КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • головна
  • куб-рус
  • рус-куб
  • куб-адыг
  • куб-арм
  • частушкы
  • кубанцы
  • кубанцы-2
  • кубанцы-3
  • кубанцы-4
  • гумор
  • гумор-2
  • гумор-3
  • гумор-4
  • гумор-5
  • прымовкы
  • прымовкы-2
  • прымовкы-3
  • прымовкы-4
  • прымовкы-5
  • тосты
  • думкы
  • кино
  • травнык
  • добри сайты
  • добри сайты-2
  • тэксты писэнь
  • граматыка
  • кухня
  • цикаво-1
  • цикаво-2
  • слэнг
  • спорт
  • коротэнько
  • украинизмы
  • старовына
  • побрэхэнькы
  • гэография
  • погоны
  • скороговоркы
  • прыкмэты
  • даты
  • колядкы
  • на мобилку
  • футболки
  • тэксты
  • зброя
  • Кирилов Петр
  • стыхы
  • флора-фауна
  • мульты
  • имэна
  • лысты
  • закачкы
  • казкы
  • игры
  • сэнрю
  • кныгы
  • обои-шпалэры
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Короленко П.П.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Тэксты


    (добавляйте ваши балачковые тексты на kubanofan@gmail.com)
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-1
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-2
    • Знаменский А.Д. «Хлебный год»-1
    • Илья Стогоff «Русская книга»-1
    • Шишов А.В. «100 великих казаков»-1
    • Руденко А.В.«Казачья або козацкая?»
    • Знаменский А.Д. «Завещанная река»-2
    • Аркадий Первенцев. «Кочубей»-1
    • Аркадий Первенцев. «Кочубей»-2
    • Щербина Ф.А. Фелицын Е.Д. «Кубанское казачество и его атаманы»-2
    • Подвыг пид Кущевской
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-1
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-2
    • Исаак Бабель «Конармия»-1
    • Исаак Бабель «Конармия»-2
    • Гоголь Н.В. «Тарас Бульба»-1
    • Гоголь Н.В. «Пропавшая грамота»-1
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-3
    • Казаки в Австралии
    • Серафимович Олэксандр «Железный поток»-1
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-1
    • Знаменский А.Д. «Завещанная река»-1
    • Ален Бомбар урывок из кныгы «Один в океане»
    • Абаза К.К. «Уряднык Переверзев»
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»
    • Кухаренко Я.Г. «Вороный кинь»
    • Поротников В.П. «Князь Святослав. «Иду на вы!»»-1
    • Поротников В.П. «Князь Святослав. «Иду на вы!»»-2
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-2
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-2
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-3
    • Илья Стогоff «Русская книга»-2
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-3
    • Пивень А.Е. «Абы свижа копийка»
    • Пивень А.Е. «Казацка побрэхэнька»
    • Пивень А.Е. «Помишав чоботы»
    • Пивень А.Е. «Пробрехався»
    • Покрышкин А.И. «Небо войны»-1
    • Пивень А.Е. «Козак задом ходыть»
    • Пивень А.Е. «Салдат та баба»
    • Пивень А.Е. «Яки на Чорномории заробиткы»
    • Пивень А.Е. «Як козаки горилку пьють»
    • Пивень А.Е. «Хытра розмова»
    • Пивень А.Е. «Козаки в лагэрях»
    • Пивень А.Е. «Як горилку добрэ пыть, нэ дыво й лоб набыть»
    • Ясинский Игорь «Вампачка»
    • Лях А.П. «Дидовы побрэхэньки»
    • Берлизов А.Е. «Копыто замисть клынка»
    • Лях А.П. «Кум спэчэный с салом и горилкой»
    • Гейман А.А. «В карауле»
    • Гейман А.А. «Документ»
    • Абаза К.К. «Чорноморцы пид Лэйпцыгом»
    • Щербина Ф.А. «Баба-кавалер»
    • Деникин А.И. «Очерки русской смуты»-1
    • Повседневный застольный этикет кубанских казаков
    • Золотаренко В.Ф. «Плач Василия при реке Кубани»
    • Бардадым В.П. «Этюды о Екатеринодаре, 1992 г.»-1
    • «Риздвяни святкы в станыци Павливський Ейського оддилу, на Чорномории»
    • Трушнович А.Р. «Воспоминания корниловца (1914-1934)»
    • Щербина Ф.А. «Есаул Слабизьон»
    • Руденко А.В. «Про Норд-Ост»
    • Руденко А.В. «Штурм бикэту»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
    • Кухаренко Я.Г. «Пластуни»
    • Руденко А.В. «Про планшет»
    • Руденко А.В. «Замиткы»
    • Руденко А.В. «Кубанская Булгария»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-4
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-5
    • пэрэпыска Кухаренка Я.Г. з Т.Г. Шевченко


    • Лихоносов В.И. урывок из кныгы «Наш маленький Париж»

      — Так!— стукнув Костогрыз порожньою чаркою и лукаво подывывся вдалыну на кущевского казака з такою товстою червоною пыкою, шо вона, здавалося, от-от триснэ.

      — Тэпэр слухайтэ. То давно було. Прыихав до мого дядька кум, накрыв стил, налыв горилкы соби и куму, а писля того и жинкам, та як закусылы добрэ осэтрынкою, той кум и почав розповидать. А я пид столом. Дило ось якэ. Ви знаетэ, шо як вода в Кубани на спад, то по плавням трэба стэжить, горцы то поодынци , то партиямы черэз плавни нышком пидбыраються до Кубани: выбэруть брид и вдарять на казачий кордон. Отут нэ позихай! Заснэш — вырижуть всих и на другий дэнь обьизд наступыть на мэртвэ царство. Так воно шоб нэ случилося, з кордонив высылалы пошляться по плавням чоловик пьять-шисть. Раз и послалы шисть вэрхом з Кущевского курэня, з урядныком.

      З вэчора засобыралысь. А уряднык Лаштабега и грит:

      — Глядить, хлопцы, нэ забудьтэ чогось. Мы произдым завтра цэлэсэнькый дэнь, може и ничь захватым, а може, и другый дэнь, то шоб було чим червяка заморыть. Визьмыть сухарив, сала в саквы та нэ забудьтэ соли, а я фляжку горилкы додам. Чаркы по двох, по трьох на брата".

      А одын казак, Терешко, обизвався:

      — Раз так, мол, то дозвольтэ ж и казанок из собою прыхопыть, завтра ввэчери, якшо будэм в плавнях ночувать, я галушок зварю.

      — А як тэста замисыш?

      — Саквы в нас шкиряни, я одну выпорожню и парою онуч застэлю, на ний и замишаю. Прыхоплю жмэню пшона и кыну в галушкы, смачно будэ.

      — Тьфу! — нэ стэрпив Лаштабега и плюнув на бик.

      — Галушкы на онучах замишувать?

      — Голод прыкрутыть, то по нэстатку чого тико нэ зьишь. Ось пластуны розповидають: им и очерэт доводылося хрумкать.

      — Очерэт? Им же губы и языка порижеш?

      — Тю. Хто старый очерэт хрумкать станэ? Набэруть молодого, тико лыста пустыв, пидправлять салом, посолять —цэ тоби такый борщ! Выголодаються так, шо и камышиный борщ мэдом здасться. Им и прыкорнуть якшо прыйдэться, то одным оком.

      Посадылысь на конэй, пэрэхрэстылыся и выихалы, тыхэнько сховалыся в плавнях. Выбралы прогалыну, дэ и очерэту нэ було, и выришилы пэрэночувать.

      — Рэпаные казакы.

      — Давайтэ отут и заночуем, — наказав Лаштабега, — а завтра чуть свитло — до дому. Тико трэба навкругы проихать, а то як нэ горцы, то, може, кабаны вночи намы закусять. Залышайтэсь отут, хлопцы, та нэхай и Терешко отут сховаеться. Вин же галушкы нахвалывся варыть. Та й сыльно полумя нэ розводь.

      Смэркло. Выихалы сотню мэтрив зи стану, Лаштабега знову:

      — Тэпэр, хлопцы, роздилымося. Вы трое завэртайтэ управо, потим стикы ж и там знову управо, а тоди дэржитэся прямо, покы нас нэ зустринэтэ. Як останний поворот зробытэ, дайтэ якый-нэбудь знак, шоб нам нэ размынуться.

      — Та я, — одын говорыть, — крякну жабою.

      — Ну, а я, — другый, — по-кабанячи захрюкаю

      А в плавнях такый очерэт ростэ, шо нэ тико з конэм сховаешься, а и кинця пики нэ выдно. Роздилылыся и поихалы потыхонэчку. Мисяця на нэби нэ було, зирочкы моргають подэкуды. Однак ж зьихалысь обои партии.

      — Кабан добрэ хрюкав.

      — И жаба нэ одставала.

      — До становища!.

      Прыихалы. А дэ казак Терешко? Биля коня нэма. Стоит коняка розсидлана. Хтось напнулся на купу очерэту, там заворушило.

      — Шо цэ ты, сучий сын, спыш? Мы, думалы, прыйдэм и зараз до гарячих галушок!.

      — Тоди б воны гарячи нэ булы.

      — А воды в казанок набрав?.

      — Як бы ранише набрав, прыкрыть нэма чим, воно б напрыгало туды всякой погани.

      — И правда. Ты розторопный хлопэц.

      — Якым Бог уродыв.

      — Ну так, хлопче! — похвалыв Лаштабега — Вы розсидлайтэ конэй, обтэрытэ им спыны, а як повэчеряем, то посидлайтэ знову на слабэньки попругы, нависьтэ торбы, и так осидлани хай стоять. Одын на варти, другим спать, тико одным оком. А тэпэр помиряйтэсь на очерэтыну. Вэрхний станэ пэрвым, а там одын по одному до ранку. Послидний мэнэ розбудыть. Нич тэпэр коротка, кажному нэдовго сторожить. Горэц народ хытрый: повз тэбэ пролизэ, а нэ зачуеш".

      Покы уряднык так наказував, кухар Терешко и крычыть:

      — А ну, хлопцы, до галушок!.

      — Хутко зварыв.

      — Шо ж, — выправдувався, — у мэнэ всэ було готовэ. Як вода закыпила, укынув туды сала, нарвав галушок, прокыпило, и готово.

      — Ну, так почекай, — Лаштабега йому, — сядэм, тоди и казанок подавай, а то хто-нэбудь у казанок ногою и влизэ.

      Посадылысь.

      — Дывыся, нэ вылый кому на голову! Иды на мий голос, а я тэбэ пиймаю и сам казанок поставлю. У рот — ця дорога видома, а до казанка поводыря трэба б знайты.

      Пожартувалы и ухопылыся за галушкы.

      — Ты, хлопче, сала, напэвно, нэ пошкодував. Галушок нэ пиймаеш, а од сала нэ одчепышся.

      — Та шо за матир нэчиста! Якый шматок нэ потягну, то лэдь у роти повэрнэш.

      — Стий! Я шота такэ пиймав у роти, якбы вогонь, то глянуть, шо ж воно таке? Став жувать, а воно трохэ квохче и у роти нэ мистыться.

      — А ну и правда! — сказав Лаштабега — Розмахайтэ, хлопцы, вогню, поглядым.

      Роздулы вогонь. Гля, а там жаб бильше, ниж галушок. Так и покыдалы наши казакы ложкы, и вже хтось крычыть:

      — Давайтэ горилкы скорише, нэ выдэржу!

      А кухар вылупыв очи и мовчить, сопыть. Лаштабега кынувся до своей саквы, вытягнув фляжку и давай ковтать горилку. Ранком повставалы.

      — Напоить конэй, — Лаштабега наказав, — пидтягнить попругы та прямэсэнько до дому. И нэ забудьтэ ложкы розшукать, шо вчора позакыдалы.

      — Ложкы? А на шо их брать? Шоб на кордони посуд запоганыть? Нэхай им чорт!.

      Ихалы и мовчалы. Уряднык вдрух як гаркнэ на нашого кухаря:

      — Та як же ты всэ-такы , сучий сын, нагодував нас жабамы? Хиба нэ можна було вухом учуять, шо воны там булькають?.

      — Булькалы, цэ тэпэр тикы я знаю, шо там жабы булькалы. Я шурнул сало в казанок и давай галушкы рвать, и думаю соби: як воно так выйшло, шо вода хутко закыпила? А воно бачиш: покы вода була холодною, воны, прокляти жабинята, сыдилы тыхо, а як трошкы нагрилося, то прыпэкло их, и воны забулькалы. Тэмно, ничого нэ выдно, заглянэш у казанок — билэ пэрэвэртаеться там, думаеш, шо сало, а воно! Як бы знав, шо воно так, то сам бы нэ йив, а то их, проклятых, напэвно, з пивдэсятка, якшо нэ бильше, заковтав...

      — Шо ж робыть... — сказав Лаштабега — Вона хоч и жаба, а всэ-такы тварына божа. Тико, хлопцы, на кордони — никому. На смих пиднимуть.

      Та дэ! Хиба кому рот завьяжеш? До вэчора вэсь кордон знав, а як посидалы вэчерять, довэлося позычить ложкы, та й нихто нэ дав. И прозвалы их жабоидамы. Так за нымы прозвання и осталося до цього дня...




      Лихоносов В.И. урывок-2 из кныгы "Наш маленький Париж"

      — Будь здоров, батько! Громада тэбэ благодарыть, и я, сывый, благодарю, шо ты прэдкив почитаеш. Люды кроють хаты кроквамы, а ты шапкы моих братив-казакив укрыв галунамы, за то тэбэ поклин до пояса. Садысь, батько, на табурэтку, вот бурка, а я буду укладывать тэбэ от казакив на дорогу харчи.
      — Добрэ, - казав Бабыч и сил.
      — Так слухай же, батько, шо я тэбэ прынис. Оцэ тэбэ пляшку горилкы за то, шо ты казак. Положить в котьму?
      — Клади.
      — А оцэ у пляшки квасок, може, дэ пид кущом умочиш сухого хлибу шматок. Класть, батько?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ, батько, шматочок сала, шоб про твою буйну и умну головушку и про нас всих пронэслась слава. И цэ положить?
      — Клади.
      — И оцэ тэбэ, батько, шматочок сыру,-у тэбэ, нашого кошового, головушка сыва. Класть?
      — Клади и цэ.
      — А ось тэбэ и хлиб, та й прыбавив б тэбэ Бог вик.
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ два яблучка от самого мэньшого Костогрызова правнучка. Класть?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ голивка часныку з кошового войска кошевому казаку. И цэ?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ малэнькый кавунэц, шо ты, ты, добрый кошовой, молодэц. Положить?
      — Клади.
      — А оцэ...завэзуть тэбэ пьяни пароходчикы аж у Стамбул, то пэрэдай самому турэцькому султану лыста и од мэнэ, нэхай нэ думае, шо мы ругаемось гирше
      за тих запорожцив. Дать?
      — Клади. Лука, ты добрэ пулю отлываеш, я знаю.
      — А оцэ тэбэ зализну ципь-ковбасу я ж тэбэ, батько, знаю, аж до воза однэсу.
      — Та й годи!-Бабыч встав.
      — Просты нас, батько, за всэ, може, шо нэ так?
      — Спасыбо тэбэ и войску за цэ всэ!-казал Бабыч и поцилував Костогрыза.
      Лука узяв торбу з харчамы, потужився для смиху и понис за гэнэралом до пароходу...




      Илья Стогоff "Русская книга"

      Поруч из монголамы князи жилы вже пошти два дэсятылиття. Воны прэкрасно бачилы: Батый обьеднав Стэп, установыв у своих володиннях добрый мыр и процвитае. Замисть того шоб губыть друг дружку в кровопролытных бытвах, стэпнякы тэпэр багатилы и добрэ сэбэ почувалы. На пидвладни зэмли хан прызначав баскакив. Ти повынни булы наглядать за порядком, дэржать в порядку дорогы, налагодыть поштову службу, ну и усэ в такому роди. А головнэ — баскакы повынни булы вчасно прывозыть хану зибрану даныну. Олэксандр Невский и його супутныкы просылы в хана самэ цього: можлывости статы його вирными баскакамы. Нэхай хан даст им воинив, а замисть воны гарантують бэзпэрэбийнэ надходження в Сарай хутра и рабив.

