этот обычай пластунов, но начальство терпело, не решаясь трогать эту, как-никак величественную и трогательную казачью традицию. Не похвалят после и в станице, если оставить убитых в руках противника.

      Бой кончился, закрепились. К концу второго дня только удалось произвести точный подсчет убитых и раненых и числа оставшихся и израсходованных патронов, — всего того, что обычно после такого боя требовалось выполнять. Огневой бой так и не прекращался все эти дни. Прибыли и были распределены прибывшие с Кубани пополнения.

      На третий день командир корпуса объезжал тылы позиции. В свите были и вызванные для этого командиры батальонов. Ехали по просекам густого леса. Вдруг, впереди ехавшего в голове этой кавалькады графа, промелькнуло и спряталось в заросли что-то серое. «Стоп! Держи! Дезертир!..» закричал граф. Конвой быстро спешился и окружил спрятавшуюся фигуру.

      Ее вывели и поставили перед начальством. «Ты это куда же?! А! Говори!» грозно спросил начальник. Фигура стояла и смущенно молчала.

      «Что же ты молчишь, Луника, — узнал фигуру командир батальона. Куда это ты на самом деле?» — «На пэрэвьязочный иду, та оце напоровся на начальство, хотив по пластунськи нэпомитно черэз хмэрэчу пролизты, та оця культяпка проклята дуже мишае», отвечал казак, показывая на правую руку, которая от локтя до кисти в несколько слоев была обвязана полотнищем походной палатки, представляя из себя действительно какую-то бесформенную куклу.

      «А это что же у тебя?» спросил граф.

      «Та ось кысть рукы мэни одирвало, оце як наступалы на высоту 393».

      «Что же ты там сидел в сотне все эти три дня?»

      «Та звода никому було пэрэдать», отвечал взводный урядник Луника, «а сьогодня прыйшлы пополнение, и козакы, и урядныкы, и офицеры, ну командир сотни и прыказалы мэни сдать звод новому, а мэни иты на пэрэвьязочный пункт. Я и йшов, а як побачив вэлыкэ начальство, стало мэни совисно, що нэ в форми та в грязюци, ну я и шмыгнув у хмэрэчу».

      «Казаки всегда затаивают болезни в мирное время, а в отчетностях после боев всегда число убитых и раненых показывают меньше действительного», сказал начальник штаба. «Может быть оно и так, только вот во всем мире не найти вам равного нашим казачьим войскам, а если найдете, так я вам в ноги поклонюсь», с горечью подумал командир батальона, уверенный, что корпусной непременно тут же поздравит Лунику с Георгиевским крестом. А он молча проехал дальше.

      II. Обмен гостинцами

      По четыре и более месяца сидели пластуны в окопах на Галицийском фронте во время позиционной войны. Окопы противника в 400—600 шагах. Ни одна ночь не проходила без того, чтобы каждая сотня не высылала свою разведку к заграждениям австрийцев, — то для захвата часовых, - то для снятия рядов проволочки, чтобы знать какая она, а то просто так, для развлечения.

      Ночью всегда неумолчно трещал ружейный и пулеметный огонь из австрийских окопов, и местность между окопами ярко освещалась ракетами. Пластуны же никогда не стреляли без надобности, а ракет и вовсе не имели.

      Неподвижность и безделье были особенно досадны днем. Отражалось это и на здоровье казаков.

      Были и «разнообразия». Вот вылезет на австрийском окопе огромный солдат и кричит к нам: «Эй, казаки, идите к нам, у вас патронов нету!» А из наших окопов сейчас же посылается ответ: «Ну, так що?.. Патроны нам скоро пидвэзуть. А от у вас хлиба нэма и вам його нэ пидвэзуть, бо у вас його и бэз вийны нэ було».

      Часто командиры батальонов посещали стоящие сзади батареи, обменивались перспективными съемками, намечали цели одними номерами, а с наблюдательного пункта осматривали в прекрасные цейсовские дальномеры тылы позиции. Однажды как то один из командиров увидел, что из австрийских окопов вышли два солдата, неся огромную, по-видимому тяжело нагруженную корзину. Они донесли ее до середины разделявшего враждебные окопы пространства, поставили ее и ушли в свои окопы. Тот час из наших окопов вышли дни пластуна. Они подошли к корзине, взялись и понесли к себе. Приметив хорошенько сотенный участок позиции, на котором произошло это, командир батальона спросил у командира сотни объяснение.

      «Что поделаешь, господин полковник, отвечал тот. Однообразие, бездеятельность и неподвижность стали утомлять людей. Ночные разведки уже перестали действовать на нервы. От всего этого, да еще при изобилии хлеба и сытости пищи у казаков даже желудки стали слабо варить. Вот как-то австрийцы вынесли корзину, полную бутылок разных вин, коньяка и спирта. Казаки, конечно, тотчас же взяли ее к себе, доложили мне, а в обмен за это мы набили эту корзину остатками хлеба и отнесли ее на условленное место. Видно, очень это понравилось австрийцам, — каждое утро у нас и происходит этот обмен. Я все это взял к себе и даю сотне по стаканчику вина или по рюмке спирта или коньяка и замечаю, что это хорошо помогает. И люди как-то веселее выглядят и с желудками лучше. Так и доктор наш находит. А доложить об этом Вам, как-то все не приходилось, не находил случая».

      III. Два Рождества

      В австрийских окопах встреча Рождества. Едва наступила ночь, тихая и темная, у них в окопах слышится музыка, где торжественная, где и веселая. Против обыкновения, с их стороны ни одного выстрела. Долго, молча, терпели это пластуны.

      «Гаврыло, просы ты!» — «Hи, иды ты!» — «Ну, що там такэ?» услыхал их урядник Хижняк. «Дозвольтэ, г. уряднык, до окonив австрийськых пидповзты, дуже цикаво, що воны там роблять. Та може якоюсь и музыкою розживэмось, дывиться, як шпарять, а у нас ничогисинько нэма..,» — «Пидождить, ось спытаю к-ра сотни, то я и сам з вамы пиду».

      Четыре пластуна, с урядником Хижняком во главе, через полчаса пошли к неприятелю. Снять замечтавшегося часового из его ямы, обнесенной проволокой и выдвинутой за 50 саж. вперед окопов, не составляло труда. Потом, связавши и заткнувши рот пленнику, группа поползла к самым окопам. Австрийцы веселились, как вдруг четыре ручных гранаты лопнули в самой середине веселой компании, а с бруствера влетели четыре черта. Кто еще из них уцелел, замерли от страха. А пластуны схватили гармошку и скрипку и исчезли во тьме.

      Отошли двести шагов. «А ну, покажить, що Бог послав». Оказались: у одного лады и верхняя доска с гармошки, а у другого гриф от скрипки с колками и струнами. «Оце так добыча, 6иcoви нэвиры и взять ничого до дила нэ зумилы»... бурчал Хижняк. «Ще добре, що хоч часового зняли»...

      Через две недели наступило наше Рождество. С Кубани, где старики, а где и наши бесстрашные казачки привезли казакам гостинцы целыми вагонами. Сало и «бурсачки», этот исконный походный «консерв» казачий, копченых и соленых гусей, уток, колбасы. Все это еще днем доставили в окопы. Пришли туда старики и жены. Только что смерилось, не успели казаки и лба перекрестить да сесть разговляться, как вот тебе, очередь за очередью, полетели в наши окопы артиллерийские снаряды, затем еще и еще, по всем окопам началась канонада. «Господы Иcycэ, маты прэсвята Богородыця!» крестились бабы... Отомстили австрийцы нам и испортили Рождественскую ночь, хотя, слава Богу, обошлось это без потерь для нас.

      «Ну, что, казачки, понюхали пороху?» — «У-у-у, родимец их забей... да как вы тут живете, в страсти такой», отвечали весело те. «А вы нам отпустите мужьев наших в обозы, а завтра мы и домой, нехай они сами тут свое дело делают, а у нас дома свое дело, дети, хозяйство, а тут еще тебе глаза пушками повыбьют или такую шишку набьют, что и домой не довезешь», шутили бабы с командиром сотни...



      Гейман А.А. «И простой гусь повредить может. (Святочный рассказ)»

      В городе всякий затруднился бы сказать, что собственно связывало этих двух, так не сходных людей... Василий Александрович Веслов был шт. капитан и командир роты в местном пехотном полку. Он был высокого роста, но весьма тонкий и необычайно подвижной. Был недурен собою, носил большие вьющиеся полосы, усы и небольшую черную бородку. Любил хорошо одеться, и далеко не чужд был и дамского общества; будучи холост и от роду всего 35 лет, он не пропускал ни одной вечеринки, а тем более танцевального вечера в офицерском собрании. Был большой весельчак между офицерами и очень хорошо и увлекательно рассказывал, однако при этом так увлекался, что его и без того громкий голос был слышен далеко, а руки его, длиннейшие руки, так при этом жестикулировали, так отчаянно махали и кружились вокруг всего тела и головы, что вскоре ему приложили приятели кличку «ветряк». Большое сходство с ветряной мельницей имел Василий Александрович, когда рассказывал.

      Другой приятель служил в казачьем полку, здесь же в городе. Был всего двадцатилетним хорунжим. Все свободное время проводил или в седле, ездя своих двух лошадей, или на охоте и в собрании появлялся всего на час, два, чтобы только показаться, представиться старшим, расшаркаться с дамами и незаметно уйти домой. Охота сама по себе, да и еще одно обстоятельство тянуло его из города: в 20 верстах от города в станице К. жила вся родня Александра Александровича (так звали хорунжего) — множество сестер и сестренок, с которыми он еще с детства был дружен. Насладившись, обыкновенно, охотой на речонке Уль (как раз на полдороге от станицы), заросшей хворостом, терном и камышом, да бурьяном но берегам, Александр Александрович к вечеру доходил до станицы, сдавал набитых на охоте фазанов, уток и куропаток теткам на кухню, а нашутившись и назабавившись с веселыми барышнями и подростками, брал или своих или станичных лошадей и еще часам к десяти вечера поспевал часа на два и в собрание.

      Однако, несмотря на все эти привычки и вкусы, столь различные, оба приятеля жили на одной квартире, были большие друзья и никогда не упускали случая оказать один другому какую-нибудь, хотя бы и незначительную, любезность.

      Случилось как-то, что Василий Александрович вдруг заявил, что и он едет на охоту. Часа в 3 утра едва добудился Александр Александрович своего старшего приятеля, запрягли дроги, которые и держал для охоты хорунжий, и поехали. Лошадь была взята лишь месяц из табуна и плохо поддавалась управлению, ехали потому долго и непривычного и любившего поспать в праздник Веслова, к 5 часам, когда сентябрьское солнце уже выползло и заблистало ярко на прохладном небе, совсем развезло. А когда Александр Александрович распряг лошадь, снял хомут и на длинном аркане привязал ее к дрогам, чтобы конь попасся вдоволь густой, нетронутой травой, Василий Александрович, также неожиданно, сладко потягиваясь и зевая, заявил, что уж лучше он поспит часок другой под дрогами, а потом и наверстает на охоте. Сказал и сейчас же улегся под дрогами на разостланной бурке. Его молодой приятель свистнул собаку и скрылся в кустах и бурьянах.

      Увлекся наш молодой охотник; вот уже часа три, как бродит он по бурьянам и тернам. Дичи в этих мало посещаемых после уборки сена местах водилось множество. Фазаны и куропатки с раннего утра выходят на покосы и жнивья, где находят обильную пищу, а, утолив голод, все прячутся в зарослях по берегам Ульки и нужно, чтобы собака была очень опытна, так как фазан, например, еще издали заслышав шум и треск, производимый собакой и охотником, сначала быстро и далеко бежит, а потом прячется в такие «крепи», что его с большим трудом можно выгнать оттуда и поднять влет, да и не всегда к нему и собака может в эти крепи и колючки пролезть; а куропатки, собравшиеся в большие стайки, так наследят в бурьянах, что положительно сбивают и опытную собаку с толку и сильно ее горячат. Однако много уже добыл хорунжий и фазанов и куропаток и уже поглядывал на сильно утомленную собаку, подумывая кончить охоту, да и дроги были не далеко...

      Вдруг со стороны дрог раздался выстрел. «Что бы такое мог там стрелять наш «ветряк» — подумал хорунжий, — ведь там у самой дороги и воробья не найдешь». Александр Александрович выбрался из зарослей и направился к дрогам. Вот уже и их видно, и лошадь мирно пасется не далеко от них. Но, что — это? Веслов не один, он что-то сильно жестикулирует своими длинными руками, а около него стоит еще какая-то фигура. Интересно!.. Часа три спал под дрогами Веслов, но поднявшееся солнышко заглянуло к нему под дроги и выгнало его оттуда. Ну, так нужно сходить к ручью и умыться — и наш ленивец направился к воде. Только что приблизился, как увидел, что на берегу сидит большой серый гусь. Василий Александрович мгновенно сбегал за ружьем, подкрался и выстрелил.

      Гусь закричал, бросился на противоположный берег ручья и заковылял к кустам на раненных ногах, волоча по земле одно перебитое крыло. Но, не зевал и наш «Немврод»: раздвинув свои длиннейшие ноги, он сразу очутился около гуся, бросил на землю ружье и, наступив на шею гуся держа его за обе ноги, Веслов силился задушить свою добычу, которая крыльями сильно била по его, но гам, а кровью из ран обильно орошала его еще новые брюки и китель. Столб пыли обозначал место этого единоборства, пока гусь беспомощно не растянулся у ног победителя. «Готов!» — воскликнул радостно Василий Александрович, сняв фуражку и вытирая грязный пот со лба.

      — Ваше благородие! — раздался вдруг из кустов спокойный и уверенный голос и перед нашим охотником предстал старый, бородатый казак в сильно потертой папахе и потрепанном бешмете, — а за што вы гуся моего убили?

      — Как твоего, а зачем он здесь... — удивился наконец смущенный охотник.

      — Так точно мой, я пасу его вот тут.

      — А... ну, так бери, когда твой...

      — Взять возьмем, а только гусь этот денег стоит.

      — Ну, на тебе 30 копеек, — полез в карман Веслов.

      — Никак невозможно, гусь этот пять рублей стоит, гусь этот заводской, я его в Екатеринодаре на выставке на завод купил.

      Надо заметить, в те поры за пять рублей у нас в станице можно было купить годовалого бычка, или телушку, а в Екатеринодаре казак никогда не был, да еще на выставке, а вероятно слышал, что вот, мол, люди и до птичьих выставок додумались...

      — Ну, брат, пять я тебе не дам, а вот хочешь три рубля — бери и убирайся, — сказал Веслов и направился к дрогам, но казак не сдавался, а взвалив гуся на плечо, пошел за ним следом. Приблизились к дрогам. Тут старик, всмотревшись внимательно в дроги, а потом и в лошадь, спросил:

      — А позвольте спросить, вы это с кем тут на охоте?

      Веслов назвал.

      — То-то я вижу, что лошадь как будто наша, а хорунжего мы знаем, это наш станичник. Ну, так уж если такое дело, пожалуйте трешку и кушайте гуська на здоровье, гуси сейчас жирные.

      Как не был Василий Александрович разгорячен этой ссорой, а все же сообразил, что если старик сразу уступил, то дело тут что-то не чисто. — Нет, брат! И трешки не дам, а вот тебе рубль, забирай своего гуся и ступай своей дорогой.

      Но тут из кустов неожиданно появился и хорунжий, до того незамеченный спорящими. Веслов с горячностью и обычными размахиваниями рук стал объяснять ему все, что произошло. Александр Александрович перевел глаза на казака и тот час же узнал его.

      — К-аа-к? Твой гусь, да и еще заводской, у тебя?.. У Лапандина?! Да у тебя, брат, не то, что гуси, а и воробьи под крышей уже не живут. Ах ты, брат... и как тебе не стыдно... а?

      — Виноват, ваше благородие... Ну, прощевайте, с Богом!

      И старая лисица заковылял в станицу, колокольня которой виднелась всего верстах в пяти.

      А дело было так: В конце лета, когда хлеба уберут, гуси огромными стадами с утра летят подбирать на загонах остатки, а вечером, также летом, возвращаются домой. Этот незадачливый гусь, вероятно, как-нибудь подколол крыло и не мог лететь домой со стадом и отправился поэтому «походным порядком». Шел всю ночь и, как видно, благополучно избежал многочисленных врагов своих — лисиц, хорьков, диких кошек и, конечно, в его гусиной голове не могла родиться мысль, что его подстрелит «заправский» охотник, приняв за дикого, когда их в этих местах никогда и не было. Конечно, и старик сразу сообразил, что это за охотник, который свойских гусей стреляет, и не упустил случая попользоваться.

      Очень зажиточный был хозяин когда-то старик Лапандин. Но справил одного за другим на службу трех сыновей, одного в гвардию, а двух других в конные полки и такой большой расход сразу посадил хозяина на мель. Гвардеец убился на джигитовке, другой сын остался на сверхсрочной и выписал к себе жену, две другие снохи разбежались, старик и совсем пропал. Хозяйство дало трещину и расползлось. Сам он начал попивать и у него, действительно, и крыши на хате и сарае давно прогнили до того, что и воробьи избегали в них гнезда устраивать.

      На этот раз, вероятно, ходил старик на Церковные хутора к приятелям выпивать, когда наткнулся на случай с гусем и в его хитрой голове сразу созрел план поживиться и заработать на похмелье.

      — Ну, дело кончено, — заявил Александр Александрович, — вот я вам запрягу лошадь, берите своего гуся и езжайте домой в город, а я пешком пойду в станицу, а вечером приеду. Обещал сестрам в это воскресенье непременно быть у них.

      — Н-е-е-т! — запротестовал Веслов, — покорно благодарю. Да на вашей лошади еще долго надо бы табунщикам ездить, а вы ее запрягаете. Да она меня куда-нибудь на чужую бакшу или неубранное просо затаскает. Тут вот с гусем, а там то еще и похуже что-нибудь случится. Ехать нам уж вместе; как приехали, так и ехать. И понесла же меня нелегкая на эту проклятую охоту. Больше никогда не поеду!..

      Делать было нечего. Поехали вместе. Как приехали, Веслов тот час же умылся, причесался, переоделся и побежал по знакомым, которых было променял на какую-то там охоту. Пылкий Веслов не удержался, конечно, и всем рассказал о случае на охоте.

      И вот, к названию «Ветряк», прибавилось еще и «Гусь», Это уже сильно огорчало бедного Василия Александровича, но так уже водится — если молодежь, что кому приложит, то так за несчастливцем это навсегда и останется. Однако, заметив, что эта новая прибавка сильно не нравится Веслову, общество употребляло ее очень осторожно, только в совершенно интимной среде и в его отсутствие.

      Веслов стал уже думать, что это словцо не привилось и забылось, да и в жизни его случилось нечто, что могло повернуть на другой курс всю его жизнь. Василий Александрович полюбил и сильно полюбил. Она была дочь одного из старых офицеров полка. Была очень мила и скромна и Василий Александрович уже, думал, что на свои чувства нашел и ответ такой же и там, где надеялся, и что было дороже всего в жизни.

      Подошли Рождественские святки. Общество веселилось в этот год, как никогда. Особенно наш незадачливый «Гусь». Всюду он был душою общества, и ни одна вечеринка не обходилась без нашего весельчака, ставшего от счастья еще живей.

      Водилось в то доброе старое время, что, несмотря на общую встречу нового года в офицерском собрании, в день нового года все мужчины, не глядя ни на какую погоду, все же делали визиты и поздравляли всех знакомых еще и на дому. Любезные хозяйки накрывали столы, как и на Пасху, и щедро вознаграждали визитеров за труд обильными закусками и напитками.

      Большое общество собралось за столом в доме барышни, пленившей сердце Василия Александровича, когда и он сам, оживленный и восторженный, пожаловал. Хозяйка и милая дочка пригласили всех к столу закусить «а ля фуршет».

      Веслов, сильно жестикулируя, оживленно и громко что-то всем рассказывал и не заметил, что ему барышня поднесла полную тарелку жирного янтарного гуся и поставила перед ним. Все слушали и с аппетитом ели, кроме него. И вот барышня, улучив момент, когда Веслов на минуту остановился, громко, среди общей тишины, решила обратить внимание рассказчика на закуску и вдруг вскричала:

      — Василий Александрович, а гусь!

      Взрыв хохота оглушил всех в столовой, но затем наступило тяжелое и неловкое молчание. Все уткнули носы в тарелки, а Веслов растерянно остановился, открыл рот, да так и остался с минуту. Затем бледный, как стена, встал из-за стола и, при гробовом молчании, вышел и уехал.

      И... прощай очарование. Прощай мечты... Все, конечно, и сам Веслов, сознавали всю неожиданность и случайность происшедшего, но дело оказалось навсегда загубленным.

      Бедный наш «Ветряк», «Гусь», уехал в отпуск, а затем и перевелся в другой полк. Так тяжело отозвалась на нем эта случайность...



      Гейман А.А. «Нагорный Дагестан»

      В дебрях Дагестана, в сердце дикой Аварии, на высоте 5,544 футов, приютилась бывшая крепость, а теперь укрепление Хунзах — штаб-квартира пластунского батальона. Хунзах, и вообще весь горный Дагестан, эта арена кровавой эпопеи Кавказской войны, производит столь сильное впечатление, что мне, уроженцу Кавказа, видавшему горы, понадобился год, чтобы несколько разобраться в той массе чувств, которые возбуждали во мне суровые прелести его. Попробую пером и карандашом поделиться своими впечатлениями, в этом беглом очерке, с товарищами, любителями природы.

      В Хунзах существует почтовая дорога из Петровска. Уже верстах в 25 от Темир-Хан-Шуры, расположенной на плоскости, среди покрытых лесом холмов, природа круто изменяет свой характер. Богатая растительностью возвышенность сменяется безотрадной, суровой, совершенно обнаженной, каменистой громадой гор и хребтов, беспорядочно нагроможденных одна на другую. Почтовая дорога, винтом проложенная, то взвивается на темя каменного гиганта хребта под облака, то сбегает в туманную бездну ущелья или долины реки, где глаз, утомленный однообразием голых ребер гор, отдыхает, наконец, при виде роскошных садов винограда, груш, персиков, яблок и кураги. Тут же произрастает кукуруза и некоторые хлебные злаки: ячмень и овес, могущие переносить резкие перемены температуры, которые здесь бывают нередко несколько раз в сутки. Днем палящий зной солнечных лучей и огненное дыхание раскаленных каменных глыб, а вечером и утром надевай пальто и калоши. Сделав на протяжении 100 с небольшим верст два перевала, с одного из которых, если горизонт не закрыт облаками, видно Каспийское море, дорога сбегает на станцию Салты, отсюда почтовый тракт разделяется: одна ветвь идет на Гуниб (14 верст от Салтов) и далее на Кази-Кушух, а другая через укрепление Карадах (22 версты) на Хунзах и далее на укрепление Ботлих (60 верст от Хунзаха), дальше почтовое сообщение прекращается.

      В двух верстах от станции, через реку Кара-Кайсу, перекинут чугунный мост, по концам которого две башни, составляющие собственно Георгиевское мостовое укрепление, в котором содержится постоянный гарнизон из 20 казаков при уряднике, два орудия и артиллерийская прислуга на одно орудие. На мосту постоянно часовой: идущих туземцев пропускают только днем, да и то поодиночке и спешенными. Мост крыт сверху и с боков чугунными листами, которые сильно прострелены. В 1877 году Дагестан, побуждаемый турками, восстал. Георгиевское укрепление было обманом взято, гарнизон вырезан и, хотя не особенно долго горцы хозяйничали в укреплении, однако выгонять их оттуда пришлось картечью, отчего пострадал мост и соблюдаются вышеназванные предосторожности и по сие время.

      Таких мостов в Дагестане много, они расположены на главных дорогах через реки, и хотя последние в некоторых местах и проходимы вброд, но это возможно лишь осенью и зимою, да и бродов таких очень мало, и мосты эти, будучи хорошо укреплены и содержа постоянные гарнизоны, запирают, таким образом, пути на плоскости.

      Перебежав через мост и перевалив через Салтинский перевал, дорога спускается в узкое ущелье реки Аварское Кайсу, где на одном из расширений ущелья приютилось укрепление Карадах (высота его 2,221 фут) — штаб-квартира 1-й сотни батальона. Совершенно безотрадный вид представляют собой окрестности Карадаха. Какой-то мешок с двумя выходами узкими щелями, ведущими в аулы Карадах и Галотль; бока совершенно голые. С одной стороны совершенно отвесная скала в 37 сажень высотой, выше которой опять-таки горы, с другой же скат, хотя и относительно пологий, но также голый, и загроможденный громадными, Бог весть какими путями попавшими сюда камнями, из десятка которых можно сложить все укрепление. Дно ущелья покрыто, однако, огородами и посевами кукурузы, достигающими здесь, благодаря жаре, громадной высоты.

      Укрепление с 200 казаков при 3 офицерах, почтовая станция, две лавки и домик дорожного мастера, а в отдалении дом, где живет наиб, вот и все население Карадаха. Карадахское укрепление представляет из себя каменное двухэтажное здание, исходящим углом выстроенное, наружная сторона его, обращенная к почтовой дороге или, лучше сказать, к вышеупомянутым щелям, без окон, а лишь с двумя рядами узких бойниц. Вверху живут казаки, внизу офицеры. По концам здания два круглых капонира с бойницами и амбразурами в них по одной 9-фунтовой пушке. Сзади обнесенный высокой стеной с бойницами дворик, шириною шагов 15, во дворе полевое орудие; запирается двор обитыми железом воротами, которые после вечерней переклички запираются и без пропуска никого не пускают; во дворе часовой. Во дворе, прислонясь к стене, расположены: кухня, пекарня, офицерская кухня, патронный склад.

      Укрепление расположено над кручей берега Койсу, к воде имеется прикрытый, блиндированный спуск, приспособленный к обороне, конец его теперь у самой кручи разрушен водой. Прежде вода доставлялась насосами из хода, теперь же возят ее из недалеко расположенного источника. Через речку под самой крепостью перекинут мост. Во время проливных дождей в июне и июле вода в реке столько поднимается, что идет через мост, сносит парапеты, но мост выдерживает. Мост перекинут в самом узком месте реки, где она пробила себе в скалах узкое, но глубокое ложе, шириной не более сажени. Можно себе представить, что происходит под мостом, когда вся масса воды, стекающая с гор на протяжении более 100 верст по верхнему течению, устремляется вдруг со страшным ревом в узкую дыру мостовой арки. Вода, обыкновенно чистая, принимает цвет кофе.

      Со страшной силой выпрыскивается она столбом из-под арки, но, встречая массу воды, за теснотою не успевшую еще сбежать далее, с ревом отскакивает назад, совершенно запенясь вся; ее подбивает новый столб воды, прежний высоко подскакивает, обдавая брызгами пены скалистые, гордо, будто с сознанием своего могущества и незыблемости, высунувшиеся своими остриями в воду, берега, и падает снова в бездну. Какой-то кипящий ад кромешный происходит тогда под мостом.

      Ночью стены крепости вздрагивают и взбудораженному воображению чудятся орудийные выстрелы и клики сражения или конечный стихийный переворот. Не спится. Но еще грандиознее, еще свирепее кажется ночью этот непримиримый бой разъяренной воды с препятствиями. Крепко уцепившись за выступ скалы, по нескольку часов просиживаешь тогда в восторженном оцепенении у самой воды, мокрый от пены и брызг. Голова кружится, а с сожалением покидаешь чудное зрелище. Монотонно тянется в Карадахе день за днем, день на день до боли похож один на другой и если бы не служба, трудно и месяц прожить там. Летом с 7 часов утра до 8 вечера страшная, томящая жара, зимой снега нет, но солнце менее чем на час появится из-за гор, и опять поползут гигантские, иззубренные тени гор.

      Чудный народ казак! Кажется, как не затосковать здесь этому вольному сыну безбрежных прикубанских бархатных степей, перерезанных сочными лесами, здесь, в дебрях мертвых гор, не слыша русской речи, среди чужого народа.

      Так нет же; придет весной с Войска смена молодых казаков, еще и не осмотрится, как следует, а уже там и сям слышны веселые шутки по поводу казачьей доли и горцев. С утра до вечера, в свободное от занятий время, раздается лихая, казачья песня там, где не так давно русским духом и не пахло. Огляделся казак и чувствует себя как дома, лазает по горам как будто он тут и вырос, всегда весел, вид отважный, здоровьем Бог милует. Климат и в самом деле здесь прекрасный, воздух чист и за отсутствием пыли удивительно прозрачен. Вот наступает суббота, базарный день.

      На площадке перед крепостью стекается народу до 1000 человек. Баранта, лошади, жизненные припасы, яйца, куры, масло, кожи, сафьян, кинжалы и фрукты. А какие фрукты! Виноград, груши, персики, яблоки и все это нипочем. Жители умеют сохранять их долгое время, так что у нас на Пасху на базаре свежий виноград и груши. Вот тащится по горам вереница баб и ослов, навьюченных всякой всячиной, начиная с сена и дров и кончая пятком яиц, а за ними гордо выступают, в совершенной праздности, покуривая трубки, мужчины. Мужчина здесь не работает, все делают бабы. Они же и перевозочное средство. Арбы попадаются лишь на плоскостях. Нередко можно видеть двух или несколько баб и ослов, нагруженных сеном, а сзади их, в виде конвоя, мужчину, зачастую сыну и внука навьюченных женщин, идущего сложа руки; и это по всему Дагестану так. Народ тут красивый и сильный, но одевается и живет до крайности грязно и бедно. Живут они в саманных саклях, разделенных чаще на две половины. В сакле камин с прямой трубой, из этого камина всегда дует, а когда затопят, то вся сакля наполняется дымом. Тепло пока топят. Вьюшек нет. Спят на чем попало, вообще живут крайне бедно; земля и климат не дают возможности заняться хлебопашеством и скотоводством. Баранты хотя и много, но ее приходится на зиму сгонять на берег моря, где арендуются участки под корм, в горы же их перегоняют лишь на летние месяцы. Все это доступно, конечно, лишь людям зажиточным. Бедный же народ, составляющий большинство, довольствуется неприхотливым ослом, да несколькими курами. Обычная пища жителей «хинкал», это галушки, величиною с кулак, приготовленные из пережаренной муки, сваренные в кипятке с небольшим количеством курдючного сала или сушеной баранины, последние два продукта, впрочем, не всегда. Одежда мужчин состоит из рубахи, заправленной в штаны, сверху бешмет с поясом и, обязательно, кинжалом, на ногах чувяки. Поверх всего этого и зиму, и лето все мужчины, даже дети, носят баранью шубу, сшитую наподобие николаевской шинели, с капюшоном шерстью вверх, надеваемую на плечи, так как рукава, длинные предлинные и постепенно суживающиеся к концам, служат лишь украшением. Более зажиточные носят черкески, а пояса и кинжалы в оправе, и бурку. На голове у всех папаха. Женщины носят преимущественно синего кубового цвета ситцевые шаровары, а с плеч спускается ниже колен такая же рубаха без пояса или какого-либо перехвата, а прямая. На голове, поверх черного засаленного чепчика, неопределенной материи и с ремнями, накручен платок. Иногда поверх рубахи надевается еще нечто в роде бешмета, не застегивающегося впереди. У людей богатых все это из шелка ярких цветов, обшито галунами, с серебряными застежками. В некоторых аулах не принято, чтобы женщины носили шубы, а потому они и зимой остаются в этом костюме и, посинев как слива, стоически высиживают по нескольку часов на базаре и в морозные дни.

      Но зато летом, когда припечет солнце и распарит все впитавшиеся в одежду отделения организма, по базару трудно ходить непривычному человеку. Раз одежда сшита, надета, она носится до тех пор, пока не свалится от ветхости. Можно себе представить что, в конце концов, из нее получается. Несмотря, однако, на такую бедность и жадность к деньгам, народ очень честный и добродушный, хотя на первый взгляд серьезный и даже мрачный. Вскоре по приезде моем в Карадах у меня нашелся кунак (приятель), который по-русски не знал ничего. Придет, бывало, поздоровается, усядется на стул и молча смотрит на меня часа по два; наконец встанет. «Поршай, завтра опять приду», скажет он, протягивая руку, и действительно завтра опять является. Сначала он меня очень стеснял, но потом я так привык, что ложился спать при нем после обеда. Проснешься, а он все сидит на том же месте. Иногда я покупал ему водки. Тогда он сначала снимал кинжал и отдавал его мне, как бы вверяя себя мне, и выпивал всю бутылку зараз, бормоча про себя «боркала, вай боркала» (спасибо).