      Князи обицялы: Залисся може стать такою ж частыною монгольской дэржавы, як Стэп. Правытэли Орды звыклы до такых прохань. З тым же самым до ных прыижджалы грузынскый цар Давид, армянскый цар Гетум, сульджукскый султан Кей-Кавус, килька иранскых шахив... Чого дывного, якшо за цым же прыихалы и бэззэмэльни князи из Залисся? Хан продэржав у сэбэ дэлэгацыю пошти год, та й даровав такы Невскому тэ, чого той домагався. Олэксандр всэ-такы став гэнэральным баскаком усього Залисся.

      Чесно говорячи, другого выходу в хана однаково нэ було. Хто б ще погодывся одправытыся для нього в ци нэпролазни хащи? На сходи для управлиння скорэнымы зэмлямы монголы малы вумнэнькых кытайцив. У самий Золотий Орди — мусульман и еврэйскых купцив. То був взаемовыгидный обмин: хану потрибна була своя людына в лисах, Невскому потрибни булы шабли. Додому браты Андрэй и Олэксандр повэрнулыся в супроводи татарского войска и з усима нэобхидными докумэнтамы на руках. Вэлыкого войска ни в кого из залисскых князив нэ було, а в братив тэпэр воно було...





      Шишов А.В. "100 великих казаков"

      Давньоруски былыны, у якых розповидается про "матерого казака" Иллю Муромця свидчать, шо ще задовго до монгольской орды на Руси слово "казак" рускым людям од Новгорода до Кыива було доподлинно видомо и у народи шановано. Як видомый по имэни, роду-плэмэни пэрвый "рэпаный" казак, якому доля пидготувала буты нэ просто порубэжным стражем, а справжним гэроем. Образ былынного Илли Муромця, якый самовиддано захыщав руску зэмлю, у чому сходятся дослидныкы Дрэвньой Руси був втилэнням мрий простого люду про справжню ратну доблэсть, був идэалом народного гэроя.
      Про пэрвого "рэпаного казака" хочеться сказать ще однэ добрэ слово. Якшо зибрать воедыно вси былыны и гэроични писни про Иллю Муромця, складэни, як уважають нэ бэз пидстав профэсионалы, самэ в XІ- XІІ столиттях, то выйдэ прэкрасна по исторычному и литэратурному звучанню "Руска Илиада". По другому йи назвать нэможна, инакше можна спотворыть исторычнэ звучання былынного эпосу.




      Руденко А.В. "Казачья або козацкая?"

      Козак або казак? Козацкая або казачья? Як правыльно пысать и говорыть? Бильше того, балачкою можна чуты слова козацький, казацкый. А в кныгах И. Д. Попко и В. И. Лихоносова маем чудный вариант козачий. Вси варианты вирни и можуть буты напысаны. Вси варианты живы, а напысання залэжить од обговорюваной тэмы. Якшо розговор идэ про запорожцив, малоросийскэ козацтво сам Бог вэлив пысать черэз "о".

      Якшо говорым про росийскэ казачество, до миста будэ "а". Ну, а балачкою пышыть казачий або казацкый. Яворницкий в "Запорожцах" пысав, шо правыльно говорыть "казак". Якшо розговор мае глобальный, филосовскый характэр, то выбырайтэ сами. Чому — тому шо ВОЛЯ. Маем право, история казацтва така. Английцы пышуть "cossack", а казахы — "қазақтар". Нихто на Кубани нэ крыкнэ: "козАкы!", а як бы и крыкныв, ничого нэ будэ в отвит. Дви головы в росийского орла, одна на схид, друга на захид. Обыдви ривновэлыкы и вы говорытэ так як хочетэ. Та й хто нам зможе забороныть? )))






      Аркадий Первенцев.Урывок-1 из романа"Кочубей"

      Трэпэтный, помчався оксамытовый брыгадный прапор. Курган-командный пункт командыра брыгады. Над курганом часто свыстилы кули, та й Кочубей спокийно стояв на сидли з биноклэм у руках. Кинь нэспокийно прядал вухамы. Вдрух на полэ якбы накынулы яскраво-строкату тканыну. Шисть брыгадных сотэнь, яки скакалы до цього в зимкнутых порядках, розгорнулыся. Кочубей задоволэно крякнув, посмихнувся.

      — Добрэ, казакы, добрэ, — похвалыв вин. Кандыбин дывывся на нього з схвалэнням. Кочубей нагадав комисару атаманив запорижзкой вольныци, прославлэных у казачих писнях. Схотилося самому видчуть свыст витру у вухах и солодку радость сичи. Похлопав комисар по крутий шии кобылыци, и вона тыхо заиржала, роздмухуючи низдри. Та й шо з Кочубеем? Нэ було вже посмишкы. Зийшлыся на пэрэнисси глыбоки зморшкы и твэрдо стысли тонки губы. Комисар пидняв бинокль. На далэкых, та й читко помитных курганах — корычнэва хмара пылу. Мабуть, обходыла з ливого флангу кавалэрия Шкуро, навэрбована в пэрэдгирных станыцях, одзначена в дыспозыцыи сьогоднишньой опэрацыи. Кочубей опустывся в сидло, зло наказав Кандыбину:

      — Бэры, комисар, сьому сотню и визьмы ось ти сопкы! Нэ визьмэш — зарубаю. Сьому сотню, пьятсот одностанычныкив-отраднэнцив, повив в атаку комисар. Пьяно вырувала кров — хмильни сокы войовнычих прэдкив. Важка була бытва. Сьома сотня погнала на кадэтски окопы шкуринцэв — у бильшости своих же станычныкив, яки прыйнялы кадэтску виру. Впэртый и збудженый, скакав попэрэд всих комисар. Окопы грозылысь рогатынамы и багнэтамы, и коло окопив зштовхнулыся в шабэльному удари. А в цэй час почалы быты пушкы, яки пидвыв гэнэрал Покровский для прямого навэдэння. Розрывав гэнэрал кильцэ атакы в самий сэрэдыни, думаючи пустыть охвицэрскый полк, якый пидийшов з Армавиру, з Алексеевской брыгады. Зрозумив манэвр Кочубей. Нэ мынуть пускать в бий особу партызанску сотню. Трыста кавалэристив, добирных казакив и горцив, особыста гвардия Кочубея, нудылыся бэз справы, очыкуючи знака комбрыга. Кочубей любовно оглянув их. Ангорски папахы пэрэд боем булы до яскравого блыску начищени отрубямы. За спыны пэрэкынэни яскрави башлыкы. Черкэскы, крыви дагэстански шашкы из хрэстоподибным эфэсом, полировани коробкы маузэрив и матови ручных пулэмэтив.

      Краса брыгады — пэрвая сотня; нэю справэдлыво пышався комбрыг, выводячи в справу тико в крытычни минуты бою. Подав умовный сыгнал командыру сотни Батышеву. Батышев, до цього хазяйновыто оглядав сэдловку и ковку, гучно крыкнув:

      — Сидай!

      Храпнулы кони, и забряжчало зброею. До Кочубея пидьихалы помичныкы взводных командырив для пэрэдачи його наказив, другый сурмач и калмык из значком сотни. Выборный командыр другого взводу Тит Мудраков вэсэло пидморгнув напруженому и сурйозному командыру пэрвого взводу Пелипенко:

      — Выдать, лавою вдарым, потим встоячку, на пушкы!

      — Выдать, так, Панахида, — спокийно погодывся Пелипенко, — бачиш, батько сам повэдэ.

      Тит Мудраков, прозваный за важку руку "Панахидой", выйняв клынок, спробував лэзо нигтэм.

      — З вэчора жало навив. Може самого Шкуру до сэлэзинкы дистану, — похвалывся вин.

      —Його дистанэш! — засумнивався Пелипенко, — Вин из колокольни дистае з бинокля...

      Ну, здается, почалы... Кочубей подав звучну команду атакы. Польовым галопом розстэлылася по стэпу особа партызанска сотня. Жорстокый вынтовый вогонь роздилыв взводы. Пушкы блызько. Сурмачи програлы аппэль, и крыла лавы зимкнулыся на карьери. Кочубей устав на вэсь зрист и змахнув клынком.

      — О цэ дило! — зрадив Мудраков, на скаку пэрэкыдаючи стрэмэна для упору. Змэтнулыся в сидлах партызаны. Блыскаючи маузэрнымы блыскавкамы лава обрушилася на ворога. Нэдалеко гаркнуло "ура". Кондрашев ударыв из правого флангу. Били драпанулы. У парку зарядных ящикив, схованых за косогором, пиднялася паника. Групамы, на артылэрийскых конях, кынувши всэ, утикалы издови. Прямо на пушкы, змагаючись у лыхости, нэслыся кочубеевцы. Захлыналыся ворожи пулэмэты...

      Станыця була взята. Полэ бою обьизжав Кочубей. Хмурнив, побачивши тэ там, тэ тут били папахы своих улюблэных лэбэдив. А як колы подовгу задэржувався коло трупа знайомого йому бийця. Зитхав, качаючи головою...







      Аркадий Первенцев. Урывок-2 из романа"Кочубей"

      У числи трофэив, захоплэных у Нэвыномысской выявылыся дви цыстэрны зи спыртом и коньяком. Цыстэрны булы вывэзэни з Темпельгофской садыбы вэлыкого князя Мыколы Мыколайовыча, из пид Железноводска.

      — Нэ дило, — сказав комисару Кочубей, сам николы нэ пывший спыртного.

      — Бийцы попэрэпываються. Намалюй, Васю, на тых цыстэрнах мэртвых черэпив з мосламы, а писля вытягны до чортив подалэй од войска. Черэз пивгодыны бокы цыстэрн булы покрыти черэпамы з пэрэхрэщенымы костямы, и билою эмаллю вывэдэно: "Отрута — для тэхничных цилэй". Прынюхюваясь, збыралыся бийцы до цыстэрн. Пидходылы и, вылупыв здывовано-жадибни очи в таемнычи смэртни знакы, тыхо сидалы. Цэ булы бийцы ризных частын. Писля, розсидлавши конэй, пидходылы и кочубеевцы и тэж сидалы на мазутну зэмлю, на рэйкы, на шпалы. Благовийно знявши шапкы, роздмухуючи низдри, мовчкы сыдило трытысячнэ войско лыхых рубак. Од цыстэрн тягнуло тонкым заколысуючим ароматом. Налытэ було нэбэзпэчным, та й чарувало. Над головамы розкынулося голубэ нэбо, затыхалы далэки звукы згасаючого бою, а тут блызко пэрэд очамы пузати цыстэрны, розпысани колдовскыми знакамы загыбэли. Важко дыхала толпа, облызуючи пэрэсохли губы. Хтось розстибав душный комир гимнастэркы, бэшмэта, и лыца ставалы вологымы од очикування и натугы. Тышу розламав скрыплывый голос:

      — Братцы-товарыщи, дозвольтэ за мыр пострадать!

      Вси повэрнулы головы. Просыв кволый казак, знявши сыву шапку. Худа шия його була схылэна набик. Шмаглюватэ лыцо казака було стомлэно и покрытэ брудом.

      — Дывыся, так цэ фэршал Чуйков, — угадав Пелипенко.

      — Ишь як його вийною повэло... ,а можэ, вин занэдужив. Взагали никого нэ здывувало цэ дывнэ бажання: бойовэ життя такому вояку, як Чуйко, давалося нэлэгко. Нихто ничого нэ одповив, та й вси розсунулыся, даючи дорогу. Выхляя на худых ногах, выряженных в опоркы, вин пройшов толпу, як Мойсэй морску бэзодню. Идучи, вин выкрыкував хрыпловатым байдужим голосом:

      — Братыкы-товарыши, дозвольтэ за мыр смэрть прыйнять!

      Загудилы братыкы-товарыши, а потим колы Чуйко пидийшов до цыстэрны, стало знову дывно тыхо. Тысячи очей напружено стэжилы за кажным рухом колышнього кинского ликаря. Пидийшовши, вин поклав шапку додолу, пэрэхрэстывся и, по-жабячи дрыгаючи ногамы, дзвякаючи казанком и флягою, полиз на цыстэрну. Влиз, шумно оддыхався, сил поудобнэй вэрхы и почав досыть умило одгвынчувать люк. Народ захоплэно загудив и знову затых. Нэзабаром крышка люка пиднялася нагору, як губа якогось дрэвнього чудовыска. Из крышкы краплямы стикала волога, и запах спырту поплыв у повитри. Чуйко умостыв миж ниг флягу з водою и повильно одвязав од пояса казанок. Потим зняв и пояс. Прывязавши пояс до казанка, нагнувся в жерло люка.

      — Дозвольтэ за народ смэрть прыйнять, — проспивав вин и, вытягнувши тыхэнько, шоб нэрозплэскать, казанок, прыльнул до його закопченого краю. Зашелэстив народ. Цыкнулы на пэрэдних, яки всталы було на ногы. Чуйко допыв, и з мынуту булькала вода у фляги. Повэрнувши на мисцэ флягу, вин розгорнув ганчирку, выйняв попэрэдньо йи з кышени, и повильно став жувать ковбасу из хлибом. Нюхав кирку, икав и звучно жував, клацаючи зубамы. Крыхты з долони зибрав у щепоть, пиднис до рота, а писля, пиднявши голову, стряхнув у рот усэ, шо залышилося на долони.

      — Мабуть, зараз звалытся, — проголосыв хтось плаксывым жиночим голосом.

      — От капость! И за шо тико добра людына жизню свою кончае...

      — Цыть! — обирвав його дужий казак из другой сотни, якый стояв коло Пелипенка.

      — Говорыть же — за мыр чесной... Докирлыво покачавши блыскучой, начебто змазаной маслом, головою, додав:

      — Такого нэ зрозумить, эх!...

      Чуйко пхыкаючи, опустыв казанок и знову выпыв, зридка прыкладаючись до флягы. Пьяно розгойдуючись, запрычитав:

      — Просю простыть мэнэ, кого я скрывдыв словом, дилом али помыслом... Дозвольтэ, товарыши-другы...

      — Чи трэттю манэрку, га? — закрычалы навкругы,

      — Шо ж вин нэ дохнэ?...

      — Дывыся, якый здоровый, а на выд — як джмиль.

      — Мабуть, вин двожильный!

      — Двожильный! Шо вин, кыргызкый кинь?

      И отут одбулося нэсподиванэ. Свыстячи, подьихав паровоз, стукнулы буфэра, звалывся Чуйко. Хутко прычепылы цыстэрны и, розвываючи швыдкисть, потяглы спырт на Курсавку. Так було зроблэно за розпорядженням комисара...

      Озлоблэно былы кинского ликаря. Былы, покы нэ набрыдло. Пьяный Чуйко добродушно хрыпив:

      — Так, так, ишо, ишо... дозвольтэ смэрть прыйнять...

      Плюнувши, кынулы быты. Розийшлыся.

      — Цэ тоби за замулювання очей, за мороку, — сказав кочубеевэц из масляною головою, тыкнувши нэвдаху ногою в бик.

      — Комэдь прэдставляв, покы из пид носу выпывку вытягнулы.




      Щербина Ф.А. Фелицын Е.Д. Урывок-2 из "Кубанское казачество и его атаманы"

      В 1810 годэ бильше 4000 горцив, пидбурюваных турэцкым пашей, якый був в Анапи, почалы набиг на Чорноморию в райони Ольгынского поста и поблызу Ивановского и Стэблыевского курэнив. Начальнык Ольгынского кордону войсковый полковнык Лэв Тиховский розислав вэрховых зи звисткою про вторгнэння закубанцив у ризни стороны по линии; та й горцы, зайнявши вси стэжкы миж найблыжчимы кордонамы и пикэтамы, нэ допустылы казакив, за вынятком одного, посланого до войскового атамана выконувать цэй наказ. Частына ворога кынулася вже на Ивановскый куринь. Тиховскому, одризаному ворогом з усих бокив, стояло однэ — лягты разом з казаками "костьмы на полэ бытвы ", шоб захыстыть край.