      Из Шуры в Хунзах существует другой еще прямой путь, проложенный в горах благодаря попечению начальников округов настолько хорошо, что в сухое время года можно свободно ехать в экипаже, а верховая дорога, перерезающая этот путь бесчисленное число раз, всего каких-нибудь верст 75 и на хорошей лошади за 3 рубля свободно можно проехать этот путь в один день, причем за вами все время бежит ваш проводник, предупредительно держит ваше стремя на главных остановках и прибывает, ему одному известными тропинками, в одно время с вами. Приехав в Шуру, нанимают под вещи арбу за 6 рублей, вручают хозяину ее записку с адресом и отправляют, и не было случая, чтобы вещи не были доставлены в целости, хотя арба следует без всякого наблюдения с вашей стороны четверо суток. Сам же хозяин вещей едет верхом; дня через три и также, хотя бы и безоружный, благополучно прибывает на место вместе с вещами. По этой дороге ездят даже дамы, хотя по причине вечных туманов, а с ранней осени и частых снежных бурь на одном перевале, дорога эта для них небезопасна. Поезжайте теперь по всему Дагестану, останавливайтесь в любом ауле, везде вас примут. Жаль только, если вам не известен их язык, так как немногие лишь знают русский, да и то часто из числа побывавших в ссылке в России за восстание 1877 года, плуты, по большей части, ужасные. Местных же языков, кажется, столько, сколько аулов, но уже, во всяком случае, один округ не понимает другой.

      Насколько скромны горцы в сношениях с русскими, настолько беспокойны они между собой. Ссоры, оканчивающиеся кинжалами, очень часты, а кровавая месть существует и до сих пор во всей своей первобытной неукротимости. Сообразно этому и наказания за убийства разные, так, например, за убийство по «Канлы», то есть, из мести, виноватого только ссылают из одного округа в другой на срок до 12 лет. И судится он местным судом выборных по адату. Часто их можно видеть на базаре, показывающих вам бумагу с просьбой объяснить, когда оканчивается срок его изгнания. Спросишь такого молодца, за что сослали. «Кунак земля кушал» (то есть приятеля земля съела), ответит он вам спокойно и оскалит от удовольствия свои белые зубы. Жители относятся к таким чужакам совершенно безразлично. Хотя по законам Магомета и разрешается многоженство, но роскошь эту позволяют себе лишь богатые люди; зато развод крайне легок, приключается очень часто, и обоим разведенным предоставляется право снова вступать в брак. Нередко можно встретить женщин до 5 и даже 7 раз выходивших замуж. Возбуждается развод одинаково часто как мужчинами, так и женщинами; мужчины кажется скромнее. Женщины попадаются часто очень миловидные, рано выходят замуж и рано старятся. Целомудрие их, при условии строжайшей тайны, не особенно высоко, а в некоторых округах и даже очень. Водку любят и в большом количестве пьют одинаково как мужчины, так и женщины.

      Празднества сопровождает «той», своего рода бал с танцами и пением, на который приглашаются профессиональные певцы. Танцуют лихо, особенно мужчины, поют уж очень хорошо.

      Из Карадаха на Гуниб существует на протяжении 20 верст прямой верховой путь через так называемое сланцевое (по-аварски оно называется слепое) ущелье. Это гигантская работа воды. Незначительный в обыкновенное время ручей, спускаясь с Гуниба, встретил гору и работой нескольких веков пробил в ней себе дорогу. В настоящее время глубина этой щели в буквальном смысле, достигает более 40 сажень; крутые бока ее черны, обглоданы водой и с наклоном внутрь, так что дно щели имеет в ширину шагов 10, вверху же едва видно небо, да и то местами, упавшие сверху и застрявшие на полдороги камни, образовали свод тоннеля, где царит вечный полумрак. Дорога то идет по руслу ручья, то подымается по крутым обрывам. Едва журчащая по камешкам вода ручья, в дождливое время, страшно и вдруг подымается, вследствие тесноты, и горе путнику, застигнутому в это время в щели, ему грозит неизбежная смерть, так как облизанные и совершенно отвесные бока щели не дают возможности зацепиться за них.

      Случаи эти хотя и не часты, но все же раз в год повторяются. При выходе из щели, к стороне Гуниба в совершенно отвесной глиняной скале имеется углубление, на головокружительной высоте, где свили себе улей дикие пчелы, мед которых достал оттуда один горец на глазах одного высокопоставленного лица. Он соорудил себе из прутьев нечто в роде лестницы с балконом, вбивая последовательно колья в глину и выстилая прутьями. Остатки этого, поистине кошачьего пути изображены на рисунке. Все ребра ущелья усеяны гнездами диких голубей и маленьких черных галок с красными клювами и лапками, жалобный, немолчный крик которых сопровождает вас в таинственном полумраке щели.

      Из Карадаха пролагается теперь новая Аваро-Кахетинская дорога, долженствующая в скором времени связать Дагестан с Кахетией. В настоящее время она разработана лишь на протяжении верст 60 от Карадаха, а далее представляет отчаянную тропу, по которой существует вьючный путь.

      Переехав мост под Карадахским укреплением, дорога массою зигзагов выбирается, наконец, на плоскость, где расположен Хунзах. Разница высот Карадаха и Хунзаха около версты. Обрыв Хунзахской плоскости рукой подать, а тройка идет около пяти часов, казак же напрямки идет 4 часа. Всего по почтовому тракту считается 30 верст. Разница в высотах Карадаха и Хунзаха (2,221-5,455) сразу дает себя знать, лишь только вы подымитесь на плоскость. Совершенно безлесная, плоскость эта тянется приблизительно с запада на восток, на протяжении верст 20, обрываясь крутыми скатами к стороне укрепления Карадах в ущелье реки Аварское Койсу и от станицы Матлас в долину реки Андийское Койсу, с севера ее ограничивает хребет Калшта Балата (7,892), а с запада хребет Талоколо, достигающий 9,000 фут, скаты (особенно южный) и самое темя которого покрыты роскошным ковром цветущих трав, однако, лишь в летние месяцы; остальную же часть года все покрыто снегом. Таким образом, Хунзахская плоскость , 20 верст в длину и верст 5-6 в ширину между подошвами хребтов, благодаря своей высоте, служит вечным становищем облаков, особенно восточный край; здесь в зиму свирепствуют жестокие бури, заносящие все дороги, так что часто нет проезда и почту везут на вьюках. Если бы промерить полет птицы от Карадаха до Хунзаха, то расстояние это составило бы не более 15 верст, между тем какая разница в климате. В то время, когда в Хунзахе все покрыто глубоким снегом и свирепствуют бури, в Карадахе ясный осенний день и совершенно сухо. Насколько неприятны на Хунзахе осень и зима, настолько восхитительны весна и лето, особенно последнее. Жаров совсем не бывает, мух и прочих неприятных насекомых нет, воздух чист и прозрачен, но до того редок, что с непривычки трудно дышать на ходу.

      По оврагам и падинам плоскости много мокрых мест, покрытых болотными травами и, в августе и начале сентября на них оседает масса перелетных дупелей и бекасов, зимой летят дрофы, а весной иногда стрепета, а в эту осень случилось видеть редкого гостя — вальдшнепа. Вот и вся охота, если не считать водящихся в изобилии по всему Дагестану горных курочек, охота за которыми, благодаря их умению проворно бегать по кручам и скалам, ужасно трудная. Укрепление Хунзах — пятиугольная ограда из камня с бойницами и капонирами на углах, внутри расположились казармы, наружные стены их составляют части крепостной стены, офицерские флигеля и церковь. В Хунзахе стоит две сотни и штаб батальона, да рота крепостной артиллерии. Невдалеке от крепости, под защитою ее, расположилась в одну линию слободка, состоящая из двух лавок, почтовой конторы и еще с десяток домов; сзади тянутся огороды, на которых вызревают капуста, картофель, бураки и прочие продукты и при хорошем уходе, как на сотенных огородах, например, вызревают роскошно.

      Между крепостью и слободкой стекается по воскресеньям громадный базар. Горец очень смирен, пока его не тронут, а казак сам тоже никому не уважит, долго ли до беды, в предупреждение чего, в базарные дни, в крепости назначается дежурная часть, взвод казаков при уряднике и офицере, с вынесенными на плац ружьями и в караульной амуниции. Дежурный офицер также все время на базаре и Бог миловал, благодаря существующей в батальоне суровой дисциплине, казак не буйствует, и столкновение с татарами было только один раз, да и то благодаря энергии начальства и офицеров окончилось сравнительно благополучно. Авария, некогда сравнительно цветущая, была испокон веков лакомым куском и ареной кровавых распрь с соседними племенами горцев, а самая столица Аварии — аул Хунзах, в 2 верстах от крепости, неоднократно подвергался нападению скопищ жадных грабителей, причем в отражении неприятеля участвовали и женщины, чем и прославились. Хунзах также родина легендарного героя Хаджи-Мурата. На выстрел от крепости расположились аулы: Гиничутль, Батлаичь, Итля, Гонок, Танус и далее Абада, Чондотль и другие.

      В 12 верстах от Хунзаха начинается спуск в долину реки Андийское Койсу. Уже по склону к станице Хараки, защищенному от ветров горами, начинается роскошная растительность: густые ароматные травы пестрым ковром покрывают низы гор, остающихся повыше также голыми, а всевозможные хлебные злаки золотой волной покрыли дно долины. Жара летом невыносимая. Но еще томительнее эта жара от станицы Тлох, по ту сторону реки, откуда начинается Андийский округ. Высота этой долины, покрытой болотами, всего 2,000 фут. Гниющие на жаре болота порождают страшные лихорадки. Долина эта служил близ аула Муни местом ссылки за наказание при Шамиле, а построенное первоначально у самой реки укрепление Преображенское пришлось вследствие тлетворного дыхания ее перенести повыше к горам к селению Ботлих. В укреплении Ботлих стоит 3-я сотня батальона, выставляя караул на Преображенское мостовое укрепление. Теперь упраздненное укрепление расположено в самом ауле, среди роскошных садов; но все же жара летом здесь невыносимая. Кругом горы опять такие же, как и в Карадахе.

      Десятки лет шаг за шагом завоевывал русский человек Дагестан, углом врезавшийся со своими разбойничьими племенами в русские владения. Завоевал и твердой ногой стоит он теперь здесь, покрыв сетью укреплений весь Дагестан. Сами горцы пришли теперь к тому заключению, что теперь лучше: дороги повсюду разработаны и безопасны, собственность каждого теперь неприкосновенна, охраняется властями, тогда как не так давно каждому приходилось трепетать не только за свое добро, но и за самую жизнь.

      журнал «Разведчик» № 360

      9 сентября 1897 года

      стр. 778-783


      Гейман А.А. «В чем сила женщины?»

      (Кубанская старина)

      В конце 70-х и начале 80-х годов, когда на Кубани проходила только одна Ростов-Владикавказская железная дорога, связующим нервом между городами этой области были казенные почтовые тракты.

      Вот такой тракт пролегал между городом Майкопом на Екатеринодар, прорезая чудную, тогда еще дикую равнину — степь. Над Майкопом и по всему левому берегу реки Белой возвышались еще мягкие складки зеленой мантии царя-великана кавказских гор, седая голова которого, гора Эльбрус, ослепительным алмазом сверкает снеговой короной своей и видна со всех краев обширной Кубани; местность же между реками Лабой и Белой — исключительно ровная и степная. Сочные травы здесь были так высоки и густы, что в них с головой прятался пеший и, путаясь ногами в переплетенных корнях их, не мог двигаться. Многочисленные табуны лошадей и стада скота и овец вольно бродили по ним до наступления жары, когда тучи оводов и мух заставляли гнать лошадей в горы, за реку Белую. Травы там, на огромных лесных полянах и по широким лесным, но не заросшим лесом балкам, не уступали равнинным, но, благодаря высоте местности, вековечным, непроходимым местами лесам и влажному климату, трава здесь никогда не сохла, никто ее не косил и табуны, пригнанные в августе, оставались здесь и на осень и всю зиму на подножном корму, добывая ее копытами, если ее покрывал иногда мягкий снег. Леса эти — родина оленя, всевозможных диких коз, медведя и даже зубра.

      Напротив, в степи вас оглушит страстный бой перепела, и всевозможных сверчков и кузнечиков, и пение порхунов — жаворонков звонких; часто весной вы могли видеть токование стрепета, а осенью стада дроф и стрепетов.

      Степь прорезывают маленькие речки: Гиага, Грязнуха, Уль, Фарс и еще другие. Берега их часто поросли непролазной чащей орешника, дубка, боярышника и диких яблонь и груш, а понизу терновником да стебикой и хмелем. Это — царство фазана. Там же крылся и хищный волк и лисичка, а в травах, на покосах косари часто выкашивали детенышей дикой козы, которая всегда выводит детей не в лесу, а в траве, да иногда подкашивали обе ноги журавлю, который гнезда с птенцами не оставляет до смерти.

      Население, однако, было редкое, — казачьи станицы, а между ними аулы. Верст на тридцать один от другого.

      Вот, на половине дороги от станицы Гиагинской до Тенгинской, в 15 верстах от той и другой, на юрте аула Темиргоя стояла казенная почтовая станция Грязнухинская, а около нее — пост казачий из шести казаков, под начальством приказного. Время было еще опасное, нападения на почту и проезжающих были возможны, и эти посты были необходимы. Почту казаки конвоировали по два, один скакал впереди, а другой сзади тройки с почтой, а безопасность проезда по тракту вообще поддерживалась наблюдением часового с вышки, устроенной на кургане вблизи поста.

      На станции жил смотритель с женой и три ямщика. Старший был — Мирон, из российских мужиков. Пожилой, спокойный и трезвый, хорошо знающий свое дело ямщик. Имел жену Марью, которая дарила мужу каждый год по сыну, несмотря на что, была пленительница и утешительница всех казачьих сердец на посту. Был еще парень Никанор, вечно сонный и нечесаный, однако никуда со станции не отлучавшийся и даже заботливый: когда доходила его очередь «в гон», он всегда говорил Мирону:

      — Я на сеновал!

      Там его всегда можно было найти спящим.

      Интересный ямщик был третий — Клим. Кто он, откуда — никто не знал, а сам он никогда не говорил. Густая шапка волос, подстриженных в кружок над правильным, здорового окраса лицом. Прекрасные серые глаза, добродушно, но умно смотрели из-под густых, темных бровей; правильный нос и молодой мягкий рот, над которым едва заметные русые усы. В левом ухе серебряная серьга. Высокий, стройный, сильный, он всегда был весел и ласков со всеми.

      Первый ямщик был Клим. Тройка его была курьерская, она запрягалась редко, только в особо важных случаях. Но за месяц перед тем — курьерские тройки отменили, и она стала ходить в общую очередь «гона».

      Подобрана эта тройка была на диво. Вороной, длинный, но могучий коренник, с легким коленцем на передних ногах. Звали его «Гаврюшка». Смирный, уверенный в себе и доверчивый к ямщику конь. Первая пристяжка — «Черкес». Поджарый, низкопередый с горбатой спиной, с длинной шеей — «оленьей» — и сухой горбоносой головой, с ушами зайчика. И третья лошадь «Юла». Просто легкая, отличная пристяжная. Обе пристяжки были гнедые.

      Запрягалась тройка эта при запертых воротах, и непременно самим Климом, без всякой помощи других ямщиков. Весь багаж и сам проезжающий садились в повозку, также на дворе. Клим садился на козлы, ворота отворялись настежь, и тройка с места поднимала вскачь. Вся задача Клима состояла в этот момент в том, чтобы выскочить со двора и взять правильное направление — на Гиагинскую или на Тенгинскую. Держать было невозможно, да и не было смысла, бесполезно. Так «несла» тройка версты две по дороге. Потом «Гаврюшка» начинал покусывать через оглобли то Черкеса, то Юлу, переходил на обычную, «хозяйскую» рысь и тройка шла, как всякая другая. Однако Мирон при этом всегда говорил Никанору:

      — Что если бы на эту тройку да посадить тебя — ни осталось бы ни осей, ни «колесей», а от души твоей сонной — один пар.

      Таков был общий любимец — молодец Клим.

      Ему подстать была и молодая, красивая жена его Луша. Маленькая, белокурая головка, повязанная чистеньким голубым или красным платочком так, что передняя половина слегка вьющихся светло-русых волос с прямым пробором была открыта, а платок, проходя за маленькими ушками, охватывал два ряда кос, бегущих полными кольцами от половины головы, и подвязывался под затылком. Под мягко закругленными, темнее волос, тонко очерченными бровями светились добротой и лаской голубые, глубокие, красиво очерченные глаза. Небольшой, правильный, немного приподнятый в конце носик над маленьким розовым ртом с мелкими белыми зубами, всегда открытыми.

      Прекрасно очерченный овал лица, с розовыми, немного припухшими к углам рта щечками, что придавало лицу чуть-чуть капризное выражение. Головка эта стройной, длинной шейкой соединялась со вмеру полным, но стройным туловищем с покатыми плечами и не тонкой, но гибкой талией и не крупным, хорошо развитым бюстом.

      Стройные, проворные ножки, всегда в чистых белых или темно-синих чулках и простых, козловых башмачках, с низким каблучком, казалось, были несколько слабы для торса. Приятно было видеть, когда Луша, в простом ситцевом, но чистом платьице, синего или серого цвета, повязанная по талии белым фартуком, неся на коромыслах ведро на одном конце, а блестящий как солнце самовар на другом, шла к реке Грязнухе, мягко покачиваясь в талии.

      — Здравствуйте, лебедь белая! Не знал, как вас звать и как величать — разлетится к ней недавно прибывший на пост молодой казак.

      — Здравствуйте.. — ответит Луша и взмахнет на него своими большими, как небо синими, ласковыми, но строгими на сей раз глазами. Так на том кавалер и останется. И руки опустятся и язык прилипнет.

      — Ишь, какая царевна-недотрога, — бурча себе под нос, пойдет казак своей дорогой. Луша была недоступна даже для шуток.

      В ее небольшой, но образцово чистой горенке было светло и уютно. Широкая кровать, покрытая косточковым одеялом с широкой красной каймой, и четырьмя белоснежными подушками, две побольше и две поменьше; три-четыре табуретки, шкап для одежи и полка с посудой, да горшки с геранью и розами на подоконниках, завешанных кисейными занавесками окон и чистый небольшой стол в углу, — вот и все. Но как все к месту и делу! Луша вечно что-нибудь делает, шьет или вышивает у окна, а для развлечения — купает поросенка, или маленького еще щенка, взятых ею из жалости.

      Странные, однако, были отношения между Климом и Лушей. Жили они, по-видимому, ладно, никогда не спорили, а тем более не ссорились. Как будто всегда довольны были один другим, но говорили между собою только самое необходимое:

      — Кли-и-м! Обе-дать иди! — крикнет Луша из окна.

      — Сейчас.. — спокойно ответит Клим на конюшни, или из-за развешанных и разобранных на солнце хомутов, с которыми вечно возился.

      Молча сядет за стол, молча обедает. Кончив и ни слова ни говоря, уйдет или к лошадям, или к хомутам своим.

      Спал ночью Клим так же всегда в конюшне.

      — Как это, Луша, вы чудно живете с Климом. Словно брат и сестра, а не муж и жена, — спросила ее как-то жена смотрителя.

      — И что ты, Васильевна, в законе живем.

      Вот и все. Случается иногда, что заберется Клим к казакам и выпивают, конечно, там. Опять смотрительница зовет Лушу: Сходила бы, позвала мужа, ведь он очередной на «гон».

      — Как можно, да он ни за что не пойдет, а только разгневается. Придет и сам вовремя, — а я не смею.

      Случается — ямщики в гоне, один Клим дома. Разморенные жарой казаки и смотритель со смотрительшей, да и куры и собаки на станции спят мертвым сном. И вот тогда Клим поет высоким баритоном, где-нибудь в конюшне. Сначала потихоньку, после все громче. Хорошо поет, трогательно. И чего не поет Клим и про что! Тут и Дон тихий, да вольный, и ковыли степей бескрайних, и курганы седые. И Степан, и Ермак тут. Безысходная грусть и тоска низких регистров пения вдруг сменяются неудержимой радостью и буйным окриком молодецким...

      И вот тогда наблюдательный глаз мог заметить за кисейной занавеской Лушу, ее слабый силуэт. Опершись локтем о подоконник и подперев щеку на ладонь, затаив дыхание, слушает она пение мужа. Слушает и то плачет, то улыбается и не оторвется, пока Клим не умолкнет. А Клим разом оборвет, если заметит за занавеской тень Луши или почудится ему, что кто-нибудь на станции или на посту не спит. Не любил Клим, чтобы слушали песни его. Эти песни, должно быть, и заполонили сердце девичье Лушино, да чаруют и теперь.

      ------------------------------------------------

      Подошла и поздняя осень. Речка Грязнуха уже покрылась тонким, прозрачным льдом, позволявшим видеть местами действительно грязное, а местами и песчаное, с мелкими камешками дно ее.

      Пошла Луша, по обыкновению, на речку, чтобы набрать ведро воды, да самовар песочком почистить. Стала на лед, лед, еще слабый, проломился и Луша, не удержав равновесия, села на дно по пояс в воду. Уперлась руками в крепкие еще края проруби, — обломились и они — ноги ушли дальше под лед, а вода забралась уже и за шею. Все же выбралась. Пока дошла до дому — все на ней лубком обмерзло. Не так-то скоро — без посторонней помощи — удалось снять все обмерзшее да переодеться в сухое, и Луша простудилась. Всего три недели пролежала Луша в горячке и отдала душу свою светлую.

      Казалось, совершенно спокойно принял это несчастье Клим. Сам сколотил гроб и отвез покойницу в станицу, где и похоронил.

      — Что же, Васильевна, — Бог дал... Бог взял. Упокой Господи ее душеньку, — спокойно сказал Клим, когда, по возвращению из станицы, смотрительница спросила его: «жалко ли ему Лушу».

      Потом все пошло по-прежнему. Прошло три месяца. Как-то поехал Клим в гон, а оттуда возвратился с пассажиркой в повозочке.

      — Вот, прошу любить да жаловать, — сказал Клим и начальству и ямщикам. — Новая жена моя. — Хотя и пригульная, да ничего.

      Как раз в тот же день приехали на станцию и старики — отец и мать покойной Луши. Клим справил поминальный обед, потом собрал и аккуратно уложил все ее вещи в сани родителей Луши. Старики погоревали, сходили попрощаться со смотрителями и долго там разговаривали, потом дружески попрощались и с Климом, сели и уехали. А в пустой горнице хозяйкой водворилась — Агафья, новая жена Клима.

      И вот тут только выяснилось, что Клим был беглый донской казак. Пришел сначала на Кубань, нанялся работником к зажиточному казаку ст. Прочноокопской, старообрядцу, и за один месяц, молодецким видом и поведением, а больше должно быть лихими, да трогательными песнями своими околдовал дочку его — Лушу. Просил дать согласие на брак, но крепкий старик-старовер не только не дал согласия, а и пистолетом пригрозил. Тогда любовники бежали.

      Велики были, знать, обаяние парня и любовь девицы, если она, в те строгие времена, пренебрегла и веру отцов и традиции, строгость и чистоту нравов старообрядческих, — ушла с православным, невенчанная.

      Агафья уже не молодая баба. Голову покрывала грязным белым платком, подвязанным концами под подбородком. Надо лбом, высоким и сдавленным с боков, платок нависал острым козырьком, а из-под него выбивались редкие, никогда нечесаные космы. Серое лицо с большим ртом, с тонкими, бледно-синими губами; и все это безобразие дополняли безбровые, зеленые глаза. Юбка всегда подтыкана с одной стороны за пояс, обнажая ноги в грязных толстых чулках, причем один подвязан грязной тесемкой, а другой спускался до щиколотки; красная расчесанная икра ноги и стоптанные коты на ступнях заканчивали весь этот отвратительный «экземпляр».

      Агафья вечно кричала своим скрипучим голосом. Уже через неделю щенок оказался с выбитым глазом. Каждая попытка его взобраться по ступенькам крылечка в комнату оканчивалась для него мучительно: Агафья просто сбрасывала его ногой чуть не на середину двора. Несчастный забирался тогда под крыльцо и горько визжал там, обиженный и голодный. Умный поросенок сбежал к казакам на пост, где его казаки и съели.

      Клим перестал спать в конюшне. Забрался он как-то по старой привычке на пост, попить водочки, но узнала Агафья, подошла к единственному в курене, где сидела компания, окну, разыскала глазами Клима и постучала. Клим встретил взгляд Агафьи; конфузясь, но решительно встал, извинился и покорно пошел за Агафьей, которая постучав в окно, тотчас же, пошла на станцию, даже не оглядываясь.

      — Как бычок на веревочке! — удивлялись после казаки.

      Клим никогда больше не пел своих песен.

      Слава Богу, недолго Агафья своим присутствием оскорбляла своеобразный, но опрятный уклад в станционной жизни, но грязный след ее надолго висел в памяти обывателей, а для Клима, как увидим, оказался и трагическим.

      Что-то через месяц с небольшим, поехала Агафья с обратной тройкой в ст. Гиагинскую по своим делам, как она говорила, а через день на станцию приехал оттуда еще ямщик и объявил всем, что Агафья велела сказать Климу, чтобы больше не ждал ее, а если когда встретится, то она ему в глаза наплюет; а сама уехала с одним армавирским торговцем — армянином. Все с радостью приняли эту весть, только Клим, ни слова не говоря, повернулся, пошел в конюшню и ничком лег на свою, оставленную было кровать.

      Двое суток не выходил Клим из конюшни. К лошадям вставал, но уже не разговаривал с ними ласково и наставительно, как прежде. Немало и пинков ногою под живот получил добродушный «Гаврюшка», а «Юла» не юлила больше.

      Очередной гон заставил Клима выйти из конюшни.

      Вывел лошадей, запряг, сел на козлы...

      — Отворяй!

      Ворота настежь...

      Но кони... ни с места!

      Клим вынул из-под себя кнут и первый раз в жизни вытянул Гаврюшку... Конь вздрогнул, закинул морду за оглоблю так, что мог одним глазом видеть Клима и нервно замер.

      Еще удар кнута — Гаврюшка налег на оглоблю задом, треск и Гаврюшка повалился на сломанную им оглоблю. Пристяжки оттянули поводки и постромки в стороны и, опустив головы, растерянно стояли на месте. Лошадей выпрягли, запрягли в другую повозочку. Та же история. В гон пошла другая тройка. Клим увел лошадей в конюшню и залег на кровати. Это было перед вечером, а на утро Клима не стало на станции. Он исчез.

      Ехали через несколько дней черкесы из аула Темиргоя, заезжали, по обыкновению на станцию и говорили, что видели как то Клима, проходил он с кнутом через их аул и направился по шляху на железнодорожный полустанок Гулькевичи. С той поры о нем ни слуху, ни духу. Тройка Клима навсегда оказалась сноровленной, и ее расформировали по другим станциям и тройкам.

      (журнал «Вольное казачество» № 36 стр. 2-4)

      Гейман А.А. «Трусиха (Несчастный случай)»

      Было это на Кубани, в то еще время, когда черкесы, отброшенные за Кубань, не совсем хладнокровно смотрели, как заселялся правый берег Кубани, и при всяком удобном случае тревожили своих непрошенных соседей. Дядя мой командовал сотней в одной из станиц, недавно поселенных на Кубани. Не вдолге перед тем, побывав в России, он где-то познакомился с одной институткой, едва дал ей окончить курс, женился и привез свою молодую жену в станицу. Тетка моя оказалась женщиной кроткой, нрава веселого, беспамятно любила своего мужа, сразу взялась за хозяйство, и все ее вскоре полюбили; любил ее и дядя. Один был в ней недостаток, который сильно не нравился дяде — это чисто институтская трусость. Стоило ночью стукнуть где-нибудь, как она уже просыпалась и поднимала тревогу. Время тогда было тревожное. Сотня дяди содержала два поста на Кубани, да и по всем удобным для переправы местам содержались тогда посты и кордоны, несмотря на что, черкесы все же прорывались на наш берег, угоняли скот, грабили и жгли хутора, а иногда и станицы.

      Тревоги поэтому были часты и по тревоге, днем ли, ночью, все садилось на конь и мчалось на выручку; иногда же, увлекшись преследованием, казаки по нескольку дней гонялись за черкесами, доходили до их аулов, грабили их в свою очередь и когда с добычей, а когда и с уроном возвращались в станицу, чтоб, едва отдохнув, опять повторять то же самое. Можно себе представить, что делалось тогда с теткой: в первые минуты тревоги ей всегда казалось, что черкесы уже в станице, и в то время, когда другие женщины укладывали в переметные сумы белье и запасенные всегда сухари и бурсаки, на нее находил какой-то столбняк. С трудом оторванная от мужа, она не находит себе места, пока он не возвратится, и тем только нагоняет тоску на прочих, живших в доме женщин. Наконец, дядя решил вылечить жену от ее недуга — и средства, которые он избрал для этого, как мы увидим дальше, были и для того времени несколько крутоваты.

      Мне было тогда лет пять, жил я у дяди, и все случившееся ясно себе теперь припоминаю. Как-то раз во время отсутствия дяди для обычной проверки постов, ночью, я был разбужен неистовым криком из теткиной спальни. Вбегаю туда и вижу дядю, державшего в руках безжизненное тело жены в обмороке. Дело в том, что дядю ждали не ранее завтрашнего дня, он же, желая, что называется, клин клином вышибить, вернулся ночью, тихо подкрался к окну в спальне жены, оторвал ставню и вскочил в спальню. Тетка вскрикнула и упала без чувств на пол. Другой раз, заготовив тайком на дворе кучу соломы, он велел ночью поджечь ее, когда запылавший костер осветил комнаты, дядя вдруг закричал: «пожар!» и в ту же минуту не выдержал роли и покатился со смеху, видя, как жена, с переполоха, силится надеть в рукава, вместо кофты, одну из статей мужского костюма, совсем на кофту не похожую.

      Поедет кататься — сделает так, что лошади вдруг понесут, а зимой так еще и вывернет сани, что, впрочем, было, да и теперь есть, обычным развлечением молодежи.

      Так или иначе, дядя добился таки, что тетка стала как будто храбрее, однако, слух о черкесах по-прежнему приводил ее в ужас. Чтобы отучить ее от этого, дядя сыграл с ней другого рода штуку, окончившуюся, однако, очень грустно. Как только река покрылась льдом, и переправиться через нее стало возможным в любом месте, горцы стали чаще и чаще появляться на нашем берегу и отмененные перед тем оказии вновь были предписаны.

      Оказией называлось следующее: так как переезд из одной станицы в другую был небезопасен, а давать конвой каждому было немыслимо, то все, имевшие нужду ехать в другую станицу, собирались в известный час в один общий обоз, давался конвой, смотря по величине обоза, и, таким образом, совершался переезд от станицы до станицы. Само собой разумеется, что лица, власть имущие, как сотенный командир, например, могли брать всегда особый конвой. Как-то раз за вечерним чаем дядя объявил, что получил от брата, жившего в верстах двадцати в другой станице, приглашение на крестины, и велел нам с теткой собираться, так как завтра часов в восемь надо ехать. Тетка даже обрадовалась случаю развеяться немного от станичной скуки, но, садясь на другой день в сани и заметив, что нет конвоя, она вдруг побледнела и наотрез отказалась ехать.

      Дядя уверил ее, что конвой собрался и ожидает за околицей. Сели, поехали, промчались по станице, вот уже и последние дворы, и кладбище проехали, а конвоя нет. Тут тетка, догадавшись, что отчаянный муж решился, надеясь на добрую тройку лошадей, проехать и без конвоя, взмолилась вернуться назад. Но дядя был неумолим.