      Зоставшемуся на рички Кубань Тиховскому, — грит Короленко, якый займався розбыранням войсковых справ Чорноморского войска, — чекать допомогы було николы и нивидкиля; вин цэ знав, та й бачив, шо толпы закубанцив, як хвыли моря, рухаються для руйнування зэмли чорноморцив, захыщать яку вин поставыв соби священным долгом. Спэрва Тиховский выслав з кордону сотню казакив пры охвицэри, а потим зважився дияты всима наявнымы в нього сыламы. Прыеднавши до казакив яки пробылыся з Ново-Катэрыновского поста кинну команду пры полковому есаули Гаджанове и забравши з Ольгынска пиших казакив, вин, з однией трэхфунтовой гарматою, мав у своему розпорядженни 200 бийцив. Из цией-тэ жмэнэю Тиховский рушив на орду у двадцять разив найсыльнише.

      Горцы одразу ж атакувалы Тиховского, вин, одиславши всих конэй у кордон, вышикувався в порядок пишим строем. Закубанцы подалыся назад; тоди Тиховский пустыв у ных тры гарматных пострилы картэччю, поклавши цили ряды густой толпы. Оторопили хыжакы сталы пидбырать вбытых и поранэных и поспишилы выйты з-пид картэчных пострилив, та й в цэй самый час прыспилы до ных на помоч зоставшиеся на ливий сторони рикы пиши горцы и вся маса знову зрушила на Тиховского. Закыпив запэклый бий миж тысячамы ворогив и жмэнэю казакив.

      Четвэрту годыну бывся Тиховский, вражав ворога влучными ружнычными и гарматными постриламы, и брав уже вэрх над нестийкымы ордамы, як вдрух грабувавши Ивановскэ сэлыще кинни горцы, почувши гарматни пострилы, прыскакалы на мисто бою. Дружно вдарылы вси горцы на Тиховского, и прытим у той самый крытычный момэнт, колы булы вытрачени артылэрийски снаряды; ружнычных патронив залышалося тэж мало и у людях було вже втрачено багато убытымы и поранэнымы. Сам Лэв Тиховский, втратыв багато крови, командував, за помоччю сподвижника свого Гаджанова, з останних зусыль: вин ударыв на ворога в ратыща, та й горцы выдэржалы лыхый напир казаков и прыйнялы их у шашкы. Тоди Тиховский, оточеный з усих бокив, вэсь поранэный, зибравши залышки своей команды, з одвагою кынувся напролом, та й, розрубаный горцямы на частыны, упав зи славою на полэ чести. З ным загынулы и залышкы хороброй дружины його.

      Наступывша нич осиныла похмурым своим покрывом розкыдани по полю тила чорноморскых казакив. Дэяки из двохсот казакив, яки бралы участь у цьому побоищи, спаслыся, та и з ных частына сыльно поранэных тоди ж помэрла; та й затэ було врятовано циною цией рясной казачой жертвы насэлэння двох курэнив! "З тых пор, — говорыть Короленко, — пройшло бильше напивстолиття (а тэпэр уже бильше 200 год), затыхла гроза вийны на бэрэгах Кубани; заросло травою полэ, облытэ казацкою кровью, засиянэ костьмы казакив, и тико скромный памятнык, поставлэный зусыллямы вдячных чорноморцив, указуе могылу занэпалого з товарыщамы за царя и батьковщину гэроя Тиховского!" Так, чорноморцы нэ звыклы до пышных памятныкив, та й вмилы вмырать гэроямы за батьковщину...





      Подвыг пид Кущевской

      Зайнявши 23 лыпня 1942 г. Ростову-на-Дону, гэрманска група армий "A" почала наступ на Кубань. 31 лыпня бои в Кущевской продовжилыся. Ранком 31 лыпня пихота вэрмахту почала наступ на позыцыи 12-й Кубанской и 116-й Донской кавалэрийскых дывизий, яки оборонялы станыцы Шкурынскую и Канэловскую. Казакы пэрэйшлы в контратакы и зумилы одкынуть супротывника, та й сусидня 18-я армия продовжувала одступать. 31 лыпня 216-я стрилэцька дывизия залышила Кущевскую. З настанням ночи 15-я кавалэрийска дывизия спробувала выбыть супротывника из станыцы, та й нэ змогла.

      Тоди командування и выришило ввэсти в бий 13-ю казачу кавалэрийску дывизию полковныка Миллерова, входывшую в склад 17-го Кубанского казачого корпуса. Корпус цэй формувався з казакив и на гроши самых казакив. Дывизия складалася из трьох кавалэрийскых полкив и артылэрийского дывизиону.

      Казачи эскадроны, яки ховалысь в высоку суданку, кукурудзу и соняшныкы, яки выросталы зэлэною стиною до самой Кущевской, у нич из 1 на 2 сэрпня потай зайнялы начальнэ положення для атакы. Ранком, колы фашистски солдаты потягнулыся до кухонь за сниданком, частыны дывизии в кинному лади хутко атакувалы супротывныка и увирвалыся в станыцю. Паника у ворога була страшна, и покы экипажи танкив старалыся добигты до машин и организувать одбыття атакы, казаки зарубалы бильше тысячи гэрманскых солдатив и охвицэрив, а блызко 300 фрицэв захопылы в полон.

      Отямывшись, фашисты почалы контратаку, пустывши на кубанцив мотопихоту и танкы. От тут и прыйшов час диять гарматам протытанкового выныщувального дывизиону капитана Чекурды. На казакив двынуло 45 танкив, Чекурда наказав выкотыть пушкы на прямэ навэдэння. И як тико танкы наблызылыся, на ных обрушився шквал вогню. Пэрва контратака коштувала фашистам чотырьох броньованых машин, яки спалахнулы вогнэм. Други повэрнулы назад. Писля другой контратакы нимцы нэдорахувалыся ще сэмы танкив.

      Пид час трэтьой контратакы супротывныка в стричный бий рынулася кавалэрия. Казача лава, яка розгорнулася на два киломэтры по фронти, блыскаючи клынкамы, рушила на нимцив. На ворога цэ зробыло ще и сыльный псыхологичный тыск.

      Казакы впрытул наблыжалыся до танкив и на скаку закыдалы их гранатамы и пляшкамы из запальною сумишшю. У цьому бою було порубано и роздавлэнэ блызко 1800 фашистскых солдатив и охвицэрив, други розбиглыся по полях и поховалыся в кукурудзи.

      Одын тико эскадрон старшого лэйтэнанта Костянтына Недорубова порубав понад 200 гитлэривцив, з яких 70 особысто порубав сам Недорубов. За цэй бий йому було надано звання Гэроя Совецкого Союзу. Трэба сказать, шо Недорубову на той момэнт було 53 год, и вин уже нэ пидлягав прызыву. Пид час импэриалистычной вийны Недорубов став повным гэоргиивскым кавалэром. Пизнише вин воював за билых, за шо в 1933 годэ був засудженый на 10 год, та й в 1936 г. був одпущеный за ударну роботу на канали Москва-Волга.

      Однак, нэ дорубыв нимцив у пэрву свитову вийну, Недорубов вступыв у Чэрвону Армию добровольцэм, прывив из собою ще и сотню казакив станыци Бэрэзовской, у числи яких був и його 17-литний сын Мыкола. У цьому бою Мыкола пропав, и вси вважалы його загыблым, та й вин выжив, поранэный був пидибраный далэкыми родычамы Недорубовых, яки выходылы його и укрывалы од нимцив. Писля звильнэння району Мыкола Недорубов повэрнувся до войска.

      В 1964 годэ пры вьизди в станыцю Кущевская був установлэный памятнык. У станыцю на мисти бойовой славы возылы школярив и прыймалы их у пионэры коло памятныка.

      Атака казачого войска на станыцю Кущевскую 2 сэрпня 1942 г. вважается останньою класычною атакою в кинному строю, провэдэной в истории Вэлыкой Отчызняной вийны, та и швыдше за всэ, всих воен.

      Кавалэрийска атака на збройного до зубив ворога! Из шашками на танкы! Пид червоными прапорамы побилэный сывынамы добровольчий казачий корпус! Цилый корпус старых казакив, яки пэрэжилы багато воен на своему столитти!.. Казача атака — як пэрэвага народного духу!






      Короленко П.П. Урывок-1 из кныгы "Черноморцы"

      Пэрвым в полон попався до закубанцив хорунжий Безкровный; однак одважный чорноморэц хутко прысоромыв горцив, очутывшись знову в коли своих зэмлякив. От як цэ було: полковый хорунжий, армии прапорщик Сэмэн Безкровный, за розпорядженням войскового полковныка Савы Белого, одправывся на звирыный лов за Протоку, дэ стрився з поручыком Уманцовым, а потим обое воны зийшлыся з партиею закубанцэв. Одын з горцив просыв в Уманцова билэта на вольный лов звирив по правий сторони Кубани. Одэржавши одмову закубанцы одправылыся дали.

      Писля того Безкровний, побачывши казакив, яки плылы по Кубани дубом(човном), наблызывся до бэрэга вказать им дорогу до зручного входу з Кубани в Протоку. У цю минуту горцы кынулыся черэз кущи, схопылы Безкровного и нэгайно ж пэрэправылыся з ным за Кубань. Писля прыбуття в аул, закубанцы тры дни дэржалы Безкровного в сакли и годувалы його пшенычными коржамы. На трэтий дэнь полонэный, заскучивши в гостях, вылиз из сакли в задне викно, и був таков!

      На дороги стрився вин з рускым солдатом, якый, нагодувавши його, повиз до одного горского князя, запэвняючи, шо князь одправыть Безкровного додому. Та й втикача наздогналы закубанцы, знову заволодилы своим бранцэм, и оточилы його строгым наглядом. На другый дэнь горцы сказалы Безкровному, шо князь вэлив одпустыть його; потим знялы з його гарный одяг и, нарядывши в лахмиття, посадылы на коня и поихалы, як воны говорылы "на Русь". Та й, замисть "Руси" горцы опынылыся в другому аули, з якого повэлы Безкровного дали в горы, на продаж.

      Тры дни водылы бранця в горах, та й купувать його нихто из закубанцэв нэ хотив; кажный, побачив в Безкровного на голови чупрыну, дизнавався в ньому чорноморця и говорыв продавцям: "купыть тико хиба для того, шоб товар пропав". Тоди горцы, порадывшись миж собою, обризалы Безкровному чупрыну, поголылы йому голову и у такому выди продалы за турка одному закубанцу, од якого Безкровный тыжня черэз два полону збиг у Чорноморию.








      Короленко П.П. Урывок-2 из кныгы "Черноморцы"

      На Кубани був колысь досыть вэлыкый острив — Каракубанский. За двадцять вэрст выще Копыла — старого турэцкого укриплення,— Кубань взяла напрямок уливо, за назвою Каракубань, а направо пишла ричка Кубанка. Каракубань протикала дэсяткы вэрст у зэмли черкэсив и поеднувалася з Кубанкою вэрстах у дэсяты ныжче ричкы Курка, яка впадае в Курчанскый лыман, якый поеднуеться з Азовскым морэм биля Тэмрюка.

      Каракубанскый острив мав у довжину 76 и завширшкы 9-12 вэрст. Тэпэр Кубанка пэрэсохнула. Каракубань тэче пид назвою Кубань и самого Каракубанского острова нема... Кубань называеться по черкэскы Пшиз; у старых росийскых джэрэлах ця рика мае дрэвню назву Ахардай.






      Исаак Бабель Урывок-1 из кныгы "Конармия"

      Тачанка! Цэ слово зробылося основою трыкутныка, на якому грунтуеться наш звычай: рубать — тачанка — кров... Попивска, засидатэльска ордынарнэйшая брычка по капрызах громадянской вийны ввийшла до моды, зробылася гризным и моторным бойовым засобом, породыла нову стратэгию и нову тактыку, спотворыла звычнэ лыце вийны, народыла гэроив и гэниив од тачанкы.

      Такый був Махно, вин зробыв тачанку основою своей таемнычой и лукавой стратэгии, скасував пихоту, артылэрию и навить кавалэрию и замисть цых нэзграбных громад прыгвынтывший до брычок трыста пулэмэтив. Такый Махно, ризноманитный, як прырода. Возы из сином, побудувавшись у бойовому порядку, захоплюють города. Вэсильный кортэж, пидьижджаючи до волостному выконкому, одкрываеть жорсткый вогонь, и чахлый попык, розвиявши над собою чорный прапор анархии, трэбуе од влады выдачи буржуив, выдачи пролэтарив, вына и музыкы. Армия з тачанок мае нэчувану манэврэну здатнисть.

      Буденный показав цэ нэ гирше Махно. Рубать цю армию важко, выловыть нэможлыво. Пулэмэт, закопаный пид скырдою, тачанка, одвэдэна в станычну клуню, — воны пэрэстають буты бойовыми одыныцямы. Ци схоронывшиеся точкы, пэрэдбачувани, та й нэ одчутни частыны, дают у суми выд нэдавнього малоросийского сэла — лютого, войовнычого и корыслывого. Таку армию, з розтыканою по кутах амуницыею, Махно в одну годыну прыводыть у бойовый стан; ще мэнше часу потрибно, шоб дэмобилизувать йи. У нас, у рэгулярной кавалэрии Буденного, тачанка нэ пануе настилькы сыльно. Однак вси наши пулэмэтни команды розьижджають тико на брычках.

      Казача выгадка розризняе два выды тачанок: колонистску и засидатэльску. Так це и нэ выгадка, а подил, якый насправди иснуе. На засидатэльскых брычках, на цых розхлябаных, бэз любови и вынахидлывости зроблэных визках, тряслося по кубаньскых пшенычных стэпах убогэ червононосэ чиновныцтво, нэвыспавшаяся купка людэй, яки поспишалы на роботу и на слидство, а колонистски тачанкы прыйшлы до нас из самарскых и уральскых, прыволжскых урочищ, из багатых нимэцкых колоний.

      На дубовых просторых спынках колонистской тачанкы розсыпаны домовытый живопыс пухкых гирлянд рожевых нимэцкых квитив. Мицни дныща окути зализом. Хид поставлэный на нэзабутни рэсоры. Жар багатьох поколинь почуваю я в цых рэсорах, яки бьються тэпэр по розкыданому шляху






      Исаак Бабель Урывок-2 из кныгы "Конармия"

      Год тому як Прищепа збиг од билых, шоб отомстыть воны взялы заручныкамы його батькив и вбылы их у контррозвидки. Майно розкралы сусиды. Колы билых прогналы з Кубани, Прищепа повэрнувся в свою станыцю. Був ранок, свитанок, мужичий сон зитхав у духоти, яка прокысла. Прищепа подрядыв казэнну брычку и пишов по станыци збырать свои грамофоны, жбаны для квасу и розшити матирью рушныкы.

      Вин выйшов на улыцю в чорний бурки, из крывым кынджалом за поясом; брычка плилася позаду. Прищепа ходыв од одного сусида до другого, крывави слиды його пидошов тяглыся за ным слидом. У тых хатах, дэ казак знаходыв рэчи матэри або чубук батька, вин залышав пидколотых старух, собак, повишеных над крыныцэю, иконы, запаскуджени калом.

      Станычныкы, розкурюючи трубкы, тужно стэжилы його шлях. Молоди казаки розсыпалыся в стэпу и вели щьот. Щьот розбухав, и станыця мовчала. Скинчывши, Прищепа повэрнувся в спустошену ридну домивку. Вин розставыв одбыти мэбли в порядку, якый був йому памятный з дытынства, и послав за горилкою. Замкнувшись у хати, вин пыв два дни и дви ночи, спивав, плакав и рубав шашкою столы.