      — Трогай, брат, хозяйской рысью, поберегай коней, может, где выручать придется, — обратился он к казаку-кучеру, и тройка пошла тем бойким ходом, которым умеючи можно сто верст в день проехать.

      Тетка была ни жива, ни мертва. Я сидел в передке саней, лицом к старшине, закутанный в волчий тулуп по самый нос, и с некоторым сожалением посматривал на трусиху-тетку, не замечавшую прелести дороги. Зима в тот год была сухая и снежная, дорога, как каток, ровная, день выдался ясный и тихий: хотя и морозило, но яркое солнце весело глядело с лазурного неба, а белый нетронутый снег, покрывший ровные, безбрежные прикубанские степи, слепил глаза. В степи — ни души живой, разве зазябший заяц проскочит в бурьян, и тихо, тихо. Слышно лишь мерное постукивание вальков, да скрип полозьев.

      Так проехали верст шесть; в стороне, в версте от дороги, показался небольшой лесок, а к нему промятая в снегу тропинка, на которую я, и начавшая несколько успокаиваться тетка не обратили никакого внимания.

      — А что, Андрей, не заметил ли ты след к лесу, кованый был или нет? — отнесся дядя к кучеру.

      — Так точно, ваш-бродь, не кованый, должно черкесы проехали, — ответил тот.

      Черкесы не ковали своих лошадей.

      Услышав это, тетка заволновалась и с беспокойством стала оглядываться по сторонам. Как раз в это время из леска показалась кучка конных, человек в пятнадцать, и рысцой потянула нам наперерез.

      — Ну, трогай-ка! — сказал дядя, и добрая тройка разом хватила во весь дух.

      Пристяжки, угнув головы и свечей подняв подкрученные в узел хвосты, высоко подбрасывали зады, забрасывая сани комьями снега, рысак-коренник, едва поспевая за ними, до того распластался, что поминутно бил задними ногами по обшивке передка саней. Однако всадники тоже не зевали. Выехав на дорогу, они в карьер понеслись за нами. С полчаса длилась бешеная скачка; я, спрятавшись весь в тулуп, с замиранием сердца следил, как постепенно сокращалось разделявшее нас расстояние. Все ближе и ближе. Вот уже остается шагов сто, один из всадников, выделившись несколько вперед, выхватывает на скаку из нагалища (бурочного чехла) винтовку и, приподнявшись на седле, прицелился в нас. Я закрыл глаза и опустился на дно саней. Надо было, чтобы на этот раз тетка, находившаяся до сих пор в каком-то оцепенении, обернулась. Увидев конных так близко, и различив дуло винтовки, наведенной на нас, она вскрикнула и без чувств упала в сани.

      — Стой! — раздался вдруг голос дяди.

      Кучер с трудом сдержал расскакавшуюся тройку, я выглянул на минуту из тулупа, всадники окружили нас, и я опять юркнул в тулуп, но вслед за тем, что я слышу!

      — Ваше благородие, честь имею явиться, с конвоем прибыл благополучно, — спокойно докладывает знакомый голос взводного урядника.

      Всю эту комедию дядя, оказывается, проделал нарочно, и проделал, надо сказать, мастерски.

      Только приехав на место, удалось привести тетку в чувство. Бедная женщина от сильного потрясения, да еще от страха, распахнулась, вероятно, на дороге, простудилась, и схватила горячку и, хотя выздоровела, но с тех пор уже не могла поправиться, как следует и через год умерла.

      Рассказчик кончил. Мы допили свои стаканы и с грустью разошлись по домам.

      10 февраля 1898 года

      А. Гейман

      журнал «Разведчик» № 382

      стр. 131



      Гейман А.А. «В Америку!»

      Пришлось еще сделать одну продолжительную поездку по рудникам и селам, где живут и работают казаки. Новые впечатления. Все охвачены мыслями и даже сборами в Америку. Америка заслонила политику.

      Большой, около 6-7 гектаров, участок земли охвачен кругом речкой Тимокон с одной и протокой с другой стороны. Больше десятины богато родившего в этом году огорода, половина участка под кукурузой, остальное — люцерна.

      Хозяин инвалид, еще сильный казак. Входим. После обычных радостных приветствий, хозяин командует на сербском языке:

      — Гла! Скремай бырдзо ручак! Дошли су до души драги гости!

      Уже немолодая сербка проворно засуетилась.

      — Это что же у вас за женщина? — спрашиваете вы.

      — А це и йе вона, сама моя сиринада.

      — Ну, для вас бы, пожалуй, еще и помоложе нашлось бы.

      — А хиба мэни на ний короля зустричать йихать чи що, а для Амэрыкы згодыться и ця. Роботу робэ як кинь!..

      И действительно... Огород разделен и содержится в образцовом порядке, в хате чистота. И все это вдвоем, вот этот сам «американец» и его «сиринада».

      — Ну, как и когда едем в Америку? — И разговор с огромным интересом начинается на новую, поглотившую его всецело тему.

      В другом месте. Долго искал в беспорядочных и кривых переулках влашского селения двух приятелей, занимающихся столярным делом. И прошел бы мимо какого-то сарая, если бы не услыхал вдруг: «Та ты помалу, гляды, нэ зриж мою буланжу!» Суббота и казаки совершают свой туалет, бреются перед праздником и «клиент» беспокоится, чтобы «мастер» не сбрил ему нечаянно а ля Буланже.

      — Заходьтэ!..

      И опять все тоже. Это — черноморская братия.

      А вот и линеец. Едва вошли, как после необходимых приветствий и справок о здоровье и поживаньи, обязательный вопрос: «Ну, как, скоро ли в Америку? Идет ли запись?»

      Получив удовлетворительный ответ, хозяин вдруг кричит:

      — Эй, Драшца! Носи ме пушку и едан пунени метак! (ружье и снаряженный патрон).

      Чернобровая, молодая сербка быстро выносит из хаты и то и другое. Казак прицеливается — и бац! Огромный петух, беспечно и важно гулявший во дворе падает мертвый.

      — Это нам кочет на суп.

      — Можно бы и парадайсах и крастовцах (помидоры и огурцы) пообедать, брат.

      — Э, что так, в Америке не таких заведем. Драгче! Стремай чорбу на бырдзу руку! (готовь суп на скорую руку).

      — Славная, кажется, у тебя вот эта Драшца.

      — Да что ж. Прежде, бывало, перед дальним походом казаки коней выглядывали да подбирали, ну, а теперь жинками запастись надо.

      Казаки заволновались, готовятся. Вот беда, что только плохо читают и мало осведомлены. А писано уже очень много. Те, кто запасается женой-хозяйкой и работницей — хорошо понимают, что, садясь на девственную землю и в местности не окультуренной, там предстоит впереди колоссальный труд, прежде чем дойдешь до благополучия и достатка. Некоторые уже 5-6 лет живут с женами не венчанные. То ей, то ему нельзя добыть развода, и условие, что записывать с собой можно только законных членов семьи — сильно их смущает.

      И действительно, кто не знает, что без женщины никакое сельское хозяйство невозможно. Вот в этом теперь же кому надлежит нужно прийти на помощь. Есть, конечно, и фантазеры. Они пишут и, кажется, уже сватают институток и барышень, совершенно не уясняя себе, что ни они сами, ни их жены там совершенно не пригодны. Есть фотографы и другие рыцари свободных художеств из молодежи, маляры, шоферы, мотористы. Они никогда земли не пахали, а их там посадят на нее и их профессии там не скоро найдут применение. Смущает всех вопрос о стариках. Что с ними делать. Оставить здесь, — пропадут, взять туда — не позволят. Отрадно слышать и такие речи: «Ну, а как же наши старые генералы, полковники, да и казаки старые, они для нас когда-то много потрудились. Как же их теперь тут оставить?.. Там мы их всем миром поддержим. Это нам ничего не будет стоить. Да еще, пожалуй, и там без них не обойтись».

      Вопрос о не казаках, попавших в первую партию, также многих волнует. Не могут казаки забыть их недоброе внимание в бывшей дивизии на работах. Они абсолютно против допущения их к переселению вместе в Америку.

      Решение Лиги Наций удерживать с каждого переселенца 200 динар, также вызывает у казаков большое недоумение. За что же еще и это?

      Слабо знают самый порядок записи. Всякий хочет сделать это лично, непосредственно через начальника походного штаба атамана. Это, конечно, те, кто еще не состоит до сих пор ни в какой станице, или она очень далека.

      Очень хорошо в этих случаях на них действует, когда говоришь им, что вот, когда вам нужно найти и купить в Белграде подержанный граммофон, или шпульку к швейной машине, то вы пишете об этом полковнику С-ну, а на ответ то вы прилагаете когда-нибудь почтовую марку в один динар? А в кубанскую казну вы что-нибудь вносите? Наконец, очень интересны и характерны и такие разговоры, в которых слышатся часто и нотки обиды и горечи. Вот инженер такой-то (не казак) читал нам в «Возрождении», что думает и пишет донской атаман. Атамана смущает, как мы поладим с 55 % иногородних, которые там до 1918 года жили. А не смущает его то, как нам жить с теми миллионами новых рассейцев, которые теперь там живут и уничтожают казаков? Вот, говорит он, придем на родину, выберем атаманов, Раду и опять заживем. Дай Бог, чтобы хотя наказного дали, а то дадут губернатора, а если бы даже и позволили выбирать, да ведь казачий голос там теперь будет, может быть, 5-й или 10-й, ну и выберут в атаманы какого-нибудь... под горшок стриженого «казака».

      К кубанскому атаману больше доверия и веры, а в разговорах уважение слышится. Он популярен даже для инакомыслящих.

      Много провокаций. Распространяются, например, слухи, что первая партия высаживалась с боем в Перу, что убито восемь казаков, что еще взяты в плен 12, что казаки едут назад. Из всего этого создается убеждение, что необходимо о порядке переселения и как оно идет, широко публиковать во всех местных газетах, как в Югославии, так и во Франции, так как много казаков, живя в одиночку или малыми группами, вообще плохо обо всем осведомлены.

      (журнал «Вольное казачество» № 45 стр. 11)



      Гейман А.А. «Дешевый опыт»

      (Кубанская старина)

      Почти неожиданно, без предварительной тренировки и необходимой подготовки, после спокойной, зимней, обычной полковой жизни и занятий, 1-й Урюпинский полк в 1889 году, 1-го апреля, был двинут походным порядком из Майкопа на Кубани в Чугуев, для сформирования 2-й Сводной (два донских полка и еще 1-й Волжский Терского Войска) казачьей дивизии.

      Здесь, отбыв до 1-го сентября лагерный сбор, после двух недель сборов и подготовок, — 15 сентября прибыл уже по железной дороге (от Харькова) в свою новую штаб-квартиру — Каменец-Подольск.

      Полк долгие годы мирно стоял в городе Майкопе. В строю было много молодых, 4-5 летних лошадей, едва на зиму подъезженных. Весна выпала сырая с дождями, на походе грязь, а часто уже в пределах России и талый снег. Поход совершался строго по маршруту: два дня марша — дневка, три дня марша — дневка. День еще короток, иногда приходилось прибывать на ночлег в сумерках. Едва успевали помыть и зачистить лошадей. Высушить потники не было никакой возможности. Неотмерзшая еще дорога, или талый снег, резали коням ноги. Переменный корм, иногда сено из болотных, кислых трав; ячмень, к которому кони не привыкли, после обычного кубанского овса и не пережевывали его, а молодые и вовсе от него отказывались; переменная вода, часто очень плохая, непрерывный поход, почти два месяца, — разумеется, все это сильно отразилось на конском составе полка. В строю оказалось много садненных и с забитыми ногами лошадей. Все лошади сильно спали с тела. И вот налетело начальство. Разнесло полк в пух и дребезги, а что страшнее всего, — забраковало в полку шестьсот лошадей и приказало немедленно заменить всех другими. Полетели доносы в Петербург, а оттуда в Войска распоряжения.

      Что же! Покряхтели старики, покряхтели, а лошадей сынам опять купили и Войсковое начальство несколькими эшелонами, уже поездом отправило их в Каменец-Подольск. На запрос из Петербурга — как прошла такая экстренная и необычная закупка лошадей в Майкопском отделе — Наказный Атаман всеподданнейше доносил, что казаки не только материально, но и кровью своею и детей своих с радостью готовы принести в жертву, чтобы доказать ревность и все иное прочее, как в таких случаях полагается. А назначенный вскоре новый командир полка — полковник Вышеславцев уже в сентябре 1890 года, по возвращению полка с общего кавалерийского сбора до м. «Меджибожь» и участия в больших Волынских маневрах двух округов, и из этих 600 новых лошадей сбраковал половину и на полковые суммы купил казакам новых. Разумеется, долг этот опять покрыли старики.

      Вероятно, был сделан опыт: «что можно сделать с казачьей конницей», а вышел другой опыт: «что можно проделать над казаками и без расходов для казны». Так вот, шел этот полк где-то на юге по маршруту, спеша придти заранее, чтобы лучше использовать предстоящую дневку в одном из небольших степных городов. Пришли рано. Развели по квартирам. В городе завтра ярмарка. Убрав коней, почистившись и помывшись, многие казаки отправились после обеда на ярмарку. Ну, разумеется, ярмарка как ярмарка. Шум, веселье, народу великое множество. Всякие качели, карусели, игры и все такое.

      Между прочим, в одном месте собрал большую толпу деревянный турок, машинка. Турок сидел на деревянной площадке и качал головой. Нужно было вложить турку в рот серебряный гривенник, затем изо всей силы ударить турка по голове сверху кулаком. От удара голова пряталась в плечи и если пряталась по глаза, то вылазила оттуда медленно, — изо рта выбрасывала гривенник обратно, а силач, нанесший такой удар, получал еще от хозяина-немца тут же пять рублей награды. Если же удар не загонял голову по глаза, то голова отскакивала назад быстро, показывала язык и хитро качалась. Гривенник оставался внутри куклы.

      Много гривенников проглотил турок. Били силачи купцы, как известно, большие почитатели физической силы, но по глаза куклу в плечи еще никто не загнал. Огромная толпа вокруг смеялась и острила.

      В толпе стояли человек шесть и наших казаков, а против них с другой стороны турка — еще один. Этот был небольшого роста, но широкий и какой-то нескладный казак; он, широко расставил свои короткие ноги, засунул большие пальцы обоих здоровенных кулаков своих за пояс и, насупив брови, внимательно смотрел, и, казалось, изучал машину. Это был один из полковых кузнецов. Специальность его была ковка лошадей. Ничего другого ему не давали. В его несуразных руках всякая часть затвора или ломалась, или выпадала, но подкову он мог сделать за полчаса и в один нагрев.

      — Гарасько! А ну, вдарь ты! — Крикнул кто-то из казаков.

      — А ну его, ишшо поломаешь... — лениво ответил Гарасько.

      — Как! Что? — Засуетились вдруг купцы...

      — Вот этот! Как его звать?

      — Гараська.

      — Ну, а по батюшке?

      — Артемович.

      — Герасим Артемович! Отец родной, уважь, вдарь разок, мы платим, если что, — взмолились купцы.

      Но Гарасько стоял спокойно и даже стал напирать спиной на толпу, по-видимому, желая протискаться и уйти от греха.

      Толпа затихла и с любопытством смотрела на Гараську. Вдруг, из-за его локтя высунулось кругленькое, розовое личико с вздернутым носиком, в белом крахмальном передничке и такой же розеткой на головке. Она положила ему на грудь ладошку и, заглядывая в глаза, вскричала:

      — Вот етат? Тюфяк та етат? Да он и по голове турку не попадет!

      Раздался дружный взрыв смеха. Гарасько покосился на розовое личико, ступил решительно к турку, поплевал в пудовый кулак свой и ударил...

      Раздался глухой звук... Голова ушла в плечи вся. Внутри турка что-то щелкнуло, затем зло зашипело и замерло... голова обратно уже не выскочила. Толпа ахнула, а затем заревела от восторга. Немец бросился к своей машине — она оказалась разбитой.