      На трэтю нич станыця побачила дым над хатою Прищепы. Обпалэный и рваный, выхляючи ногамы, вин вывив зи стийла корову, вклав й у рот рэвольвэр и выстрилыв. Зэмля курылася пид ным, сынэ кильцэ вогня вылэтило из трубы и стануло вдали, у стайни зарыдав залышеный бычок. Вогонь сияв, як воскрэсиння. Прищепа одвязав коня, стрыбнув у сидло, кынув у хмыл прядь своих волось и згынув.





      Гоголь Н.В. Урывок-1 из кныгы "Тарас Бульбы"

      Тэпэр уже вси хотилы в похид, и стари и молоди; вси, з рады всих старийшин, курэнных, кошового и з воли всього запорожзкого войска, выришилы йты прямо на Польшу, помстытыся за всэ зло и посрамлэння виры и казачой славы, набрать здобычи з городив, запалыть пожежу по сэлах и хлибах, пустыть далэко по стэпу про сэбэ славу. Всэ одразу пидпоясувалося и озброювалося. Кошовый вырис на цилый аршин. Цэ вже нэ був той боязлывый выконавэц дурных бажань вольного народу; цэ був нэобмэженый володар.

      Цэ був дэспот, якый вмив тикы командувать. Вси свавильни и гульлыви лыцары струнко стоялы в рядах, шаноблыво опустывши головы, нэ смиючи пиднять очи, колы кошовый роздавав команды; роздавав вин их тыхо, нэ скрыкуючи, нэ кваплячись, та й з розстановкою, як старый, глыбоко досвидченый у справах казак, якый прыводыв нэ в пэрвый раз до життя розумно задумани планы.

      — Оглядытэся, уси добрэ оглядытэся! — так говорыв вин.

      — Выправтэ возы и мазныци, выпробуйтэ зброю. Нэ забырайтэ из собою багато одэжы: по сорочки и по двох шаровар на казака та по горшику саламаты и товченого проса — бильше шоб и нэ було ни в кого! Про запас будэ у возах всэ шо потрибно. По пари коныкив шоб було в кажного казака. Та пар двисти взять волив, тому шо на пэрэправах и топкых мисцях потрибни будуть волы. Та порядку дэржитэсь, пановэ, найбильше .

      — Я знаю, есть миж вас таки, яки трохы Бог пошлэ яку корысть, — пишлы нэгайно ж рвать кытайку и дороги оксамыты соби на онучи. Кыньтэ таку чортову звычку, прочь кыдайтэ всяки спидныци, бэрить одну тико зброю, колы попадэтся добра, та червинцы або срибло, тому шо воны емной властывости и прыдадуться у всякому рази. Та от вам, пановэ, упэрэд говорю: якшо хто в походи напьется, то ниякого нэма на нього суду. Як собаку, за шияку накажу його прысмыкнуть до обозу, хто б вин нэ був, хоч бы найдоблэстнэйший казак из усього войска. Як собака, будэ вин застрилэный на мисци и кынутый бэз усякого погрэбэнья на корм птахам, тому шо пьяныця в походи нэдостоин хрыстыянского погрэбэнья.

      — Молоди, слухайтэ у всим старых! Якшо дряпнэ куля або дряпнэ шаблэю по голови або чому-нэбудь другому, нэ давайтэ вэлыкого уваженья такому дилу. Розмишайтэ заряд пороху в чарки сывухы, духом выпыйтэ, и всэ пройдэ — нэ будэ и лыхоманкы; а на рану, якшо вона нэ занадто вэлыка, прыкладэтэ просто зэмли, замисывши йи спэрва слыною на долони, тэ и прысохнэ рана. Айда ж, за дило, за дило, хлопцы, та нэ кваплячись, хамыльом прыймайтэся за дило!






      Гоголь Н.В. Урывок-1 из кныгы "Пропавшая грамота"

      У той час там був ярмарок: народу высыпало по улыцях стикы, шо в очах рябило. Та й тому шо було рано, тэ усэ ишо дримало, простягнувшись на зэмли. Биля коровы лэжав гуляка з почервонилым, як сныгырь, носом; подалэ хропла, сыдячи, пэрэкупка, из крэмэнями, сынькою, дробом и бублыкамы; пид возом лэжав цыган; на вози з рыбою — чумак; на самий дороги розкынув ногы бородань из поясамы и рукавыцямы... ну, усякого сброду, як водыться по ярмарках.

      Дид прыостановывся, шоб добрэ розглянуть. Тым часом у ятках почалы помалу ворушитыся: жинкы сталы бряжчать фляжкамы; дым покотывся то там, то сям кильцямы, и запах гарячого и солодкого понисся по всьому табори. Диду вспало на розум, шо в нього ныма ни крэсала, ни тютюну напоготови: от и пишов вин тягатыся по ярмарку.

      Нэ встыг пройты двадцяты крокив — настрич запорожец. Гуляка, и по лыцу выдно! Червони, як жар, шаровары, сыний жупан, яскравый кольоровый пояс, пры боку шабля и люлька — з мидным ланцюжком по сами пьяты — запорожец, та и годи! Эх, народэц! Станэ, вытягнэться, повэдэ рукою молодэцки вусы, брякнэ пидковамы и пустыться! Та й як же пустыться: ногы танцюють, нэмов вэрэтэно в жиночих руках; шо вихорь, смыкнэ рукою по всих струнах бандуры и одразу, подпэршися в бокы, нэсэться впрысядку; заллеться писнэю — душу гуляе!...

      Ни, пройшов час: нэ побачить бильше запорожцив!






      Короленко П.П. Урывок-3 из кныгы "Черноморцы"

      Адмиралу Траверси хотилося заполучить горцив на нашу сторону мырным шляхом. Из цыею же мэтою прыбув в Катэрынодар гэнэрал Дюк де-Ришелье. Вин выклыкав до сэбэ видомых закубанскых вождив, особысто вмовляв их буть мырными сусидамы чорноморцив; нэ скупывся на частування, дарував их грошима и рэчамы. Горски старшины на всэ погоджувалыся и ни од чого нэ одмовлялыся, та й наившись и напывшись до сыта и взявши подарункы, йихалы за Кубань для того, шоб ничого нэ робыть. Мало того: довидавшись про час выизду Ришелье з Катэрынодара, горски князи, зибравши сотэн до трьох рэпаных головоризив, умовылыся захопыть в полон знатного и багатого гэнэрала, и из цым намиром, прокралыся на нашу сторону, у дыстанцыи Пэтровского поста, дэ и засилы в топкых болотыстых мисцях.

      На щастя, начальнык цього поста, есаул Иваненко, провидав про злочинныцкый намир, и в дэнь произду Ришелье, прокравшись из командою добирных казакив и однией артылэрийскою гарматою до миста засидкы горцив, кынувся на ных з крыком "ура", та ще з ружнычными и картэчными постриламы. Закубанцы здрыгнулыся и далы тыл. Одважный Иваненко прогнав хыжакив з зэмэль войска, захопыв чотырьох наизныкив и в такый спосиб урятував од полону гэнэрала де-Ришелье. Подякувавши особысто хороброго есаула, Ришелье донис про цэ Государю. Иваненко був нагородженый ордэном св. Анны 3-го ступэня, а 60 казакив, яки булы з ным, одэржалы по одному рублю сриблом.






      Казакы в Австралии

      Руска громада в Тангуле була самым компактным и процвитаючим посэлэнням рускых казакив в Австралии. Тут була побудована гарна дорога. Рускый клуб з библиотэкою, одкрылася нэдильна школа для дитэй, спильно одзначалыся православни свята, додэржувалыся вси руски звычаи и традыцыи. Однак у годы Другой свитовой вийны, колы выныкла потрэба в робочий сыли, багато хто продалы свои фэрмы и пэрэсэлылыся в город.

      Идэя створэння загально-казачой станыцы зьявылася вже на початку 1950-х г., колы сюды прыихала маса казакив из Шанхая, багато хто з пивдэнных городив Кытаю. Организацыйни зборы булы склыкани в Рускому дому 8 вэрэсня 1950г. за адрэсою 800 Джордж стрит, Сидней. Цю дату вважають початком засновы загально-казачой станыци в Новому Пивдэнному Уэльси. Станычне свято — Покров Прэсвятой Богородыци — 1 жовтня. Станыця була организована з цилью обьеднання казакив азиатскых казачих войск у едынэ казаче товарыство.

      Станычный прапор прэдставляет из сэбэ полотнище, роздилэнэ по диагонали на чотыры трыкутныкы: сыний, малыновый, червоный и жовтый, яки сымволизують кольоры войсковых прапорив казачих войск в Азии. В 1965 г. пры загально-казачой станыци в Австралии була заснована библиотэка казачой и руской литэратуры. У квитни 1972 г. в Австралии було створэно "Кубаньскэ Войсковэ Обьеднання в Австралии и Новий Зэландии". Його атаманом був выбраный П.А. Курко.

      У червни 2012 года станычнэ казаче товарыство "Посольскый Австралийскый отдил" в Австралии Забайкалського войскового казачого товарыства (Забайкальского казачого войска) — ZABAIKAL COSSACK SOCIETY OF AUSTRALIA INCORPORATED було утворено за наказом атамана ЗКВО. Основна дияльнисть товарыства служит розвытку дружбы и спивробитныцтва миж народамы; укриплэнню дружбы з казацтвом за кордоном; культурного, духовного и морального выховання казакив, збэрэження и розвытку казачих традыцый и звычаив за кордоном. Сайт отут






      Серафимович Александр Урывок-1 из кныгы "Железный поток"

      Вэлыкою, яка помынутно спалахувала постриламы, дугою охопылы казакы станыцю, упыраючись кинцямы в рику. Всэ мэньше дуга, усэ тиснише в ний станыцы, садам, обозам, яки бэзостановки сыплються черэз мист. Бьются солдаты, одстоюють кажну пядь, бьються за своих дитэй, батькив, матэрив, бэрэжуть кажный патрон, ридко стриляють, та й кажный пострил народыть казачих сырит, слизы и плач у казачих симьях.

      Розлютувало навалюються казакы, блызько, зовсим блызько мыготыть ихня цэпь, уже зайнялы окраину садив, мыготять черэз дэрэва, черэз тыны, черэз кущи. Заляглы, крокив з дэсяток, миж цэпямы. Стыхло — бэрэжуть солдаты патроны: черэдують одын одного. Крутят носамы: чують — нэсэ з казачого цэпу густым сывушным пэрэгаром. Заздрисно тягнуть низдри, яки роздулыся:

      — Нажралысь, собакы... Эх, кабы дистать!.. И вдрух нэ тэ збуджено-радисный, нэ тэ по-звирыному злисный голос из казачой линии:

      — Бачь! та цэ ж ты, Хвомка!! Ах, ты ммать ттвою крый, боже!..

      И зараз же черэз дэрэво воззрылся бычими очамы молодый гололыцый казачок, вэсь вылиз, хоч стриляй у нього. А из солдатской линии також вэсь вылиз такый же гололыцый Хвомка:

      —  Цэ ты, Ванька?! Ах, ты, ммать ттвою, байстрюк скаженный!..

      З однией станыци, з однией улыци, и хаты поруч пид вэлыкыми вэрбамы. А ранком, як худобыну гнать, матэри зийдуться в тыну и балакают. Чи давно хлопчыкамы носылыся разом вэрхами на лозынках, ловылы ракив у блыскаючий Кубани, бэз кинця купалыся. Чи давно разом спивалы з дивчатамы ридни малоросийски писни, разом ишлы на службу, разом, оточени осколкамы, яки рвуться в дыми, смэртэльно былыся з туркамы. А тэпэр? А тэпэр казачок закрычав:

      — Шо ж ты отут робышь, лахудра смэрдюча?! Спызнался из проклятущимы балшевыкамы, бандыт голопузый?!

      — Хто?! Я бандыт?! А ты шо ж куркуль поганый... Батько твий мало быв з народу шкиру з живово и з мэртвого... И ты такый же павук!..

      — Хто?! Я — павук?! Ось тоби!! — одкынув вынта, розмахнувся — рраз! Одразу у Хвомкы нис став зи здорову грушу. Розмахнувся Хвомка — рраз! — На, собака! Окрывив казак. Схопылы друг дружку за душу — и ну, молотыть! Зарэвилы быками казакы, кынулыся з яловычими очамы до бою, и вэсь сад задохся сывушным духом. Точно охоплэни заразою, выскочилы салдаты и пишлы роботать кулакамы, про вынты спомыну нэма, — якбы и нэ було их. Ох, и былыся ж!.

      У морду, у пэрэнисся, у кадык, у щелэпу, з выдыхом, из хрускотом, з гаком — и нэстэрпный; нэчуванэ дотолэ матирнэ рэвиння над живою купою, яка ворочалася. Казачи охыицэры, командыры солдат, надрываючись од хрыпкой лайкы, бигалы з рэвольвэрамы, марнэ намагаючись роздилыть и змусыть узятыся до зброи, нэ смиючи стрилять, — на вэлыкой видстани ворочався нэбаченый людскый клубок своих и чужих, и нэсло нэстэрпным сывушным пэрэгаром.

      — А- А, ссволочи!.. — крычалы солдаты. — Нажралысь, так вам морэ по колино... маты, маты, маты!..

      — Хыба ж вам, свыням, цыю святу воду труить... маты, маты, маты!.. крычалы казакы. И знову кыдалыся. Страшно затыскалы в гарячих обиймах — носы роздавлювалы, и знову бэз кинця былы кулакамы, куды и як попало. Дыка, розлючена нэнавысть нэ дозволяла ничого маты миж собою и ворогом, хотилося мьяты, душить, жать, почуть бэзпосэрэдньо пид ударом свого кулака морду, яка хлюпотыть кровью ворога, и вси покрывала густа — нэ продыхнэшь — матирна лайка и такый же густый, нэпэрэносный горилочный дух.

      Годына, друга... усэ — страшный мордобий, усэ — страшнэ матирнэ рэвиння. Нихто нэ помитыв — стало тэмно. Два солдаты довго в тэмряви старанно лупылы одын одного, крэкчучи, матюкая, так на минутку одирвалыся, вдывылыся друг у друга.

      — Цэ ты, Опанас?! Та шо ж ты, маты твою в душу, лупыш мини, як снип на току!

      — Ты, Мыколка? А я думав — казак. Шо ж ты, утроба погана, усю морду мэни розколупав, шо я тоби здався, чи казэнный, чи шо?

      Отыраючи крывави лыця, пэрэлаюючись, повильно одходять у цэпь и в тэмряви шукають свои вынты. А поруч два казакы, довго крякаючи, возылы одын одного кулакамы, по черэду сыдилы друг на другу вэрхи, потим вдывылыся:

      — Та шо ж ты на мэни издыш, туды и растуды тоби, як на старому мэрыни?!

      — Цэ ты, ты, Гараська?! Та шо ж ты нэ крычав? Тикы матюкаеться, як скаженный, а я думав — салдат.

      И, вытыраючи кров, пишлы в казачий тыл. Змовкла, нарэшти, пидла матирна лайка, и стало чутно шумыть рика та нэскинченно тарабаныть дошкамы мист — нэскинченно котяться обозы, та трохы багрово ворушаться краи чорных хмар од пожежи, яка догорае. Коло садив залигла линия салдатив, а навкругы в стэпу — казача линия.






      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"

      Суворов кажного дня одвидував похидни лазарэты. Вин просыв Потемкина хутко помогты мэдыкамэнтамы, тому шо посланый на Кубань за наказом начальства провизор з аптэкою чомусь попав на Моздокскую линию. Та и заготивля продовольства забырала багато часу. У всих полках дэнь и нич мисылы тисто, пэклы хлиб, ризалы и сушилы сухари, яки складалыся в рогожани и полотняни мишкы.

      Од полкив видряджалыся рыбальски команды до лыманив и ричок для лову рыби, яку солылы, вьялылы на сонцэ або коптылы. Частыну рыбы высушувалы дуже сыльно, а потим товклы в дэрэвяных ступах, а рыбнэ борошно зсыпалы в мишкы. З йи в походи варылы супы.

      Капусту, а йи Суворов наказував вырощувать в кажного укриплэння, квасылы, а потим оджималы, змишувалы з житним борошном и сушилы на сонце. Йи в такому выди тэж одпускалы на кашу. У рацыон входыло мясо. Кажный солдат одэржував полфунта мяса тры разы в нэдилю. Запасалы крупы для каш. Суворов у ти дни оддае наказ маркитантам хутко завэсты в Копыл сало, шинку, силь, борошно.







      Знаменский А.Д. "Завещанная река"

      Був Гнат Некрасов и на слово гострый, и на справу хуткый. Булавинской дорогою спишно вив кораблыкы, спускався вныз по Дону, зарядывши ружныци. Та й, выдно, нэ судылося йому було порахуватыся зи зрадою: на той час у Черкаск уже заступылы царски батальщикы князя Долгорукого.

      И було вэлыкэ розставання з Доном-батюшкою у ридному Есауловскому городку пэрэд одходом на другу рику. Плакалы бородати казакы биля крутого бэрэга, зэмлю цилувалы и прыгорщамы бралы йи, у вузлыкы завъязувалы пэрэд дорогою далэкою, розлукою гиркою. И була дорога тэпэр одна — у чужи зэмли, на Кубань... Пьятнадцять тысяч сэрдюцкых казакив та й сто тысяч мырных баб з диткамы и старыми пиднялыся в нэвидому дорогу, шукать вольной зэмли Муравии. Спалылы за собою вси лэгки чайкы и пысани кораблыкы ти некрасовски казакы, пэрэсилы у сидла и у гарбы з конямы, поихалы. Порошила стэпова дориженька на сотни вэрст по стэпу од Есаулова городка до самой Еи — прыкордонной рикы.

      Васько Шмель, биглый холоп з-пид Мурома, ихав поруч из Гнатом, стрэмя в стрэмя, и дэржав войсковый бунчук над головою атамана. Озырав з высокого сидла нэзнайому стэп-ривныну. Трывожився:

      — И от прыйдэм мы, батьку, на чужу Кубань-рику, прыйдэм мы из жинкамы и диткамы, а там сыдыть турскый Хосян-Паша з мухаджирамы. Чого ж робыть будэм?

      Гнат шапку на голови поправыв, зрушив йи на правэ вухо и вдухрядными зубамы блыснув:

      — З Хосян-Пашею , говорыш, чого робыть? А попэрвэ — тэ знимэм з його штаны бусурмански, дамо батогив рускых, а потим вже подывымося, як дали буты! Наше дило такэ, казацкэ!

      Жартував по звички Гнат Некрасов. Тико очи в нього булы нэ вэсэли и бровы насуплэни. Сторожко мацав очамы нэзнайомый стэп, знав, шо нэлэгка дорога в казакив попэрэду, нэзнана доля...

      Оглянувся на войско, якэ порошило стэпом, сказав твэрдо:

      — Киндратий-атаман заповив нам Кубань-рику. Ось так тому и буты! А з басурманамы бытыся будэм за цю землю, як наши батькы и диды за Дыкэ полэ былыся з туркамы и ногаямы!...

      Лэжала попэрэду нова руска зэмля... А пид Тэмрюком йшла головна колона Гната Некрасова, и в дорожньому пылу, у сяйви дня, очерэтяною митэлкою мыгнув в кинци знайомый бунчук його войска, якый розвивався по витри...








      Ален Бомбар "Одын в окэани"

      Останним часом мэнэ частэнько одвидують акулы, та я вже звык до такых визытив и ставлюся до цых хыжакив з глыбокым прэзырством. Жалюгидни боягузы! Досыть их тико стукнуть лэгэнько по носи, и воны одразу ж кыдаються навтикы. Звычайно всэ цэ одбуваеться так: акула наблыжаеться и починае штовхать мордою човэн. Я хапаю вэсло и, розмахнувшись, сыльно бью акулу по голови; пэрэляканый хыжак блыскавычно пирнае и зныкае в глыбини. Мои товарыши рыбы, мабуть, тишаться з цього выдовыща, протэ всэ ж, колы зьявляеться страшна потвора, вважають за краще дэржатыся на прыстойний видстани.

      Пэвно, рыбы ставляться до мэнэ з глыбокою довирою та повагою, бо навколо човна их збыраеться з часом бильше. 5 лыстопада я став свидком справжнього фэерычного спэктаклю. Я часто стричав зграйкы лэтючих рыб. Звычайно воны выстрыбують з воды и лэтять якусь мыть над хвылямы, наче планэры. Та й колы на ных кыдаються мои дорады, лэтючи рыбы починають пэрэстрыбувать з грэбэня на грэбинь. Злэгка торкаючись хвостом повэрхни воды, воны одночасно одштовхуються плавцямы, наче крыльцямы, шоб злэтить проты витру и втэкты од пэрэслидувачив. Та й дорады надзвычайно спрытни. Их нэ обдурыш. Выставывши з воды спынни плавци, воны, наче торпэды, мчатся за своимы жертвамы и наздоганяють их самэ тоди, колы ти падают у хвыли. Малэньки хытруны думают, шо занурюються в морэ, насправди ж воны попадають у хыжи пащи дорад.

      Крим цього, мэни пощастыло сьогодни побачить ще однэ нэзвычайнэ выдовыще: зграя «морскых сэрпокрыльцив» пэрэслидувала вэлыкый косяк лэтючих рыб. Нэ розумию, звидкы у одкрытому мори взялыся ци птахы, аж одынадцять штук. Згодом выявылося, шо самэ того дня човэн проплывав дуже блызько од островив Зэлэного Мысу, та й, звычайно, я цього нэ знав.



      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"

      Зачувши звин звиночкив, капитан выйшов з хаты и подумав, шо перед ным простый охвицэр малого чына, звэрнувся до Суворова:

      — Э, брат, служивый, та ты сыльно змэрз, увийдэм в хату, та й выпьем по чарки и повэчеряем, чим Бог послав. Суворов, дякуючи, увийшов у хату и сил за стил. Дэнщик одразу поставыв на стил штоф горилки, сухари и чашку каши. Суворов выпыв чарку и з апэтытом став исты кашу, а капитан закурывши трубку, став його розпытувать, куды йидэ и хто вин такый. На пэрвэ Суворов одповив, шо йому пэрвэ спало на думку, а на другэ, шо послан Суворовым заготовлювать для нього по линии конэй.

      — Дывно. Нэ моглы помоложе кого послать, — одповив капитан, — а скикы конэй трэба?

      — Хоч гэнэрал, — одповив Суворов, — йидэ налэгкэ, а вси висимнадцять трэба.

      — От ти раз! А тут тико висим... Ну, та тут казакы блызько, за конямы справа нэ станэ, може почекать.

      — Та й скажи мэни, камрад, якый цей Суворов? Говорят строгый? Та й я нэ боюся, у мэнэ всэ в справности. Я люблю служить в строгых командырив.

      — Нэвже нэ чув про нього, — одповив Суворов, — уси говорят, шо вин пьяныця и дывак.

      — Э, брат, шуткуеш! Выдно птаха по польоти. Вин так ганяв туркив, шо други гэнэралы пэрэд ным дрянь! Капитан ще говорыв на адрэсу Суворову похвалу, на шо той частыною погоджувався, а частыною спэрэчавсь. Пид кинэц вэчери воны вже подружилыся, выпылы "стрэмэнну", обийнялыся и розсталыся друзямы.

      З наступной станцыи ямщикы, яки вэрнулыся, доставылы на имья капитана лыста такого змисту: — Суворов проихав. Дякуе за вэчерю и просыть про продовження дружбы. Здывованый капитан, прочитавши лыста, упустыв з рота трубку...





      Знаменский А.Д. урывок-2 из кныгы "Завещанная река"

      — Не-ча-а-ай!! — крычалы дэсь скраю нэмични, бэззуби диды, яки ходылы в молоди лета по Волги ще зи Стенькою Разиным.

      А колы выбрався Киндратий до майдану, якыйсь бородатый дидок пиднявся на пэрэвэрнэну бочку супротыв цэрковки, а в руках — старый стрилэцкый топоришко-тэсак з обточеным накругло лэзом. Шось знайомэ було в лыце. Змахнув той сокырою выще головы, оклыкнув Булавина хрыпнуло и нэ так голосно, та й вси навкругы замовчалы.

      — Атаман! Весть послухай добру! Чи памьятаеш ты мэнэ?

      Булавин коня зупыныв, шапку зняв.

      — Памьятаю! — выголосыв голосно, шоб уси чулы.

      — Ты — Иван Лоскут, шо зи Стэпаном Тымофийовычэм на Москву ходыв, знаю!

      — Ну, так ныни я ту саму сокырку одкопав, яка зи Стэпановых рук у Синбирской сичи выпала! От вона! — дидок знову змахнув сокырою.

      — Я тоди поруч був, пидибрав сокыру та й убэриг! И дэржав до часу пид буерачным дубом, у кориннях, од злых очей и боярского розшуку! А ныни одкопав, прыйшов час! У твои руки замист войсковой булавы оддаю! Владай й за законом и вэрши правэ дило, Киндратий! Постои за рускых людэй и волю вольну, а мы нэ выдадэм!

      З руки в руку прыйняв Булавин высвитлэну за багато годов сокыру, пидняв над головою обточенэ, округлэ лэзо. И увийшло в тэ лэзо сонцэ черэз хмару, брызнуло лютым вогнэм в очи, заслипыло кажного. И круг выбухнув од нового крыку:

      — Будь здрав, Киндратий!

      — Носы на здоровья!

      — Вэды!

      — Час настав!

      — Умрэм, а нэ выдадэм!..

      — Не-ча-а-ай!! — закрычалы свое стари разинцы.






      Знаменский А.Д. урывок-1 из кныгы "Хлебный год"

      Из зэмлэю в хутори нашим було погано з давних часив, одни бурьяны по солончаках. Навить пры цари выходыло по чотырьох дэсятын на казака, а иногородних нэ прыймалы, хоча их набылося из блыжних воронэзкых слобод половына хутора.

      А отут — пэрэдил. У симнадцятому, як тико хутирского атамана скынулы, Паранька Бухвостова одрзу свий тын розгойдала, та й пэрэнесла на дванадцять сажен подали од своей хаты, пид сами викна сусида, багатого казака Аверьянова.

      — Вы малы, — грит, — а тэпэр мы будэм маты ! Нэ вик и нам горювать !

      Мужик у нэй був сапожныком, пыв горилку бэзпробудно, и вона думала, шо пье вин од зэмэльной нэстачи. Тико тын пэрэставыла, ще и пользы нэякой нэ видчула, а отут били в хутир прыскакалы. Атамана одновылы, Параньку Бухвостову вывэлы на майдан. Заголылы подил, двадцять пьять батогив усыпалы на пэрвый раз, а огороджу вкачалы на старэ мисто.

      Отут самэ бэзпэрэрвни бои почалыся, зи зминным успихом. У Паранькы вся спына в пухырях, а на горызонти — червони. Атамана скынулы, баба схопылася, поволокла тын пид Аверьяновы викна. Нэ встыгла як трэба закрипыть, на бугри били шашкамы розмахують. Выбылы червоных, далы Параньке пьятдэсят батогив.

      Городьбу знову одновылы в правах на старому мисти. И стояв вин довго, покы в бабы нэ наросла нова шкира. Вси вже думалы, шо ниякого нового пэрэдилу нэ будэ, колы из Сальскых стэпив налэтив Жлоба зи Сталэвою дывизиєю. Жлоба цей быв так, шо в билих салазкы вылиталы в стороны, а зубы сыпалыся на дэсять сажен в окружности.

      Ранком дывляться хуторяны, Паранька знову свий тын на горби тягнэ до Аверьяновой хаты.

      — Дывыся, Паранька! — грят. — До сотни батогив дийдэ — нэ выживэш!

      — Чекай, дура, зэмэльного дэкрэту.

      Дэкрэт нэзабаром выйшов, а зэмэль у хутирскому юрти нэ додалося. Колы подилылы, выйшло по дви дэсятыны на брата. Батько ж, як цэ здавна було в наший хвамилии, зовсим до подилу нэ поспил, та й нитрохы з цього нэ засмутывся, оскикы ще зи службы пройшов войсково-рэмиснычу школу, умив шить штаны и казачи мундыры. Покрий, правда, був тэпэр новый, та й сусиды обносылыся, волоклы стари сукняни ковдры и якись австрийски мундыры, роботы було багато. Пры матэрыной хати була ще прысадыбна лэвада з вэрбамы у ричкы, травы корове выстачало.

      Почалы жить — поживать и добра наживать.







      Я. Г. Кухаренко "Вороный кинь"

      Був у нас на Чорномории козак старый, на призвыще Кульбашный; зжив вин свий вик сыротою, сыдив зымивныком на рички Сосыци Ейськой паланкы, мав дуже багато худобы всякой и був грошовытый дуже. Вин, умыраючи, вси гроши одказав на Божи цэркви.

      Раз у Ростовському ярмарку, дэ чорноморцы становляться особнэ табором, вин продавав лошакив, нэукив, а мошенныкы (яки ярмаркы бэз ных нэ бувають) давно вэштаються миж возамы та й пидглядилы, шо старый Кульбашный, продавши своих лошакив, бидкаеться, дэ б йому купыть на старисть изджалого, смырного коня пид вэрх. Одын чумак, почувши цэ та й каже:


      — Я тоби, батьку, найшов бы коня доброго, та далэко нада йты.
      — А дэ? — спытав старый Кульбашный. А чи там, дэ колэса продают?
      — Та такый , — каже, — кинь, шо й мала дытына поидэ. Як бы я, — каже, — нэ чумакував, то був бы сучий сын, колы б нэ купыв для сэбэ! Там скотына — на дыво вдалася!
      — А якый на масть? — пэрэбывае його Кульбашный.
      — Вороный, батьку, там, шо за кинь! Сказано: запорижзкый.
      — А, запорижзкый! — каже Кульбашный. — Ходым зараз.
      Пишлы.
      — Там жив, нэподалэку Савур-Могылы, в байраки, запорожец, — розказуе йдучи чумак, — та нэдавно вмэр. Чумакы, на той час случилося, поховалы старого козарлюгу, а коня взялы, шоб продать та оддать гроши на цэрквы, за душу покийного.
      — Е! Цэ благэ дило; и мэни вже час умырать, — Кульбашный каже.

      Та ,знай, дорогою обыдва йдучи, тэрэвэни правлять. А того старый Кульбашный и нэ визьмэ соби в товк, шо цэ вин з мошенныком зчепывся. Вик прывык бэрэгтыся чужакив ( та, правда, хто их и нэ бэрэжеться), а шоб з чумакив та булы мошенныкы, Кульбашному и нэ снылось. Уже оци наши ходокы давно выйшлы з Чорноморского табору, пэрэйшлы Бахмутскый поштовый шлях, пэрэйшлы возы з колэсамы, аж ось нэдалэко и Тэмэрнык. Тут на балки стоять особнэ возы чумацки з запряженымы воламы. Чумакы мотляються миж возамы, и як уздрилы свого товариша, шо йдэ з Кульбашным, зараз выступылы настрич.