      — Герасим Артемович! — Вспомнили вдруг купцы. — Где ты? Друг! Отзовись.

      Но Гарасько, пользуясь замешательством, уже далеко во все лопатки улепетывал к себе, в обоз. Там не возьмешь — думал Гарасько, уверенный, что за поломанного турка придется отвечать.

      Увидя, что Гарасько хочет уйти, купцы вскочили на свои дрожки и погнались за ним в погоню. Бедный Гарасько, увидя погоню, наддал уже изо всех сил. Наконец купцы его догнали, повезли в город, и давай угощать. Каждый совал ему в карманы деньги и непременно просил выпить.

      Через час Гарасько был уже пьян, но тут нашли его казаки и стали просить купцов отпустить Гараська на квартиру. С трудом упросили. Но тут вдруг заупрямился Гарасько: «Не хочу». — «Да ковать коней нужно!» «Ничево, нонче дневка...» — «Да вахмистерского надо ковать! Голова! » — «Ну, так бы и сказали. Тогда пошел!» — «По коням!» скомандовал он вдруг. У Гараськи вдруг объявился дар слова и даже открылся фонтан красноречия. «Ну, прощевайте, господа купцы. Спасибо. Ну, а немцу скажите, что это он по России народ морочить может, ну, а к нам в станицу Беслинеевскую с турком своим и носа нихай не показывает, враз срасходуешь. Теперь должно на его турку на том свете уже провиант получать будут! А курносой свербешке этой скажите, что Гарасько не только по большой турецкой, а и по маленькой попадать может!»

      Купцы дали извозчика и героя повезли казаки на его квартиру.

      (журнал «Вольное казачество» № 41-42 стр. 6-7)



      Гейман А.А. «Поправка к статье "Восстание казаков в Майкопском отделе в 1918 году"»

      Как я и ожидал, тот час же по появлении в свет моей статьи о восстании казаков в 1918 г. в Майкопском отделе против большевиков, я стал получать письма, в которых некоторые из моих участников вносили кое какие поправки и дополнения к этому описанию. Многие из них маловажны и не изменяют ни хода событий, ни правды в деяниях тех или иных участников; однако, есть и весьма важные. Ниже спешу исправить одну из моих погрешностей путем печати же. Я писал, что в августе 1918 г. ко мне прибыли из станицы К. 50 конных казаков во главе с есаулом Кротовым и ему приписал всю честь сформирования и соединения со мною этих ничем неустрашимых людей. В действительности же есаул Кротов только пристал к этому отряду, а все это отчаянное смелое и трудное дело в самом сердце большевицких гарнизонов выполнил лихой хорунжий ст. К-ной Константин Попов.

      Почти тот час же по прибытии этого отряда, когда я уже маневрировал для обладания городом Майкопом, хорунжий Попов с двумя казаками был послан в станицу Апшеронскую, занятую еще большевиками, но на которую наступал из станицы Ханской есаул Березлев, для связи с ним.

      Я очень опасался за хорунжего Попова, т. к. в случае если Апшеронская еще не занята Березлевым, то участь Попова и его двух казаков могла быть очень печальна. Так почти оно и случилось, но хорунжий Попов, с честью вышел из критического положения. Попов прибыл в станицу Апшеронскую, когда Березлев под давлением превосходных сил, а главное под угрозой с тыла отряда большевиков, шедшего из Туапсе, уже отступал на ст. Кубанскую. Это, однако, его не остановило. В ст. Апшеронской войска красных уже не было, но местные большевики уже опять подняли головы. Попов въехал в станицу, оставил казаков с лошадьми на площади и вошел один в станичное правление и потребовал к себе атамана. Атамана не оказалось, а вместо него явился дежурный, без пояса, в каких-то черевиках, без погон и в фуражке.

      Попов приказал тот час же надеть сапоги, погоны и папаху, и вышел опять на крыльцо правления. Осмотревшаяся уже толпа в это время окружила остававшихся на площади двух казаков и отобрала у них лошадей. Попов сильно накричал на них — зачем отдали лошадей, казаки отобрали опять у растерявшихся мужиков лошадей, все трое сели опять на глазах у всех и поехали шагом из станицы. Только когда они отъехали саженей на сто от толпы, она опомнилась и по казакам стали стрелять. Выехав из станицы и опасаясь сильной погони, Попов свернул с шоссе по лесной дороге на ст. Ширванскую и вовремя, т. к. погоня действительно была, но проскакала на город Майкоп.

      Станица Ширванская между тем оставалась без моего гарнизона, под угрозой слухов об обратном взятии большевиками ст. Апшеронской и наступлением красных из станицы Нефтяной, уже эвакуировала жителей и приготовлялась к обороне своими силами, заняв все броды по реке Пшихе, т. к. я все свои силы бросил на Майкоп и помочь не мог. Прибывший ко мне хорунжий Попов ясно осведомил меня об обстановке и я тот час же послал его опять со взводом в 15 коней наблюдать путь на Майкоп с тыла.

      Попов, собрав еще казаков из станиц, не только выполнил свою задачу блестяще, но соединился с Березлевым; всю орду, движущуюся по шоссе из Туапсе на Майкоп, сбил и направил на ст. Кубанскую и Белореченскую, где она наткнулась на дивизию Покровского и наш гвардейский дивизион. Они, сильно пощипав ее, прогнали далее на Дондуковскую и далее на реку Лабу.

      По прибытии отряда Попова ко мне на хутор Шевырев, я сменил его как командира конного отряда просто из принципа старшинства и назначил командиром есаула Кротова, который прибыл вместе с этими конными казаками хорунжего Попова, и он сам, будучи хорошо воспитанным воински, ничего против того не имел. В видах восстановления истины и в воздаяние заслуг хорунжего Попова, с удовольствием спешу внести эту поправку в печати.

      Живых участников и свидетелей всего этого и в Сербии есть еще много, например С. С. Падалка, казак Умеренко и многие другие.

      (журнал «Вольное казачество» № 67 стр. 13-14)



      Гейман А.А. «Судьбу осы испортили»

      (Кубанская старина)

      — Почему вы до сих пор не женились, Игнат Максимович? — спросили как-то дамы нашего старого есаула, за чайным столом, в дружеской компании.

      — Да как вам сказать... так уж вышло... смешно сказать, а судьбу мою осы испортили.

      — Как?.. Осы?.. Пожалуйста, расскажите, — приставали все.

      — Собственно, и рассказывать нечего, дело обычное... но быть по-вашему, — слушайте, когда хотите.

      Игнат Максимович, веселый, красивый мужчина, лет 42-х, когда бывал в духе — хорошо рассказывал. Все затихли и приготовились слушать.

      Был я еще молодым, лет 25-ти, и, правда, подумывал о женитьбе. Состоял я на льготе, с приказом жить в станице Ново-Марьинской, на самой границе Кубани и Ставрополья. И теперь эта подгородная станица маленькая и глухая, а тогда — это была скука смертная. Поп да учитель, вот и все общество. Единственное утешение, это озеро, на берегу которого Н.-Марьевка и поселилась. Дичи и рыбы на нем и в его водах было множество, и для охотника развлечение от мертвящей скуки было отличное.

      В 18-ти всего верстах напрямки, степью, был г. Ставрополь, веселый и беспечальный в те времена город: общество огромное и радушное. Бывало, настреляешь на озере уток, на тройку и через час-два в Ставрополе. Разошлешь дичь по знакомым, ну, тут тебя кто на обед, кто на ужин. Везде барышни, цветник этакий роскошный, глаза разбегаются.

      Дичи, как я сказал, на озере было множество, и охота была легкая, интересная и добычливая. Неизменным спутником моим на этих охотах был всегда некий казак третьей очереди — Еська. Лет тридцати, сухой и длинный, с маленькой сплюснутой головой на длинной шее, с длинным носом и безбородый. Вся станица звала его Еськой, только жена — Остапом Никифоровичем.

      Еська всегда спокоен, медлителен в движениях и молчалив. Он никогда не работал, все хозяйство его и дома, и в поле справляла его жена с двумя сыновьями, лет 14 и 16-ти. Василиса, жена его, «водила» мужа чисто, относилась к нему почтительно и была, по-видимому, им вполне довольна. Водки Еська не пил и не курил. Если, случалось, поднесешь ему стаканчик, то сначала он долго отказывается и благодарит, и уж наконец, вероятно боясь вас обидеть, берет стаканчик двумя пальцами в правую руку, сдвигает ноги, вытягивается, и произносит неизменно всегда одну и ту же фразу: Желаю здравия и прочего успеха в делах рук наших, — опрокинет рюмку в рот. Но уж больше пить не станет.

      Еська в первоочередных частях не служил, а попал на войсковые рыбные промыслы в лиманах Кубани, но по болезни через полгода был отпущен домой. Все же, пребывание его на этой службе принесло Еське пользу: с грехом пополам он выучился грамоте и мог состряпать дощатую лодку.

      Такую лодку он, как только прибыл домой и оправился, и соорудил. Назвал он ее «монитор», по-нынешнему — военный крейсер, который он однажды видел на Черном море. «Монитор» наш, однако, вмещал всего двух человек. Окрасить лодку оказалось нечем, но на носу лодки красовалась выведенная дегтем надпись: «Олгаъ».

      — Что же ты, Еська, мягкий знак пропустил, а вот твердый так зря на конце прилепил?

      Еська сначала помолчит, а потом ответит спокойно, но уверенно:

      — Ерь буква никудышная, потому — всякий знает, что Ольга, так и есть Ольга, а не Олга, а вот Еръ это буква правильная: он слово отрубит. Кончил слово, ну и Еръ поставить сей же час надобно.

      После такого погружения в недра российской грамматики и необычно длинной речи, Еська надолго погружался в молчание. Но, несомненно, и в Еське горела одна страсть, могучая и ненасытная, жадная и неукротимая. Определенно можно утверждать, что за всю свою жизнь не загубил Еська ни одной птичьей души, если не считать воробьиных птенцов, которых на Кубани «выдирать» из гнезд, как известно, дело похвальное. Еська никогда не стрелял из охотничьего ружья, но стоили сказать: — на охоту! — и Еська преображался.

      Широко шагая длинными и тонкими ногами, раздувая, как паруса, полы бешмета, Еська мчался на свой «монитор», вытаскивая его на берег, проворно откачивал воду и заботливо заколачивал вечно текущие борта его.

      На охоте Еська неузнаваем. Обычно скромный, почтительный и молчаливый, он на охоте — развязан и болтлив. Всякую утку в камышах Еська увидит раньше меня. Тогда, сделав шаг от кормы, стоя на которой, он шестом гнал лодку и, достав меня и тыкая в плечо рукою, кричит:

      — Ось! Ось! О-се-се-се, — дерзость в обычное время для Еськи недопустимая.

      Случится удачным дуплетом срезать пару уток.

      — Ага! Видали! — кричит Еська. — Мы не таковские! Что думаете! Мы вас тут всех заберем! — и быстро гонит лодку к упавшим уткам.

      — А здоровый! — кричит он, вытаскивая из воды утку, хотя бы это был крошечный чирок... утка, как известно, не больше голубя.

      Всегда правдивый, Еська часто отклонялся от истины далеко, если спросите его, например: — А много у вас на озере уток? Еська зажмурит оба глаза, отведет лицо, с приподнятым немного вверх носом, вправо, произнося: — К-ы-ы-к... — и затем, быстро поставив лицо прямо, откроет глаза, — грязи! — восклицает на этом слове.

      — А хорошо стреляет твой сотник? — спросите его обо мне. — Би-и-ис промашки! И опять тот же жест.

      Ранней весной, или поздней осенью, над нашим озером появляются дикие гуси. Случается это всегда в самые ненастные ночи, когда дует ледяной ветер, а с неба падает не то снег, не то дождь. Не постучав ранее в окно и минуя вестового, врывается тогда ко мне Еська.

      — Вашброди, гуси! Вставайте, а я на монитор!

      — Что-то нездоровится мне, потому вот и лежу. Пусть уж эти пролетят.

      — Ох, и гусей!.. Кы-ы-к..

      — Грязи! — кончаю я за него.

      — Так точно!

      Продолжительное молчание.

      — А жирные... не выдерживает Еська.

      — Да ты их что же, за хвост уже держал?

      Еська озадачен и молчит долго. Молчу и я.

      Вижу, что уже достаточно извел Еську и кричу:

      — Андрей, на охоту!

      Еську как волной смывает, и только уже на улице слышу его крик:

      — Так я на монитор!

      Вот каков был мой Еська.

      Приехав как-то в Ставрополь и разослав настрелянную дичь по знакомым, я сидел в гостях у воинского начальника. Это был большой барин из прогоревших гвардейцев, красивый, холеный, полный мужчина лет 45-ти. Носил он всегда белоснежные кителя, широкие вверху и узкие внизу шаровары и ботинки со шпорами. Помимо любезности самого полковника и его отменно доброй и ласковой супруги - привлекали меня в этот дом особенно две его дочки. Этаких два ангела, лет этак 17-18; особенно младшая — Верочка. Сильно кружилась моя голова буйная когда, бывало, взгляды наши встречались.

      Чтобы проверить и себя и ее я вот что, бывало, проделывал. Узнаю, например, что барышни будут в какой-нибудь вечер на балу в клубе, что ли; приду раньше их, заберусь куда-нибудь за растения погуще и выжидаю. Вот появляется мамаша, а за ней и обе дочки. Старшая входит медленно и рассеянно смотрит вперед, а Верочка — войдет и быстро этак начнет искать кого-то глазами по всей зале. Ищет, ищет, сдвинув бровки, и вдруг нашла меня и вся просияла! И бровки разгладились, и улыбка по всему телу разлилась! Ну, как вы думаете? Не мог ли я думать, что вот эта то Верочка и есть судьба моя?

      За ужином подали уток.

      — Ну, где вы, Игнат Максимович, уток этих такую прорву добываете? — Спрашивает меня полковник.

      — На озере, в нашей станице, — говорю. — У нас их там как грязи, как хвастает мой компаньон Еська.

      — Какой такой Еська?

      Рассказал. Много смеялись.

      — Ну, я к вам соберусь как-нибудь на охоту. Ведь и я любил это дело когда-то.

      — Прекрасно, — говорю. — Теперь и время как раз. Убьете — нет ли, а настреляетесь всласть.

      Чудесно провел я этот вечер и, счастливый, полный сладостных надежд, на утро укатил в станицу.

      Прошло недели две; я уже забыл, что полковник собирался приехать ко мне на охоту, как вдруг, в воскресение, рано утром налетел ко мне и сам он, в щегольском фаэтоне, в своем белоснежном кителе, с патронташем и двустволкой.

      Попили чаю и на озеро. Еська уже давно был на мониторе.

      Утру румяному, под стать, и я и мой гость были в радостном настроении. Сели в лодку, едва сдвинулись с берега. Однако монитор наш, никак не ожидавший такой чрезмерной нагрузки, сразу сильно осел и потек по всем швам, а при всяком резком движении кого-нибудь из нас, «Олгаъ» давала опасный крен то на одну, то на другую сторону. Мой Еська не только не ожил, по обыкновению, на озере, но смотрел не то растерянно, не то виновато. И я, и гость тоже притихли. Очевидно — долго ездить по озеру, да еще стрелять на оба борта, при таких условиях, дело было рискованное.

      — Вези, Еська, на островок, — вспомнил я.

      В гуще камыша на озере был островок. В дождливое лето он тоже был под водою, но в засуху — выдавался из воды, шагов на 30-50 в поперечнике. Когда-то на нем росло с десяток вербовых деревьев, но их давно уже срубили, и только одно еще уцелело, возвышаясь немного над камышами. От остальных деревьев на острове торчали только прелые пни.

      Если ездить по озеру и стрелять, пуганые утки будут лететь и через островок и, стоя на нем, — стрелять их еще удобнее, чем с лодки.

      Подъехали, с трудом выгрузили гостя, а сами нырнули в камыши.

      Едва мы отъехали от острова шагов с сотню, как на нем раздался выстрел, затем и другой.

      — Стреля-а-а-ет… шепотом отозвался Еська.

      Через минуту опять, но уже дуплетом, два выстрела.

      — Опя-а-а-ть! — Уже по-змеиному прошипел завистливый Еська.