      — А шо, Трохымэ! Чи розплатывся? — спытав одын чумака, якый прыйшов з Кульбашным .
      — Ни, — каже, — нэма коло воза... пишов до крамарив... Шо цэ вы задумалы пэрэиздыть, чи шо? Ось старый батько коня купуе..
      — Нэ купыть, — сказало разом чоловик з пьять. — Ци чорноморцы народ скупый з-биса; та й издять усэ на злых конях.
      Оцей останний розговор и нэ сподобалася Кульбашному, шо сказалы н э к у п ы т ь, спротывылась йому: мов бы в нього чорт-ма грошей.
      — Чи нэ куплю? — каже Кульбашный. — Я й возы ваши з воламы можу купыть.
      — Кых — кых — кых! — засмиялысь чумакы. Кульбашного взяла злисть: шо нэ ймуть йому виры.
      — Дэ той кинь? — пытае.
      — Ось дэ! — обизвався якыйсь чумак за возамы, одвьязуючи того коня од полудрабка.
      Зглянувсь на нього Кульбашный, и жижкы в старого затрусылысь. Обийшов його.
      — Кинь в литах, — каже Кульбашный. «Та й я нэмолодый», — подумав про сэбэ. — А шо за нього?
      — Дви сотни з половыною.
      — «Дорого», — подумав старый, та й каже:
      — Шоб нэ клопотатысь — пивторы сотни.
      — Та одступайтэ, браття! — промовыв прыхожий чумак.
      — Хиба для тэбэ! Дви сотни та й годи, — видповив одын старый чумак.
      — Давай, батьку, гроши, — каже прыхожий звэдэннык : упустым цього коня, другого нэ знайдэш такого, бо вже кращого нэ будэ.

      Пидступывсь старый, озыраючи коня. Взяв за повид коло морды и погладыв по голови, повив руку по шии, поляпав долонэю по спыни, одступывсь, зайшов ззаду, глянув вздовж спыны.


      — Хороша скотына... Нэхай же я, — каже Кульбашный, — на старисть поизджу такым конэм, як змолоду в мэнэ був: бэрить гроши.

      Пидийшов до того, шо торгувався, зняв шапку, пэрэхрэстывся, вдарылы по руках. Выйняв Кульбашный з кышени хустыну, найшов гроши, одличив дви сотни и оддав продавцю, взявши коня за повид полою.


      — Тоби батьку, судывсь цэй кинь, поживай на здоровья, — оддаючи коня продавэц сказав.

      Закынув Кульбашный поводы коню на шию, взявся за грыву, посмакувавшись, пидскочив — уже и на кони. Проихавсь гэть од возив шлаптю, скрутнув поводамы коня, кинь як у казани, окрутнувся назад. Попустыв повода — вороный рыссю, — добиг до возив, спыныв коня, схопывся з нього — нэ надякуеться продавцу за доброго коня. Зализ ще раз до кышени — тягнэ карбованця:


      — От вам, панове чумацтво, на могорыч.
      — Спасыби ! Нэ будэш , батьку, лаять за цього коня и згадувать покы жив на свити....А подайтэ, хлопцы, боклаг, — загулы чумакы. — Покы батькова будэ, то мы своею почастуем.

      Досталы боклаг, знайшлы рогову чарку — пишло частування! — Тут, звычайно, було пыто и балакано, а бильше — про запорожця, шо выкохав такого коня, и трохы другэ...


      Почув старый Кульбашный, шо вже закружила чумацька горилка в його лоби, сказав:
      — Нэ хочу, сидать на коня охляп, бо то козаку сором бэз сидла ихать по ярмарку, мов на крадэному.
      — Е! е! — загулы козакы. — Правда!
      — Ходим, — каже прыхожий звэдэннык, — разом, батьку, бо мэни по шляху трэба зайты за своим дилом.
      Пишлы, понэслы гыли, дорогою йдучи. Старый Кульбашный и нэ бачить, шо ззаду робыться!.. Ось и шлях Бахмутскый, уже и выйшлы на нього, звэдэннык як забидкаеться:
      — Шо цэ я, дурный, наробыв? Мэни трэба б швыдче людям гроши нэсты, шоб нэ назвалы мошенныком...а я з вамы, батьку, заговорывся та й байдуже! Побижу лыш швыдэнько попэрэду.
      Та й потюпав попэрэд нього. Нэобачный Кульбашный ще в слид йому гукав разив скилько:
      — Заходь же, справывшись, до наших возив на могорыч! — покы його зовсим нэ выдно стало.

      Пройшовши ще трохы, задумав Кульбашный на коня подывытыся. Гульк назад: свят есы, Господы!.. замисть коня чернэц загнузданый стояв у пидрясныку, обшарпаный, трусыться, мов нэсамовытый.


      — Дух свят з вамы! — проговорыв Кульбашный, пэрэхрэстывшись. Поглянув кругом — никого нэ выдно: сам з ченцэм сэрэд поля, коня нэмае, мов и нэ було.
      — Ей, батьку, як маю тэбэ зваты? — заговорыв чэрнэц. — Спасыби тоби на сим свити, а на тим свити царство!

      Та бац Кульбашному в ногы: рэвэ, лэжачи, мов заризаный, а од плачу слова нэ промовыть. Кульбашный, схопывши з ченця узду, кынув додолу, зняв шапку, та взявши ченця пид рукы, пиднимае, плаче и просыть:


      — Устань, чоловиче добрый, устань, паноче, будь ласкав та розкажи мэни, шо ты е такэ.

      — Я був ченцэм год двадцять, и зробывся гришныком вэлыкым — зазнався з клятыми еврэямы и за тэ мэнэ проклято на сим год и зроблэно конэм, шоб спокутував свои грихы. Я и чув усэ: як ты балакав з чумакамы, — та нэ миг ничого сказать, бо був конэм. У цю самэ пору кинэц клятьбы прыйшов, и я знов став чоловиком, — проговорыв чернэц та знов Кульбашному в ногы. — Тэпэр тоби дистався, поможи мэни, батьку, гришмы: я и за сэбэ и за тэбэ Бога благатыму!


      — Ну вже колы тэбэ прощено, то годи плакать — вставай, паноче! От тоби на обихидку.
      Давши йому карбованцив з пару, взяв в рукы узду и пишов до свого воза, в чорноморськый табир.
      А шо? Нэ обробылы Кульбашного гаспыдськи мошенныкы? Чи нэ було догадатыся, шо то був нэ чернэц, а клятый мошеннык?

      Прыйшов Кульбашный в чорноморськый табир, сив на вии свого воза, зийшлось до того товарыство и дыво розказуе им Кульбашный! Вси об полы вдарылы рукамы, дывуються, аж нэ тямляться од Кульбашной прытчы. Пишлы другых розповиди, якэ вэлыкэ дило клятьба. Той каже, шо як проклялы Мазепу, и як його застыгла та клятьба в Бэндэрах, то вин и луснув. Другый каже: було колысь, як прокляла сына маты, то вин од нэй так и побиг вовкулакою. Пишлы всяки тэрэвэни. Повалыло козацтво з усього табору розпытувать про дыво нэсказаннэ.

      Пройшло днив зо два; уже из ярмарку пора рушать. Пишов Кульбашный на розторжа купыть дигтю на дорогу. Справывшись як слид, идэ старый з мазныцэю назад: гульк — продаеться той самый кинь, шо в нього вин ченцэм зробывся. Шо ж вы думаетэ, пановэ? Адже ж того продавця з конэм за штым, та й до обакты? Так ни ж бо! Нэ так Кульбашный вирыв, шоб усумнытыся! Поставывши мазныцю на зэмлю, пидийшов до коня, нахылывся йому до вуха та и каже нышком:


      — А шо, паноче! Чи впьять согришив? Кайся, нэбоже!
      Да вхопывши мазныцю в рукы, мыттю в табир и, запригши волыкы у виз, — та гэй швыдше додому.




      Яворницкий Д.И. "История запорожских казаков"-2

      Та шо тэпэр? Тэпэр так, шо хоч вольный, та нэвдоволэный, а тоди було так, шо и вольный, и всим вдоволэный. Нэдарма ж кажуть, шо як жилы мы за царыци, йилы паляныци, а як сталы за царя, то нэ стало и сухаря. Тэпэр, якшо сказать, як воно колысь було, то и нэ повирять. Тоди всиляки цвиты цвилы, тоди вэлыки травы рослы. Ось тут, дэ тэпэр у нас цэрква, тут була така высока тырса, як от ця палыця, шо у мэнэ в руках: як глянэш, а вона мов жито стоить; а очерэт рис, мов лис: здалэка так и билие, так и лысние на сонци.

      А шо ж до пырию, ковылы, муравы, орошку, кураив та бурунчукив, то як увийдэш у ных, то тико нэбо та зэмлю и выдно, — в отакенных травах диты губляться бувало. От вона пиднимэться вгору, выростэ, та й знову падае на зэмлю, та так и лэжить, наче хвыля морска, а над нэю вже и друга ростэ; як запалыш йи вогнэм, то вона тыжнив тры, а то и чотыры горыть. Пидэш косыть, косою травы нэ одкынэш; поженэш конэй, за травою и нэ побачиш их; заженэш волив у траву, тико рогы выдно.

      А выпадэ сниг, настанэ зыма, то й шо з того: хоч якый будэ сниг, а травы надовго нэ закрые. Пустыш соби конэй, корив, овэц, то воны так пустопаш и пасуться, тико биля отар и ходылы чабанцы; а як заженэш овэц у траву, то воны миж нэю наче мурахы, — лыше увэчери и побачиш, та й тоди вже биля ных роботы — тырсу выбырать, яка поналазыла им у вовну!.. А шо всэ миж тою травою та ризных ягид, и говорыть ничого: оце було як выйдэш у стэп та як розгорнэш траву, то так и бэры рукамы полуныци. Цией погани, шо тэпэр порозводылась, ховрашкив та гусэни, тоди и нэ чувалы. От яки травы булы!

      А бджолы той, а мэду? Мэд и в пасиках, мэд и в зымивныках, мэд и в бурдюгах — так и стоить у лыповых дижках: скилькы хочеш, стилькы и бэры, — найбильше од дыкых бджил. Дыка бджола скризь сыдыть; и на очерэти, и на вэрбах; дэ буркун, в буркуни, дэ трава, у трави; нэ було як и пройты черэз нэй: вырубують, було, дупла, дэ вона сыдыть.

      А лису того? Бузыны, свыдыны, вэрбы, дуба, груши — сыла. Груш як нападае з гилок, то хоч бэры грабли та горны у валкы: так и лэжать на сонци, докы нэ попэчуться. Сады як цвитуть, то наче сукном вкрываються; так патока з ных и тэче. А товщина дэрэв? Вэрбы, то ей-богу, дэсять аршинив у обводи… Зэмля свижиша була, нихто йи нэ мучив так, як тэпэр, снигы лэжалы вэлыки, и воду пускалы вэлыку, тому и дэрэво росло добрэ. А звиря, а птыцы? Вовкы, лысыцы, борсукы, дыки козы, чокалкы, выдныхы — так однэ за одным и бижать, так и шугають стэпом. Вовкив така сыла була, шо их кыямы былы, а из шкиры чоботы та шкирянкы робылы. А ижакив тых, ижакив?.. Годи и казаты!

      Булы и дыки свыни, товсти та здоровэнни; воны бильше по плавнях шасталы. Ото як побачиш у плавнях яку-нэбудь свыню, то бигом кыдайся до дэрэва, а то хро-хро, чмак-чмак! та до тэбэ, та так рылом и прэ! Выставыть морду впэрэд та и слухае, чи хто нэ йдэ; як побачить людыну, одразу ж до нэй, товкыць рылом! Звалыть з ниг, а тоди давай рвать… Булы и дыки кони, воны ходылы цилымы табунамы, — косякив по тры, по чотыры, так и ходять…

      А шо вже птыци було, то боже вэлыкый! Качок, лэбэдив, дрохв, хохитвы, дыкых гусэй, дыкых голубив, лэлэк, журавлив, тэтэрукив, курипок — то хо-хо-хо! Одна курипка выводыла штук двадцять пьять пташенят на мисяц, а журавли як навыводять дитэй, то тико ходять та крукають. Стрэпэтив сыльцямы ловылы, дрохв волокамы тягалы, а тэтэрукив, як настанэ голольод, дрюкамы былы. И яка ж сыла той птыцы була? Як знимэться з зэмли — сонце застэлыть, а як сядэ на дэрэво — гилок нэ выдно; высыть купою, а як спустыться на зэмлю, то зэмля, мов доливка у хати, так и зачорние. Лэбэди, бувало, як завэдуться бытыся миж собою, то знимуть такый крык, шо батько выскочить з бурдюга та давай стрилять з ружныци, шоб порозганять их; а воны як пидхопляться вгору, то тико порось порось-порось!..

      Тэпэр нэма и той сылы рыбы, шо була колысь. Оця рыба, шо йи тэпэр ловлять, то и за рыбу тоди нэ вважалася. Тоди всэ чечугы, пистрюгы, коропы та осэтры на всэ; за одну тоню вытягалы йи стилькы, шо на вэсь курэнь выстачало. Та всэ тоди нэ так було: тоди и зымы тэплиши булы, ниж тэпэр, — це вже иногородни своимы лычакамы понаносылы нам холоду, а в той час його нэ дуже и чуты було.

      Тому тоди и сино мало хто заготовляв, хиба шо на той час, колы збыралыся йты в похид, для вэрховых конэй. Тоди и врожаи луччи булы, — хоча сиялы и нэбагато, а родыло достатньо: чотыры мишкы як посиють, то нажнуть трыста кип, — лыше женцив трэба було висим чоловик, шоб зибрать всэ до Покровы.

      Батэчку мий, и дэ ж воно всэ тэ подилося? И очам своим нэ вирю!

      От тут, дэ стоить тэпэр наша Чэрнышивка, тут ни одной хаты нэ було, тико батьковэ прывилля, а тэпэр дэ и того люду набралося и колы це всэ позаводылы?

      Тэпэр и вода пэрэмиряна, и зэмля пэрэризана, а шо до лису, то и казаты годи: шо на саны, шо на полудрабкы, шо на олийныцы, шо на тэ, шо на сэ, та так всэ и повырубувалы. Дэ прямэнькэ, хороше, крипкэ дэрэвце, то його зараз же и зрубають. А тут як пишла ще по лиси рогата худоба, то и пэнькив нэ лышилося, а шо вцилило, тэ самэ позасыхало и пропало. Та й сама худоба ходыть, мов нэжива.

      Як вырубалы лисы, пишла на сэла мошкара; за нэю тэпэр и свиту божого нэ выдно, а бидний худоби и пэрэпочинку нэма; так и ходыть вся облыта кровью. Тэпэр дайтэ вы ций свыни, шо ходыть, шматок хлиба, то вона здохнэ. А чому? Тому, шо нэ звыкла йисты!.. Та всэ тэпэр пэрэвэлося: гадюк мэнше стало, — повыорювалы; у болотах и жаб нэ чуты, — повыздыхалы; та хто зна, чи и е тэпэр болота».

      — Колысь тут, — каже другый дид, Сэмэн Герасименко, — по плавнях та по скэлях було стилькы вовкив, лысыц, зайцив та дыкых свынэй, шо за нымы и нэ пройдэш. Дыки кабаны малы пудив по дэсять, а то и бильше вагы; шестэро чоловик лэдвэ клало на саны. Тут була така маса звиря, шо з города прысылалы верховых, чоловик сорок чи пьятдэсят, шоб их розганять. Та куды там? За нымы ганяються стэпом, а воны у плавни бижать, йиздылы з ружныцямы та шаблямы по плавнях та всэ палылы очерэты; то вже тоди трохы налякалы их, а то просто страшно выйты було.

      Рыба, то та, сэрдэшна, навить задыхалася од власной килькости, а ракив штанамы ловылы. А шо до птыцы, то и казать ничого. Як пидэш на охоту, то нэсэш йи додому, мов на коромысли. Стрэпэты, огари, лэбэди так и ходять по стэпу пишкы. Травы высоки-прэвысоки рослы по сами груды, а то и выщи; а роса по трави мов вода: якшо хочеш иты стэпом, то пэрэдусим скынь штаны та пидбэры сорочку, бо як намокнуть, то и нэ дотягнэш. Як идэш по трави в постолах, то вода тико чвырк чвырк! Лис рис густый та высокый: груш, калыны, дыкого вынограду — нэ пролизэш. Уночи страшно було и ходыть. А врожаи булы таки, про яки тэпэр и нэ чуты. Та й дэшевызна на той час яка була: пуд проса дэсять копийок, пуд пшеныцы сорок копийок, та й то ще дорого.






      В. П. Поротников Урывок из "Князь Святослав. «Иду на вы!»"

      Выбыраючись из ричковой долыны, войско шикувалось довгыми черэдамы на стэповому роздолли. Цэнтр зайняла пихота з пиднятыми догоры важкыми пикамы-рогатынамы. Кавалэрия розтикалася по флангах: пэченигы на ливый, дружина Святослава — на правый. Зи сходу донисся спочатку виддалэный гул, потим у пэкучому марэви ковылового стэпу показалыся кинни сотни, яки йшлы рыссю. Цэ булы буртасы.

      Кони буртасив в основному сирой и буланой масти, нызькоросли, з короткыми сыльными шиямы, з коротко пидстрыжеными грывамы и довгыми хвостамы. Нэзважаючи на жару, воины-буртасы булы одягнэни в коротки овчинни кожушкы бэз рукавив, надягнути повэрх замшевих сорочок з довгыми рукавамы. Багато хто мав нэвэлыки кругли щиты и коротки пикы, бильшисть же збройни лэгкыми сокыркамы, довгыми кынджаламы и лукамы. Шоломы буртасив з товстой волячой шкиры, оббыти мэталэвыми пластынамы. Закруглэный вэрх буртаского шолома був прыкрашеный пучком кинской грывы, яка закриплювалася в короткий порожний трубки. Од швыдкой скачкы ци пучкы кинскых волосив на шоломах буртасив розвивалыся по витри.

      Прапоры буртасив також являлы собою бунчукы з кинскых хвостив; бойови рижкы буртасив выдавалы ризки урывчасти звукы. Побачивши пиших русов, яки застыглы в густому строю, буртасы на всим скаку прыйнялыся стрилять з лукив, цилячись так, шоб стрилы падалы звэрху уныз пид гострым кутом. Хмары опэрэных стрил застукалы по пиднятых щитах русов, крипко впываючись у ных зализными наконэчныкамы. Пиши полкы нахылылы спысы.

      Знову протрубыв риг Святослава. Руска дружина и пэченигы з гыканням кынулыся на ворога. Пэченижска кавалэрия мало чим одризнялася од буртасив. Ихни кони булы також малоросли, из грывамы, яки стырчать щиткою. Правда, бильша частына пэченижскых конэй була гнидой масти. Пэченигы малы гостровэрхи шоломы, прыкрашени из двох сторин яструбыным пирьям. Повэрх шкиряных и мидных панцырив пэченигы надягалы яскрави цвитчасти халаты або коротки каптаны бэз рукавив. У кажного пэченига на пояси высила шабля и кынджал у ножнах, кажний мав лук и стрилы. Охоронцы пэченижскых ханив и бэкив булы збройни також пыкамы и щитамы.

      Войско Святослава сыльно одризнялось од стэповых наизныкив. Ихни кони булы набагато крупнише и сыльнише, вси кони булы вкрыти товстыми захысными чепракамы и шкиряными нагрудныкамы. Русы-кавалэрысты булы одягнэни в довги кольчугы и мэталэву бронь, на головах — коничный зализный шолом з кольчугою. У когось булы сталэви маскы на всэ лыцэ. Кажний мав овальный, загострэный донызу щит, обоюдогострый мэч, кынджал и важку пику. У багатьох булы також бойови сокыры и палыци.

      Удар войска Святослава довився в саму гущу буртаской кавалэрии. Выбыти из сидэл ударамы рускых копий, буртасы голосно волалы пид копытамы конэй. Од удару из вэлыкымы конямы русов конячкы буртасив пэрэкыдалыся набик разом из сидокамы, ставалы на дыбкы и скалылы зубы, показуючи свою дыку породу.

      Святослав, якый пэрэбував спэрэду, лыше двичи змахнув мэчэм, збывши додолу двох стэповыкив у смэрдючих овчинах. И от уже вся буртаска кавалэрия звэрнулася назад, розсыпаючись у стороны, подибно брызкам воды. Наздогнать стримкых у втэчи буртасив русы на своих важкых конях нэ моглы, воны и нэ хотилы цэ робыть, прагнучи збэрэгты свий бойовый лад. Пэченигы на другому фланги тэж прымусылы втэкты буртасив, лэгки сокыркы и кынджалы якых выявылыся нэспроможни проты пэченижскых шабэль. На одмину од русов, пэченигы пэрэслидувалы буртасив по пятах, влучно вражаючи их стриламы. Буртасы нэ осталыся в боргу. Стриляючи на всим скаку, воны пэрэбылы з лукив багато пэченигив. Ворожнэча миж цымы стэповыми народамы була давня.

      — Погублять конэй басурманы на такий жари, — буркотлыво помитыв воевода Пэрэгуд. — Ишь, як розигналыся!

      — Далэконько умчалыся, — проговорыв Свэнэльд, прыкрывши очи долонэю од слипучих сонячных промэнив. — Схоже, наздогналы пэченигы орду буртаскую. Сича там сыльна йдэ!

      У стэповий далэчини, на краю вэлыкой нызыны, пэрэмишалыся дви кинни лавы, выдалы схожи на сиро-буру масу, яка розлылася по ривныни. Звидты доносывся дзэнькит шабэль, выгукы воинив и иржання конэй.

      — Нада б помогты пэченигам, — сказав Святослав.

      Русы пэрэвэлы конэй на рысь; сэрэд прытоптаной стэповой травы отут и там выднилыся вбыти стриламы стэпнякы. Убытых буртасив можна було пизнать по овчинных накыдках и кинскых грывах на шоломах. Убыти пэченигы выдилялыся своимы ризнобарвнымы халатамы. У дэякых мэртвяках стырчало по килька стрил.

      —  Выдалы, як сыплють стриламы стэпнякы! — казав Свэнэльд, розглядаючи вбытых буртасив и пэчэнигив. — Ловкачи, ничого нэ скажеш!

      Друга бытва русов з буртасамы выйшла бильш лютой, чим пэрва. Буртасы, завдякы своий числэнности, уже долалы пэченигив, колы на ных обрушилася рускэ войско. Побачив князивскый червоно-чорный прапор, буртасы рвалыся до Святослава. Им удалося розхытать колону руской дружины, удалося вклынытыся в нэй своимы нестийкыми сотнями. Нэ в сылах здэрживать натыск буртасив пикамы, русы узялыся за мэчи. Почалося страшнэ рубання.

      Прымара побэды, яка маячила пэрэд буртасамы, покуда воны боролыся з однымы пэченигамы, зныкла и розсиялась пид ударамы рускых мэчив и сокыр. Убытых и поранэных було так багато, шо кони пидчас бытвы падалы, спотыкаючись за их. Смэртэльно поранэни кони хрыпилы на зэмли, рясно полываючи тэмною густою кровью выгорилу на сонцэ траву.

      Нарэшти буртасы нэ выдэржалы и кынулыся навтикы. Закынувши за спыну щиты, стэпнякы стримко нэслыся удаль до далэкых гир. У багатьох з ных сагайдакы булы порожни, тому им залышалося уповать лыше на жвависть своих нызькорослых конячок.






      В. П. Поротников "Князь Святослав. «Иду на вы!»"-2

      Стояло лито 966 года...

      Чотырыста чайок Свенельда, спустывшись по Днипру до моря, задэржалыся в Олешье, торговому городи уличей, розташованому биля днипровского устя. Багато з чайок протиклы. Рэмонт судив зайняв биля двадцяты днив. Из той прычины флотылия Свенельда з бильшим запизнэнням прыбула в Тмутаракань, дэ йи чэкав Святослав. Свенельд, якый добырався до Тмутаракани по штормовому морю, выглядав змученым. И всэ його войско писля морськой бовтанкы валылося з ниг.

      Дворэц хазарского тадуна, звэдэный з билого и рожевого камэню, уразыв старого варяга товщиною стин, крипостю оббытых миддю двэрэй, пышнотою внутришньой обробкы; було выдно, шо тут потрудылыся зодчи из краины ромеев. У всим одчувався византийскый стыль! Та й ще бильше Свенельда вразыв зовнишний выгляд Святослава, якый наголо поголыв голову, залышивши довгый чуб. У ливэ вухо князя була просунута золота сэрга, прыкрашена дорогоцинным камэнямы з карбункулом и двома пэрлынамы. Свенельд так здывувався ций змини у выгляди Святослава, шо навить забув прывитать князя.

      —  Очам нэ вирю, княже! — выклыкнув старый варяг. — Почто ж ты обстрыгся, як стэпняк? Чи прыстало такэ рускому князю? Хто ж надоумыв тэбэ на таку нэрозсудлывисть?

      —  Сядь, воевода. И нэ гарчи! - Святослав указав Свенельду на стилэц. - За Тмутаракань мэни довэлося з касогами боротыся. Трэба вызнать, хоробрэ плэмья! Касогы выгналы хазар из Тмутаракани ще килька год тому назад. Хазары боролыся за Тмутаракань запэкло, однак касогы их здолалы. Свою ставку вэрховный касожскый князь дэржить в городыще Чангир нэдалэче звидсы, на бэрэгу Кубани. Свого вэрховного князя касогы называют ак-ябгу, шо означае "билый князь". Городыще Чангир мэни довэлося брать штурмом, а головного касожского князя я вбыв у двобои. Писля цього мэни скорылыся вси князи касогов. За звычаем цього плэмэни, жинка и диты вбытого мною вэрховного князя дисталыся мэни як войскова баранта. Касогы вызналы мэнэ своим вэрховным князем. Тому-те я и обстрыгся наголо и вставыв сэргу у вухо, тому шо так прыйнято в касожской знати. Вси касожски князи брытоголови, ты сам цэ хутко побачиш, воевода. А сэргу цю носыв колышний ак-ябгу, убытый мною в чесному двобои.

      Святослав торкнувся сэргы у своему вуси вказивным пальцэм.

      — Ця сэрга пэрэдавалася од одного вэрховного князя до другого, а пэрвым йи хазяйном був Инал, родоначальнык всих князив касожскых. От так-тэ, воевода.

      —  Печениги тэж голять головы наголо, — прогарчав Свенельд, — и сэргы носять. Тэбэ, княже, стало буты, и за печенежского князя прыйнять можна. Про касогов на Руси нэ чулы, а от печенежски звычаи русычам вэдомы. Побачать тэбэ кыяны в такому выди и скажуть, мол, здурив наш князь! Звычаи стэпнякив ставыть выще своих славянскых! Шо жинка твоя скаже, княже? Шо маты твоя подумае?

      —  А я в Кыив вэртатыся нэ збыраюся, — заявыв Святослав. — Мий стил князивскый ныни тут, у Тмутаракани. Мэни цэй город по сэрцю! Зэмля отут родюча, сонця багато, рыбы в Кубани навалом. Знову ж морэ поруч, Таврида пид боком, до Кавказу рукою подать. Торгивля тут идэ жвава, купцы ромейски, арабски, пэрски и усяки други злитаються сюды, як мухы на мэд, кажного лита . Дворэц у мэнэ, сам бачиш, якый благолэпный! Нэ як кыивскый тэрэм. — Святослав обвив рукою навколо сэбэ. — От пэрэвэзу сюды Предславу и сынив, заживу, як сыр у масли!






      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"-2

      Ногайска кавалэрия, яка мае досвид виковых набигив на руски зэмли була в нэдалэкому мынулому, гризною сылою. Кочивныкы в набиг ишлы ордамы, и кажна орда йшла своеридною колоною. У кажному ряди було по ста вэршныкив и кажный мав по двох конэй, тому фронт займав до 800-1000 крокив, а в глыбыну колона була до 1000 конэй. У походи колона розтягувалась на 8-10 км. Страшным був выд багатотысячного войска з гулом надвыгающегося зза горызонту, як вэлыка хмара.

      Кочивнык завжды був воином, вин був з дытынства добрый наизнык и добрый стрилэц из лука. Та й сами набигы на руски зэмли мало чим одризнялыся од своих мэждуусобыц або пэрэходив з кочовыща на кочовыще. Умовы життя прывчалы кочивныкив до труднощив, нэвыбаглывости в ижи и побути, вытрывалости. У набигу воины на скаку пэрэстрыбувалы з одного коня на другого, шоб дать им одпочиты. Та й всэ цэ пишло в мынулэ. Вогнэпальна зброя, особлыво артылэрия, позбавыло ногайску кавалэрию йи колышньой сылы.






      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"-3

      Нэзабаром головный дозор казакив наткнувся на караул ногайцив, яки бэзпэчно спалы навколо загасаючого багаття. Казакы так хутко звязалы их арканамы, шо нихто з ных нэ смог дать сыгнал трывогы.

      Полонэных одразу ж доставылы до Лешкевича. Швыдкый допыт показав, шо ногайцы стоялы уздовж Лабы, починаючи од городыща Керменчик и нагору по Лаби вэрст на дэсять. Суворов выришив послать стэпом до Лабы вси казачи полкы, шоб одризать ногайцам дорогу до гир.

      Войско Лешкевича пишло до городыща Керменчик. Зи свитанком по гарматному пострили казакы и драгуны пишлы в атаку. Сэрэд ногайцив почалася паника: крычалы воины, рэвила худоба, з дыкым иржанням скакалы коныкы, грюкалы пострилы. Та й нэзабаром Тав-Султан и його мурзы зумилы организувать килька сыльных мисць опору. Ногайцы обгородылыся кыбыткамы и сталы отстрэлываться. Для ихнього прыдушення трэба було пидвэзты артылэрию.

      Тав-Султан пишов на прорыв. Корыстуючись нэчислэннистю руской пихоты, вин прорвав кильцэ оточення и пишов нагору по Лаби. Бий в урочыще Керменчик закинчився на дэсяту годыну ранку. Вэсь стэп протягом у дэсять вэрст уздовж правого бэрэга Лабы був покрытый кынутыми кыбыткамы, миж якымы валялыся казачи и драгунски кони, а зридка и люды, яки уткнулы головы в зэмлю.

      Писля короткого одпочинку донски полкы и драгуны, пэрэйшовши на ливый бэрэг Лабы, пэрэслидувалы заколотныкив до самых лисив, одбываючи полонэных, яких воны угонялы. "одна доба выришила всю справу", — пысав пизнише Суворов.

      Опэрацыя, блыскуча по скрытности и швыдкисти, увинчалася повным успихом, и ногайска кавалэрия як войскова сыла, яка постийно загрожувала пивдеэнным зэмлям Росии, пэрэстала иснувать. "од часив Мамая николы татары нэ тэрпилы такой жорстокой поразкы, як у той нэщасный дэнь..." — пысав пэрвый биограф Суворова, його сподвыжнык Ф. Антинг.






      Илья Стогоff "Русская книга"-2

      У стародавности тэрытория Росии налэжала нэ давньорускым князям, а булгарскым каганам. Вирнише, князям вона тэж налэжала, та й нэдовго. Пэрвый князь Андрэй Боголюбский появывся на зэмлях нынишньой Росии всього лит за висимдэсят до прыхода монголов. Литопысэц говорыв, начебто, набрав войско з мистных житэлив («булгар, мордвы и югры»), Боголюбский поставыв у лисах килька крипостэй и оголосыв Залисся самостийным князивством.

      До Боголюбского нихто з рускых князив нэ задэржувався тут надовго. Точно так само, як сьогодни навряд чи хто-нэбудь всэрйоз розглядае пэрспэктыву выбудувать сэбэ для життя затышну хату у тундри пид Тюмэнню. Ци зэмли годылыся на тэ, шоб выкачать звидсы всэ, шо можна, та й потим повэрнутыся додому. На Кыивску Русь: у тэплый Кыив, у тэплый Чернигив, у тэплый и сонячный Галыч. Та тико Кыивска Русь выявылася занадто тисна. Дуже скоро там сыдило по князю вже в кажному сэли, и вэртатыся було просто никуды.