      И пошли выстрелы на острове, да все парные, дуплетом. Стал стрелять и я, не далеко, по кругу объезжая остров, чтобы утки летели на остров. Пальба на острове шла своим порядком, но наконец, и затихла.

      — Должно быть, все патроны расстрелял, — догадался Еська.

      — Верно, брат! — Кричу я, — гони к острову.

      Я был очень доволен, что там гостю Бог послал добыть, это уже счастье его, а настрелялся вволю. Значит, дичь была.

      Подъезжаем, на острове никого. Что за оказия? Кто мог снять гостя с острова, когда на озере перевозочных средств и есть только один наш монитор. Вдруг в камышах, вблизи островка, из воды с шумом вынырнуло что-то громадное, белое, все в тине и водорослях...

      И в тот же миг меня оглушил Еськин смех. Я никогда не слыхал, чтобы Еська смеялся, да и сам он едва ли слыхал свой смех. Да и не смех это был, а так, как если бы мешок орехов просыпался бы с высоты на деревянный пол.

      За Еськой не удержался и я и тоже рассмеялся. Фигура опять плюхнула в воду, как бегемот, а над кругами воды мы увидели целую тучу ос. Видя, что враг скрылся, осы стали разлетаться, но белая, разукрашенная зеленой тиной фигура опять вынырнула, и осы снова завились над нею. Еська неудержимо трещал смехом, судорожно изгибаясь в пояснице.

      — Чего смеешься, дубина! — Гаркнул вдруг громовой бас, и фигура снова булькнула в воду.

      Сообразив, что дубин то, собственно, две, я перестал смеяться. Оборвал сразу, так же, как и начал, свой истерический смех и Еська...

      Мгновение и он спрыгнул на берег, схватил сноп нарезанного еще с осени и забытого здесь сухого камыша, поджег его и с таким факелом смело бросился разгонять ос.

      С трудом втащили мы нашего горе-охотника в лодку, так она все время норовила перевернуться вверх дном, а тут еще осы, напали и на нас. Но поехали.

      А случилось вот что. Как человек сухопутный, наш охотник, высадившись на остров, почувствовал себя опять прекрасно. С наслаждением расправил отекшие в лодке ноги и уселся на один из старых пней, но в тот же момент и вскочил. В пне оказалось огромное гнездо ос. В этих местах осы часто строят свои гнезда величиною с казачью папаху. Больно ужаленный полковник, с досады, и выстрели в гнездо! Вот тут то осы и взяли его в оборот. Второй выстрел разогнал было ос, но, отлетев недалеко, осы опять перешли в атаку. Потревоженные звуками выстрелов и пороховым дымом, повылетали осы и из других гнезд, так как, конечно, и в других пнях были гнезда, и все это, соединившись, образовало целую тучу; она и напала на врага. Выстрелит он из двух стволов, — осы разлетятся, а пока он зарядит ружье — они, еще более озлившись, опять набросятся на врага. Все патроны расстрелял, бедняга, и тогда осы загнали его в воду. Долго нырял наш гость, пока не отбили мы его.

      Однако этим еще не кончились наши беды в этот злосчастный день. Ведь, праздник! Народу по улицам и на берегу — вся станица! Как его провезешь в таком виде? Казаки еще, конечно, туда-сюда, а вот девки да бабы! Им, ведь, только подай! И пришлось сидеть в камышах до сумерек, да откачивать воду из монитора.

      Поздно ночью, кое-как обсушившись и перевязав мокрыми полотенцами сильно искусанные шею, плечи и руки, уехал мой неудачный гость домой. Прошла неделя. Полный надежд и решимости, помчался я в Ставрополь. По обыкновению, остановился у знакомого, послал с мальчиком отборных уток барыне воинского начальника и с нетерпением стал ожидать обычного приглашения на ужин.

      Сегодня же скажу все Верочке, — решил я. — Что тянуть, пора!

      Мальчик вернулся, неся и уток моих обратно.

      — Что такое?

      — Барыня сказали — не надо.

      — Ну, и больше ничего?

      — Больше ничего не сказали.

      — Не может быть!

      Вечером, едва дождавшись его, иду в парк. Там, наверное, будет гулять Верочка. Увижу, и все выяснится.

      Игнат Максимович помолчал с минуту, как будто вспоминая что-то важное в жизни.

      — И действительно... увидел... Подошел...

      — Здравствуйте!

      Холодный поклон.

      Еще две, три фразы. Молчание.

      Ну и ушел... ушел навсегда. Да вот и до сего времени — один... С ноткой грусти заключил он.

      — И как подумаешь... Чего на свете не случается и от чего только не зависит судьба человека. Вот и теперь. Кто же, как не осы судьбу мне испортили?..

      (журнал «Вольное казачество» № 24 стр. 1-3)



      Гейман А.А. «Конокрады»

      (Рассказ старого казака)

      Большое зло было у нас, на Кубани, конокрадство. Да как ему и не быть?.. Лошадей по станицам было множество, да все хорошие. Все казаки второй очереди, отслужа свой срок в действительных полках и батареях, должны были еще пять-шесть лет держать своего строевого коня дома в полной исправности и готовности к строю. Казаки приготовительного разряда тоже два года держали лошадей для своего обучения инструкторами в станицах. Кони эти, конечно, хуже, но старший возраст, которому надлежит с осени выходить на службу в строевые полки и батареи, загодя покупают и готовят лошадей молодых и совершенно годных к строю, а кто записан был в гвардию, или в Варшавский дивизион, то готовили лошадей очень ценных.

      Понаучили воры казаков строить крепкие конюшни и замки, но и то не помогало. Кирпич еще мало употреблялся в станицах, особенно для надворных построек, а воры даже из конюшни, срубленной из толстых бревен, умели без шума уводить лошадей. Подкопают последний, нижний венец под бревном, коня в конюшне повалят, свяжут ноги, протащат через подкоп, опять его развяжут, и был таков. Вот и спит казак с женой в конюшне, амбаре или клуне, а часто и в хате, а конь с ними тут же у кровати стоит.

      Между казаками кое-где есть и немецкие колонии. И у них много хороших лошадей. Но у них воры лошадей не берут. А отчего? Вот почему. Украли у немца лошадей. Немец по соседям, стучит в окно, кричит: «Фриц! Лошадей увели!» и бежит с тем же дальше. А Фриц уже слезает с теплой постели, наскоро одевается, выводит самого быстрого из своих коней, и едет к управлению. Через полчаса к управлению уже съехалось человек 40—50 верховых, они быстро разделяются на партии и скачут по разным дорогам. Догонят воров, лошадей отберут и, без всяких разговоров, всех воров тут же на месте поубивают, закопают и спокойно возвращаются домой. Ни старый, ни малый, никто в колонии об этом не проболтается. Хорошо у немцев язык привязан! И у нас, конечно, это бывало, и даже при станичном правлении всегда имелся на ночь «резерв» поседланных коней и вооруженных казаков и, конечно, тоже ловили и убивали конокрадов на пойманном месте. И тайну хранили... до первого праздника. А там, понапьются, перессорятся, и давай один на другого. Ну, а после следствие, суд и тюрьма. Закон разрешает убивать только для самозащиты, самосуд же очень строго карается. Ну и дошло, наконец, до того, что в 1900, кажется, годах разгорелось в Кавказском отделе, например, повальное и поголовное избиение замеченных конокрадов по станицам, поголовно же всей станицей.

      Жил у нас в станице отставной, еще чуть ли не николаевский, солдат. Силычем его звали. Крепкий и правильный был мужик. Покупал на год у казаков пайки, нанимал людей, обрабатывал их, имел пару лошадей, две-три скотинки и жил со своей старухой в достатке. Он один во всей станице не имел во дворе собак и никаких замков на его воротах, или на конюшнях никогда не было. Только веревочные петли на всех воротах были. «От ветру больше», говаривал он, когда его спрашивали — почему он воров не боится. «А от воров я слово знаю... у меня не возьмут».

      Очень любил Силыч ярмарки. Известно, что на наши ярмарки сгонялось много лошадей. Силыч все ходит, бывало, да все «приценивается», что-то высматривает, или словом перекинется — когда со своими станичниками, а часто и с чужими, никому не известными посторонними людьми. Не удивительно, что Силыч знал толк в лошадях и советы давал охотно.

      Я уже отслужился и первый год льготился, а меньший брат по осени должен был идти в полк, вот ему мы и купили на летней ярмарке в станице Лабинской отличного коня, да и для хозяйства соблазнились и еще купили пару рабочих лошадей.

      Был на ярмарке и Силыч. Мы сговорились ехать домой вместе... Ехать было уже давно пора, чтобы засветло добраться до станицы, да Силыч, что-то запоздал, все сидел в трактире с какими-то незнакомыми нам людьми за чаем. Выехали — уже солнце садилось, да еще на степи прошел дождь, развел грязь, а ехать верст тридцать.

      Отъехали верст двадцать пять, Силыч остановил своих лошадей и заявил нам с братом, что лучше съехать нам с дороги к молоченой соломе и переночевать, а чуть свет — ехать дальше. Я стал просить ехать прямо. Опасно — говорю — как бы у нас лошадей не покрали здесь ночью.

      — Со мной не бойтесь, при мне не возьмут, а возьмут скорее на дороге, если какие пьяные озорники остановят; да не то, что коней, а самих нас поубивают, в расчете поживиться деньгами. А конокрады нам не страшны. Да и кто нас с дороги по этих потемках, да еще под соломой увидит. Так-то лучше. Делать нечего, старых людей надо слушать. Съехали с дороги шагов этак на двести, выпрягли коней и отвязали купленных, попутали, потреножили и пустили к соломе. Сами стали ужинать тоже в потемках, без огня, чем Бог послал, и легли спать.

      Сильно изморились мы за день, высматривая и выбирая коней из тысячи их на ярмарке. Почитай, целый день не ели. Хотели раньше доехать домой, да вот Силыч задержал. Опять же и дождь дорогу попортил. Сильно побаивался я конокрадов. Ведь каждая ярмарка — это самая их, можно сказать, мобилизация. Съезжаются и сходятся их тут тысячи. И из Ростова, Майкопа, Ставрополя и даже из Туапсе и Новороссийска. По путям этим они везде имеют своих людей по городам и большим станицам, скрываются на день, а по ночам переезжают.

      Правда, Силыч свой человек. Никогда у него ничего не крали, да и замков не держит, а все на веревочках. Но зачем он собак не держит и даже воротные столбы в ступицах и петли дегтем мажет? Конечно, чтобы не скрипели, а лай собак тоже показал бы, что к нему по ночам люди приходят; правда, этого не замечали еще. Ну, да всяко бывает. Взяло меня беспокойство. Не сплю. На беду тьма такая, что ни лошадей, ни даже скирды в двадцати шагах от нас не видать. За год мне эта ночь показалась. Не знаю, кажется, не спал, но дремал, наверное.

      Слава Богу, показался рассвет. Я к лошадям… Ни одной! Обежал кругом, приглядывался, прислушивался.

      — Нет лошадей, Силыч! — что есть мочи закричал я над сонным Силычем. — Лошадей увели!

      — Ну, так что же? — говорит он спокойно — увели в потемках, а вот станет рассветать, разглядятся и вернутся. Ложись, спи еще.

      Куда тут спать! Проснулся и брат. В это время я и услыхал чмяканье конских копыт по раскисшему от дождя жнивью, а через минуту спешно, на рысях, подъехали к соломе двое верховых, держа в поводу каждый еще по лошади. Силыч тот час же поднялся и направился к ним. Я ползком за ним. Было уже настолько светло, что я узнал лошадей и Силыча и наших, вчера только купленных. Силыч меня не видел, и я спрятался за солому.

      — Ну, вы это что же, такие-сякие, — заругался Силыч, когда воры слезли и начали вязать коней.

      — Простите, пожалуйста, Силыч, в потемках не разобрались, да уже как стало развидняться, разглядели, ну и поскакали обратно, пока еще и народу нигде нет.

      — Ну, так вот, бить я вас, дураков, не буду, а вот спрячьтесь за скирду и набейте-ка друг другу морды, да как следует. А после я вам и решение свое скажу, — заявил Силыч.

      И воры начали драться, да на совесть, так как через минуту из обоих носов потекла кровь, а под глазами появились синяки.

      — Ну, пока довольно, а вот из воров и ты, Петро, и ты, Семен, выкидывайтесь обое. Не годитесь еще. С вами только сраму наберешься, а то и беды наживешь. Лезьте оба в солому и сидите там, пока мы не отъедем подальше... Я не один. Хорошо, что ребята спят.

      Как приехали, я к атаману. Разумеется, все рассказал. Тот диву дался. Учредили ночную слежку за Силычем и ночей через пять захватили ночью у Силыча целое заседание, — воры с отчетом приехали. Конечно, схватили, допросили и тут то и открылась вся многолетняя таинственность и сила «слова» Силыча...

      (журнал «Вольное казачество» № 77 стр. 1-2)




      «Генерал А.А. (К его 65-ти летию)»

      8 сего сентября (26 августа по ст. ст.) исполнилось 65 лет нашему сотруднику, генерал-лейтенанту Александру Александровичу Гейману.

      Видный пластунский генерал, хороший казак, умеющий владеть словом и пером во благо своего народа, он несет сейчас в свои почтенные годы вдвойне горькую чашу изгнания, разделяя до конца судьбу казачьей эмиграции. На современном крестном пути казачества ген. Гейман не отошел к тем малодушным, которые «на все махнули рукой», не стал и в ряды тех, кто этот крестный путь готовы были бы начать сначала во славу чуждых Казачеству интересов, а, сохранив духа живого, остался на том «направлении», которое наметилось казачеством еще там, дома, в борьбе за освобождение, в борьбе за право казачества быть самому господином своей судьбы и своего исторического будущего.

      Генерал А. А. Гейман родился 8 сентября (26 августа по старому стилю) 1866 года на Кубани, в ст. Терновской, где его отец служил тогда в льготном составе 2-го пластунского батальона. Через пять лет отец А. А., едучи по военно-грузинской дороге, попал в снежный обвал, простудился и вскоре умер. Семья Геймановых (мать, А. А. и его сестра) остались жить в ст. Келермесской, казаками которой они были, и в которой жил и дядя А. А. (брат его матери) М. В. Ткачев, любивший своего племянника как родного сына.

      Уже с самого раннего детства А. А. не принадлежал к числу «неженок»; в 5 лет он ездил уже на лошади, а 10-тилетним мальчиком его сажали и на неуков. На 8-м году жизни А. А. мать его, желая дать сыну образование, переехала с ним в станицу Ладожскую, где была в то время войсковая учительская семинария (директор — Д. Д. Семенов), и определила его в образцовую школу при этой семинарии, которую он и окончил весьма хорошо. После этого мальчик был принят в Тифлисский кадетский корпус (своекоштным — на счет генерала Геймана, известного героя войны 1877-78 г. г.)

      Корпус окончен в 1884 году по I разряду и далее А. А. попадает в Москву — в 3-е военное, Александровское училище, которое и оканчивает в 1886 г. После училища молодой офицер прикомандировывается сначала к 1-му Урупскому полку, а впоследствии переводится в 6-й Кубанский пластунский батальон (укрепление Хунзах в Дагестане). Новая обстановка, новый край, служба пластунов — все это делает сильное впечатление на молодого пластунского офицера. Он начинает интересоваться всем окружающим, посещает окрестные горские аулы, делает зарисовки всего замечательного в свой альбом. Это, между прочим, и послужило первым толчком к тому, что А. А. взялся за перо. Первым очерком его был «Нагорный Дагестан», помещенный с иллюстрациями автора в «Разведчике» за 1897 год (в номере 360-м).

      Вскоре в том же «Разведчике» (в номере 382-ом) были напечатаны его впечатления детства при заселении станиц Новой Линии в рассказе «Трусиха», повторенном позже под новым именем «Несчастный случай» в «Казачьих Думах» (в номере 24-ом за 1924 г.). Много писал А. А. по части узкоспециальной — все о переменах и улучшениях в обмундировании и снаряжении пластунов. Уже в эмиграции А. А. сотрудничает сначала в «Казачьих Думах» и «Пути Казачества», а после в «Вольном Казачестве», помещая рассказы или воспоминания по преимуществу из жизни пластунов или казачьей старины.

      Получив первый офицерский чин, — «став на рельсы», А. А. «покатился», как он сам признается, по сигналам и семафорам, не задерживаясь больше положенного на «чиновных станциях». Исключение составляет «сидение» в чине сотника — 13 лет. Известный приказ военного ведомства, гласящий, что производство из чина поручика в чин штабс-капитана должно быть через 4 года, оканчивался обычной фразой: «к казачьим войскам не относится». Вот и пришлось ждать сотнику Гейману производства «на вакансию». А какая же там вакансия, когда на верху «пробка»: командиров пластунских батальонов назначали больше «из армии», казакам тех постов не давали, — так и оканчивалась карьера большинства казачьих офицеров в лучшем случае на Войсковом Старшине.

      В 1912 году, по окончании курса офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме, А. А. был произведен в Войсковые Старшины и назначен во 2-ой Кубанский пластунский батальон. К этому времени в войсках вообще, а в пластунской бригаде особенно, требование по отношению знаний и развития офицеров и урядников значительно повысились, да и молодые офицеры сами проявляли большой интерес к военному делу и специальной литературе. Вся работа по такому развитию офицеров и урядников и пополнению их знаний и легла на А. А. Ясно, что, чтобы уметь и быть всегда в готовности дать ответ, удовлетворяющий пытливый ум молодежи, надо было самому всегда быть в курсе дела и читать все, да еще отмечать, что для офицеров читать обязательно, а что только желательно. Работы было много и не легкой, особенно, если принять в расчет, что на нем же лежал контроль по обучению сотен, учебной, пулеметной и разведной команд и службы связи. И Войсковой старшина Гейман работал с большой энергией и не без пользы для дела.

      Перед мировой войной хутор Геймановский (юрт станицы Тенгинской) зачислил А. А. своим почетным стариком, а через некоторое время по просьбе хуторского сбора А. А. Гейман перечислился из казаков ст. Келермесской в казаки хутора Геймановского (позже станицы).

      Грянула война. А. А. Гейман в должности сначала командира 14-го, после — 8-го и, наконец, 2-го батальона побывал с пластунами и на Турецком фронте, и в Галиции.

      Когда одиннадцать батальонов пластунов десантом из Батума, с налета, брали Трапезунд, — «тут, признается А. А., я узнал, что в мире нет пехоты, равной пластунам»...

      За боевые отличия А. А, Гейман получил: чин полковника в январе 1915 г., чин генерала в августе 1916, ордена: св. Георгия 4-ой степени, Владимира 4-ой и 3-ей степени и мечи к бывшим у него за мирное время орденам: Анны 2-ой ст. и Станислава 2-ой степени.

      Большевицкая революция застала Геймана уже начальником 3-ей пластунской бригады, которую он в конце 1917 года привел на Кубань. Казаки начали «болеть». Советская власть на Кубани застала А. А. в Майкопе в начале 1918 года. А в феврале ему суждено было пережить наибольшее горе отца: в Моздоке был убит его старший сын...

      Летом 1918 года генерал Гейман организовал восстание казаков Майкопского отдела против большевиков, уже описанное на страницах «В. К.» Станица Геймановская избирает А. А. членом Рады (осенью 1918 года). Переформировав свой партизанский отряд в пластунскую бригаду, Гейман едет в Екатеринодар, чтобы принять участие в работах Рады. Произведенный В. Атаманом (по желанию Рады) в чин генерал-лейтенанта, он, по окончании сессии Рады, снова возвращается на фронт. Побывав со своею бригадою под Бесланом, в армии Май-Маевского, под Н.-Александровском, Екатеринославом и Полтавою, он перебрасывается, наконец, под Царицын. Здесь, при первой же встрече с ген. Врангелем, выяснилось сильное расхождение во взглядах обоих на дальнейшую роль казаков в войне. Генерал Гейман стоял на том, что уже тогда казаки потерпели больше всех, что надо дать им оправиться и стать твердым и мощным резервом на своих границах, а что дальнейшая, действительно гражданская война должна продолжаться армией адмирала Колчака и самими русскими, побуждаемыми и поднимаемыми по пути генералом Деникиным. В результате этого расхождения генерал Гейман должен был оставить армию генерала Врангеля. Дальше пришла эвакуация и — эмиграция.

      Есть еще один момент, характеризующий настроение ген. Геймана в то время и заслуживающий того, чтобы его отметить особо. Когда в 1919 году генерал Науменко (тогда кубанский военный министр, а теперь Войсковой Атаман) делал все от него зависящее, чтобы Кубанская Армия не была создана (как того хотел Деникин), а Рада категорически настаивала на ее создании, было предложено высказаться по этому поводу всем старшим строевым начальникам — кубанцам. Автор этого предложения (ген. Науменко) рассчитывал, на то, что кубанские генералы, зависимые в то время от ген. Деникина, не пойдут против его желания. И действительно, из 14 запрошенных, 13 поддержали генерала Науменко и Деникина и только один спас честь Кубани, высказавшись за создание отдельной Кубанской Армии. То был генерал А. А. Гейман. Одного этого было бы достаточно, чтобы Кубань не забыла его никогда.

      Слава ему! Как бы ни было теперь тяжело старику-генералу нести тяжести и невзгоды необеспеченной эмигрантской жизни (он служит сейчас, кажется, ночным сторожем на руднике), нам хотелось бы, чтобы настоящие строки придали ему бодрости и сил выдержать и вытерпеть казачье лихолетье. Пусть он доживет до — надеемся — скорого возвращения на Кубань, пусть он, старый пластун-генерал, еще раз поведет своих соратников в бой, сей раз за свободу казачества, а будущим молодым пластунам скажет в свое время свое слово-поучение о том, как не нужно растрачивать сил казачьих на чужих путях, и как нужно тратить их на своей дороге.

      Сил, здоровья и многие лета юбиляру, заслуживающему больше, чем эти, хотя и искренние строки!

      (журнал «Вольное казачество» № 88-89 стр. 20-21)



      Гейман А.А. «Как жили на Кубани «иногородние»»

      Предстояло ехать из ст. Каменнобродской в ст. Сенгилеевскую. Всего 18 верст степью.

      Был мороз градусов 10-12, но дул встречный, пока еще не сильный ветер. Это тот самый ветер, который, срываясь с Каспийского моря, с С.В., с ожесточением проносится над всей правобережной Кубанской равниной и, весною и осенью, выдувает из земли все посевы, так что часто приходится пересеивать озимое и яровое, а зимою иногда заметает в степи все дороги, наметает огромные сугробы снега, загоняет на верную гибель неосторожно выгнанные в степь раннею весною табуны лошадей, многосотенные стада скота и многотысячные отар овец.

      Чаще всего это бывает в начале марта. Уже проросла в степи травка. Дороги попроветрились. С утра ясный теплый день. Жители выгнали в степь застоявшийся за зиму скот и табуны. Но вот часов в 10 небо посерело, подувает и ветерок, хотя северо-восточный, но еще теплый.

      Откуда не возьмись снег... Крупными мягкими хлопьями падает он с неба; все чаще и чаще, все гуще и гуще и вот сорвался «скаженый», как его казаки звали. Завыл, закрутил, смешал и замутил все. Небо и земля — все одинаково тогда в густой мгле. Температура сильно падает, глубоко ниже нуля.

      Горе тогда и людям и животным в степи! Весь день и ночь гудит тогда на станичной колокольне самый большой колокол, чтобы хотя этим способом дать направление заблудившимся людям и животным и спасти их от верной гибели. Конные разъезды во множестве высланы из станиц, но часто напрасно: или быки сами привезут померзших и заваленных снегом людей, или разъезды находят в сугробах снега только торчащие вверху рожки замерзших в запряжке быков и их владельцев на возу, или под ним, также замерзших.

      Так беснуется метель дня два-три, а потом снова выкатит ясно и ярко, смеясь и радуясь своей злой шутке, весеннее, теплое солнце, при полной тишине и безветрии, над покрытой белым саваном степью, а под его покровом — мертвецами...

      Подали прекрасную тройку в удобных, глубоких санях, только вот ямщик на козлах уж очень не соответствовал ни запряжке, ни погоде. Из всех швов его затасканного полушубка виднелась красная, кумачевая рубаха, а валенки на ногах на пятках и носках обнаруживали — сквозь дыры — грязные портянки.

      — Э-э... паренек, — отнесся я к нему, — что-то ты легко оделся, не по погоде. Смотри, мороз все крепчает, да и ветер будет встречный.

      — Ничаво — мы привышнаи.

      — Да ты из каких будешь?

      — Мы Тамбовскаи... у нас зима покрепчаи вашей будет...

      Поехали. Версты две ямщик мой сидел исправно на козлах, но вот соскочил и, держась одной рукой за поручни козел, побежал, поспевая за идущей рысью тройкой. Греется... — подумал я.

      Сначала мой «привышнай» все чаще и чаще «грелся», но вот и перестал. Проехали уже с полпути. И ямщик повалился навзничь в сани, головой ко мне в ноги, а дырявые валенки поднялись высоко над козлами. Лицо его было совершенно синее.

      Размышлять было некогда. Я свалил ямщика на дно саней, сорвал с него валенки и выбросил их на снег, снял с себя волчий кожух, в котором обычно ездил зимой, обернул в него ямщика, подоткнул тулуп далеко под него со всех сторон, вокруг всего тела.

      Сел на него, для удобства управления лошадьми, схватил вожжи, ударил кнутом по всем трем. Ветер свистел в ушах, и до костей пронизывал легкий, на беличьем меху бешметик, в котором я остался, и надо было уже думать и о собственном спасении.

      Я гнал лошадей. День был праздничный и народ шел из церкви, когда я вскочил в станицу. Необычайное зрелище, конечно, привлекло всеобщее внимание. Но привычные лошади доскакали к станичному правлению и остановились. Коренная зашаталась и грохнулась, мертвая, на снег. Я выскочил и, спасаясь в правление от мороза, набегу приказал побежавшему дежурному выгружать замерзшего ямщика и отпрягать и спасать загнанных пристяжных.

      Вот внесли в правление ямщика. Распаковали его. И что же! Пар валил от него и его раскрасневшегося и даже вспотевшего сонного лица! Так за час скачки согрел его мой тяжелый кожух и тяжесть моего тела, когда я всю половину дороги сидел верхом на нем!

      Удивлению, ахам и охам, а потом и смеху и шуткам не было конца, когда растерянная фигура «пострадавшего» предстала сбежавшемуся народу.

      Чтобы не отвечать за павшего коренника и загнанных пристяжных, я приказал атаману составить протокол, сделал свои дела и уехал дальше.

      *********************

      Прошло 25 лет. Уже незадолго до великой войны мне случилось быть в тех же местах. Я приехал на Кармалиновские хутора. Теперь эти хутора, подобно таким же другим, переименованы в станицу.

      Если станичный земельный надел (юрт) тянется узкой полосой по реке, то дальние пайки казачьи иногда отстоят от станицы на 25 и более верст и у хозяев этих много тратится как времени, так и сил на переезды для их обработки, а потом на перевозку добытых на пайке хлебов и соломы, а поэтому в таких станицах обычно часто (обычно самых лучших хозяев и землеробов) с согласия общества, выселяется на хутора, где получает пайки уже или навсегда или на многие годы. Строятся там и образуют поселение в 300-400 дворов. Строют свою школу, школу и правление и управляются своими выборными людьми, хотя все же зависят от станицы.

      Порядок требования лошадей для поездок по службе обычно таков: нужно заехать или послать кого-нибудь в правление и предъявить выдаваемый каждому должностному лицу и офицеру билет на право взымания лошадей. Там его запишут в особую книгу и сейчас же, если лошади не общественные, а содержутся не при станичном правлении, а у лица взявшего их с торгов, пошлют на этот «Почтовый двор» запрячь и подать экипаж, куда приказано. Часто посылаемые не очень-то торопятся, не торопятся и ямщики при запряжке, а потому, чтобы не терять времени, обычно лучше прямо ехать на двор к почтарю. Там запрягут в пять минут и уже после нужно только заехать в правление и дать свой билет для записи его в книгу. Так сделал и я.

      Меня ввезли в огромный, обнесенный тесовым, высоким забором чистый двор. Слева, на углу двора, возвышался большой новый дом, с двух сторон украшенный застекленной галереей. Против дома на другой стороне двора и в глубине его — огромный амбар, конюшня, сараи для экипажей и далее навес, под которым в большом порядке сложены плуги, бороны, жатки и, наконец, большая паровая молотилка. Всюду видна заботливая рука и всюду разлито довольство, если не излишек. Двор заканчивался небольшим садом, а за ним — большие скирды соломы и сена.

      На дворе меня встретил пожилой, но крепкий опрятный мужчина — хозяин. Поздоровался и вежливо попросил — пока лошадей перепрягут — зайти в дом чайку попить. Тут уже нас поджидала хозяйка. Еще не старая — полная женщина и пригласила к столу, на котором кипел ярко вычищенный самовар и во множестве были расставлены тарелки и миски с молоком, медом, свежим маслом, душистым хлебом и колочами.

      За чаем разговорились. И вот хозяин, всмотревшись в меня внимательно, вдруг спрашивает:

      — А не были ли вы в наших краях лет этак 25 — раньше. И не было ли случая, что у меня по дороге на ст. Сенгилеевскую зимою, чуть было не замерз ямщик?

      — Как же, — говорю, — было.

      И я вкратце рассказал ему этот случай.

      — Так вот, — говорит хозяин, когда я со смехом окончил свой рассказ, — ведь ямщиченко то этот и был я самый. Правда, я таки переболел после этого, а как оправился, ушел от почтаря и нанялся работником к богатому казаку, вот здесь на Кармалиновских хуторах. У казака было два сына, оба на службе, а дома работать некому, кроме меня, да еще сиротки — племянницы, бывшей у него на воспитании. Парень я был старательный и прижился у него во дворе, как родной, а когда Стеша подросла, он и отдал ее за меня замуж. Купил нам дом. Дал лошадей пару, коров, овец, да еще и денег. Вот с этого самого мы со Стешей и пошли разживаться. Стал я переторговывать овощами, скотиной, после арендовал офицерские пайки под распашку, а лет десять тому назад и купил через крестьянский поземельный банк в компании еще с двумя иногородними земли 50 десятин. У меня два сына, оба в солдатах. Неспособно нам приписаться в казаки. Нужно и коня, и седел, и все обмундирование сынам справлять за свой счет, а вот мои как пошли в солдаты с тремя рублями в кармане, да вот и все расходы мои на них. Все казна справила.

      Опять же придут со службы казаки, еще пять лет держать строевого коня наготове, а запрягать его нельзя, да еще карауль его. Много нашего брата — «рассейского», кто поленивее — конокрадством занимается, да так, что никакие запоры не спасают. Лошадей у казаков много и все хорошие. Сведет, за ночь верст 60 и отмерит. Ну, там ищи ветра в поле. Опять же и казаки нас не обижают. И если ты человек правильный и к хозяйству расположение имеешь, то и помощь тебе всякую окажут и на ноги поставят. Вот отслужатся мои сыны — думаю паровую мельницу соорудить у нас на Кармалиновском. Есть в Ростове такая строительная контора. Подай заявление, приложи от общества удостоверение о себе и твоей кредитоспособности и приговор о разрешении строить мельницу — пришлют чиновника, осмотрит место, наведет справки о том, что может на месте выручить мельница, ну, а у нас ли она не выручит! Хлеба то ведь девать некуда. После сами построят. Передадут тебе ее в собственность, только с залогом до выкупа, ну, а лет через десяток незаметно и деньгу зашиб и мельницу выкупил. Много тут есть наших, что пришел из Рассеи с кнутиком, а теперь его в тысячах считать надо...

      Подали лошадей, я сел и, напутствуемый добрыми пожеланиями почтенных супругов, в великолепной крытой тачанке выехал с широкого двора...

      (журнал «Вольное казачество» № 49 стр. 15-16)


    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстыстихимульты и игрыспискизакачкисказкиГейман А.А.Горб-Кубанский Ф.И.Доброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Скубани И.К.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Руденко А.В.