      Кыивска Русь поступово ставала тым, чим и повинна була стать: тыхою и спокийною хрыстыанскою дэржавою. Сэстрычкою Вэнгрии чи Чехии. Життя в тамтэшних князиствах тэпэр тэкло розмирэно, нэспишно: князи воювалы, сэляны оралы, попы служилы. Миста для жадибных и энэргийных на Руси бильше нэ було. И ти, хто хотив сэрйозной наживы, всэ частише пэрэсэлялыся на схид.

      Пэрвым из князив порвать з Руссю зважився Андрэй на прызвыско Боголюбский. В бытвах он розбыв булгар, якым колысь налэжалы зэмли Центральной Росии. Дрибни плэмэна Андрэй обклав вэлыкою даныною, а з вэлыкымы плэмэнамы спробував договорыться. Раз нэ вдалося закрипытыся в Кыиви (думав князь Андрэй), то можна зробыть в лисах власну Русь, Русь-номэр-два, и вдосталь правыть нэю.






      Яворницкий Д.И. "История запорожских казаков"-3

      Зи зброи у войску запоризкых казакив булы гарматы, ружныцы, пистоли, ратыща, шабли, кэлэпы, стрилы, сагайдакы, якирцы, кынджалы, ножи, панцеры. Исторык Зеделлер пыше, шо ружныцямы, як и шаблямы, запоризкых казакив пэрвым озброив 1511 г. Остафий Дашкович. Напрыкинци XVI столиття Ерих Лясота зи зброи запоризкых казакив называе лыше гарматы, постриламы з якых Запоризкэ Войско стричало и проводжало посла гэрманского импэратора.

      В казацкий думи про Федора Безридного кинця XVI столиття сказано, шо колы товарыши його ховалы, «то шаблямы зэмлю копалы и з сэмыпьядэльных пыщалэй стрилялы». Якив Собеский на початку XVII столиття каже, шо багато хто з казакив нэ мав шабэль, та й ружныцы булы у всих. У тому ж столитти про зброю казакив пыше Боплан: за його словамы, у запорожцив булы фальконэты, ядра, порох, пыщали и шабли; збыраючись в похид, кажный казак брав одну шаблю, дви пыщали, шисть фунтив пороху, прычому тяжки боепрыпасы складав у човэн, а лэгки залышав пры соби.






      Покрышкин А.И. урывок из кныгы "Небо войны"-1

      Одын раз я на чоли висимкы вылитив на прыкрыття своих назэмных войск. На захид од Новоросийска нам стрилыся тры групы ворожих самольотив. Висимдэсят одын бомбардувальнык у супроводи дэсяты "мэсэров". Я наказав Федорову скувать чэтвиркою выныщувачив супротывныка, а сам разом з парою Речкалова пишов в атаку на "юнкэрсив".

      Мы напалы на ных звэрху. Пэрвым же ударом я збыв вэдучого головной групы. Лад бомбардувальныкив розсыпався. Друга атака - и ще одын "юнкэрс" падае на зэмлю, охоплэный вогнэм. Вдало атакуе ворога и пары Речкалова.

      Супротывнык у паники бэзладно скыдае бомбы. "Юнкэрсы" зныжуються до зэмли и рятуються хто як може. Мы навалюемося на другу групу. Картына повторюеться. У мэнэ дух захоплюе од цього выда. Вдрух чую по радио:

      — Покрышкин! Покрышкин! Я "Тыгр". Над намы гэрманцы. Атакуйтэ!

      Це клыкала станцыя навэдэння. Трэба було поспишать до пэрэднього краю. Я зибрав висимку и взяв курс на схид. Позаду, нэмов сыгнальни багаття, догоралы збыти намы "юнкэрсы".

      Над Крымскою мы засталы дванадцять "мэсэршмытов". Воны, звычайно, появылыся сюды, шоб очистыть нэбо пэрэд прыходом своих бомбардувальныкив. А мы самэ тилькы шо розсиялы ту армаду, шо воны чекалы.

      Набравши высоту, моя висимка обрушилася на "мэсэршмытов". Та й воны нэ прыйнялы бою и хутко пишлы в напрямку Анапы. Мы нэ сталы их пэрэслидувать. Боепрыпасы и топлыво в нас булы вже на нули.

      У цей час зправа появылыся дви групы "юнкэрсив". Их супроводжувала висимка выныщувачив. Шо робыть? Я повив групу в атаку.

      Миткою чэрэдою мэни вдалося збыть вэдучого пэрвой групы. Та й патроны и снаряды скинчилыся. Спорожнилы контэйнэры и в других льотчикив. А ворожи бомбардувальныкы продовжувалы продвыгатыся до линии фронту.

      Тоди я наказав групи:

      — Зимкнутыся! Имитуем таран!..

      Льотчикы зрозумилы мий задум. Правда, ранише мы ни разу нэ ходылы в "псыхичну" атаку всиею групою, та й зараз другого выходу в нас нэ було.

      Гитлэривцы нэ выдэржалы нашого дружного удару. Бэзладно скыдаючи бомбы, воны литилы вныз и розвэрталыся на зворотный курс. И самэ в цей час появылыся наши выныщувачи. Тэпэр нам можна було йты. Мы свое завдання выконалы, нэ втратывши ни одного самольота.






      Пивень А.Е. "Як горилку добрэ пыть, нэ дыво й лоб набыть"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Вэлыку прыманку робыть людям горилка! На усякэ пытво люды бильше ласи, чым мухы до мэду, а чого б воно так? Здаеться од горилкы нэмае никому ни добра, ни корысти, а тилькы одын позор та усякэ роспутство, а всэ такы, хто до нейи завыкнэ, так у яку вгодно компанию влизэ, тай смокчэ чарку за чаркою, покы й ногы одкыдае. А як тилькы проспався та очи продрав, так опьять ходэ, шукае поганого пытва, як собака стэрва!

      Ридко якый пьяныця ходыть благополучный, та воно й нэ дыво: пьяный всэ одно, що дурный! На усякого вин налазыть, до всих чипляеться, у всякэ дило соваеться з дурною головою и такы, гляды и наскочыть на свое; хто нэбудь так добрэ набье пыку, що на другый дэнь и з хаты выйты соромно!

      Нэ даром сказано: у пьяныци колы нэ очи сыни, так спына в глыни. Тилькы добри пьяныци на тэ нэ дужэ потурають! То йим нэ бида, що морда быта, схожа на пня, абы горилка була щодня!

      Чого тилькы пьяни нэ выробляють: спорять, бьються, а часто бувае и такэ, що инший за гульнэю и смэрть соби найдэ!

      У пьяний бэсиди, скилькы нэ дывысь на людэй, скилькы нэ слухай - нэ розбэрэш: чы справди у йих крык та сваркы, чы в шутку? Тут тоби воны бьються и цилуються; тилькы що лаялысь та крычалы, дывысь - уже спивають; а як колы так одразу: той крычыть, а той спивае, инший плачэ, а якый так рэгочэться, аж за жывит бэрэться...

      Одно слово — дурни, тай й усэ!

      Пьяни хоч що путнэ надумають, так зараз пэрэвэрнуть його на глум, на капость; а хоч и в шутку що затиють, так воно выйдэ у них хужэ, навсправжкы!

      Для прымиру розкажу я, як одын пьяный та в уций добрий бэсиди у шутку морды понабывав, усю компанию покаличыв.

      Зибралося до одного чоловика на бэсиду чымало людэй; сыдять, пьють та гуляють, балачку вэдуть, а як колы то й писни заспивають. А дали одын из йих и кажэ:

      — А давайтэ, лыш, поклычэм Кузьму-брэхуна, нэхай вин нам що нэбудь збрэшэ, щоб вэсэлишэ було гулять.

      — А справди, — кажуть други, — давайтэ поклычэм!

      От и послав хазяйин за Кузьмою, а той швыдэнько и прыйшов до ных. Довго вин брэхав усяки брэхни, а други слухалы и рэготалысь, а як ужэ набрыдло кышкы надымать, так одын й кажэ:

      — Ну, будэ ужэ, Кузьма, брэхать! От як бы ты ищэ такэ выдумав щоб мы заплакалы.

      А Кузьма на отвит:

      — Добрэ, я й такэ выдумаю, тилькы ужэ мабудь пора до дому иты.

      — Э, ни, — обизвався хазяйин, — Будэм гулять аж до свита, а як захочем спать, так и тут полягаем!

      — А дэ ж вы мэнэ положытэ спаты?

      — А тут у хати вси ляжэм покотом!

      — Та ни, вы покажыть тэ мисцэ, дэ я спаты ляжу?

      — Та хоч и отут — у куточку! — показуе хазяйин.

      — Добрэ. Ну, тэпэр дайтэ мэни одын гвиздок та молоток.

      — На що?

      — Тоди скажу на що!

      Зараз найшлы и подалы Кузьми гвиздок и молоток. Узяв вин зи столу бублык, забыв у куточку гвиздок, та повисыв на ньому бублык, а тоди кажэ:

      — Чэрэз цэй бублык уси будэтэ плакать!

      — Чы ты нэ здурыв? — закрычалы уси — Чого мы будэмо чэрэз той бублык плакать?

      — Тоди побачэтэ! — кажэ Кузьма.

      Погулялы ищэ якый там час, а за бублык скоро забулы. От як ужэ набрыдла гульня, бо кой яки понапывалыся добрэ, та ужэ пизно було, так хазяйин положыв усих спаты у хати кому дэ понравылось: хто на кровати, хто на лави, а дэ-яки прямо ляглы покотом на доливци. А Кузьма прымостывся у куточку, коло того мисця, дэ на гвизку висыв бублык.

      Як ужэ вси полягалы и загасылы свитло, так Кузьма пидождав трохы, покы уси поснулы, а тоди встав потыхэнько, та й зачав у хати свойи порядкы уставлять: попэрэкыдав столы, стильци, лавы и усэ що було у хати: повьязав кое-дэ бичовкы, щоб було чэрэз усэ тэ падать, а як ужэ справывся як слид, тоди вэрнувся на свое мисцэта й пидняв крык:

      — Караул! Караул! Рятуйтэ! Рятуйтэ!

      Хоч и добрэ були уси пьяни, а тилькы од вэлыкого крыку сталы одын за одным просыпаться. Ну, тут и пишла у хати комэдия: хто нэ схватыться з мисця, кажный и полэтыть сторч, той чэрэз лавку зачэпэться — упадэ, другый — чэрэз стилэц, иншый — чэрэз бичовку!

      Пиднявся крык, лайка, а хто добрэ забывся, так тому и до плачу дийшло, а Кузьма одно знае крычыть:

      — Караул! Рятуйтэ!

      Насылу засвитылы огонь, прыйшлы до Кузьмы та й пытають його:

      — Чого ты? Чы нэ сказывся?

      — Чого ты крычыш?

      А Кузьма вырвав из рук свичку, а у самого аж рукы трусяться, нэначэ б то з пэрэляку, пидносыть свичку до стины, дэ висыв бублык, глянув на його, та тоди як плюнэ з сэрця на доливку та кажэ:

      — Ох! Як жэ я й пэрэлякався! Аж душа в грудях типаеться, як нэ выскочэ!

      — Та чого ж ты пэрэлякався? — пытають його.

      — Так як жэ! Мэни показалось, що хтось такый у мэнэ бублык вкрав!

      Зачалы тут кой яки рэготаться, а инши, котри булы пьяниши, сикалысь до Кузьмы, быться, а вин и кажэ:

      — Постойтэ, дурни, постойтэ!.. Вы ж сами просылы выдумать такэ, щоб уси заплакалы! От я вам и выдумав!

      — А бодай тэбэ чорты з твоею выдумкою! И нащо було отакого ирода у компанию клыкать!

      Тут ужэ вси началы рэготаться, а за тэ й байдужэ, що у одного нис у крови, у другого око сыне, а у иншого на лоби моргуля з кулак набигла! Писля того годи спать, а давай опьять горилку пыть...

      Отаки бувають шуткы миж пьяныцями!






      Пивень А.Е. "Козак задом ходыть"

      1906г.

      (правопыс автора)

      Одын армен та якось заслужыв охвыцера. Ну, звисно кажному охвыцерови даетьця денщык, от и пры тому арменови служыв денщыком одын козак. Иде раз той охвыцер у городи по улыци , а за ным иззаду иде його козак. Побачылы кой-яки армены того охвыцера, повыходылы на улыцю та й дывлятьця, бо йм, звисно, прыятно було, що охвыцер той з арменив. А дали одын з йих и каже до другого:

      — Смотрытэ, гаспада! Как дужэ добрэ заслюжили наши Карапэт!... Козак задом ходыть!...





      Пивень А.Е. "Хытра розмова"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Жыв соби колысь у наший станыци одын козак, звалы його Омелько Зубань. Невелычкого вин був росту, трошкы горбатый, дуже головатый, на одно око слипый, на одну ногу крывый, та ще до того и волосся на голови було рыжэ-рыжэ, аж краснэ, наче вогнем горило, а морда уся була ластовынням обсыпана. Незавыдный був чоловичок оцэй Омелько своею прыродою, так затэ надилыв його Бог велыким розумом та хытрою розмовою, и кажный у станыци боявся зачипать його, бо трудно було упосли одчепыться — одбрые лучче всякой брытвы! Недаром и прозвыщэ йому попалось — Зубань: зубатыще за його на словах та на речах нэ було никого у станыци.

      Одного разу йихав Омелько Зубань возом из стэпу додому, а дорога була вузенька та ще й з обох бокив мерзла рылля. Колы це дорогою наганяе його який-сь пройизжый купець та й крычыть:

      — Эй, ты, хохол! Звэртай с дороги!

      А Омелько кажэ:

      — Та це виз, а нэ дроги.

      — Я говорю тебе: звэртай!

      — А як нэ знаеш так спытай!

      Йидуть дали дорогою; купцеви на риллю звэртать нэ хочетьця, а Омелькови й подавно. Пройихалы балочку, пиднялысь на кряж, колы тут зараз выглянув панський хутир, увесь у садку, водяный млын и став, а дали уже выдно було и станыцю. От пройизжый и пытае:

      — Эй, слушай! Это село или деревня?

      — Яки деревья? Тут у пана усякого дерева багато: есть дубки, ясенкы, яблони й вышенькы, а вербы та тополя стильки, що й за день не пощытаеш!

      — Я не об этом спрашиваю! А чья это гребля?

      — Чий став, того й гребля!

      — А чья мельница?

      — Хто засыпав, того й мелэтьця.

      — А глубоко в ставу вода?

      — До самисинького дна.

      — А человек может утонуть?

      — Хоч и купця, так греци визьмуть!

      Пройихалы ище трохи мовчкы; от купец опьять пытае Омелька:

      — Сэло это или станыця?

      — Насиялы всього: ячминь есть и пшеныця.

      — Ты мне скажи: хто тут над вамы старший или хто у вас пан?

      — Хто надив добрый жупан, то той и пан.

      — Слушай, мужичок!

      — А може й козачок!

      — Ты не глухый?

      — Глухый, не глухый, а зроду такый!

      — А ты меня слышишь?

      — Та трохы недобачаю! А чого вам трэба?

      — Да мне нужно знать, хто тут у вас самый главный, хто старшый всех?

      — Старшый всих? Э, так цэ вам трэба пройихать аж на той край станыци: там жыве баба Перепелычка, нэ мала и нэ велычка; старишэ тиейи бабы вы никого в станыци нэ найдэтэ; там така стара, така стара, що так од витру й падае!

      — Я не о том спрашиваю. Ты мне скажи, хто у вас в станице выще всих?

      — Выще всих? Так бы вы й зразу пыталы! Выще всих у нас в станыци Куковелова жинка, Пыстына! Там така здорова, чортяча баба, що як увийдэ у церкву, так на цилисиньку голову выще всих людэй.

      — Ах, да на кой черт твои бабы! Ты мне скажи кого вы больше всех боитесь?

      — Нэ розбэру, чого вам трэба! Вы колы хочетэ пытать, так пытайтэ, а лаятьця ничого! Кого бойимось? Щоб же и раньшэ так спытать! Мы бойимось у станыци найбильше поповых собак та обчественного бугая: у нас бугай здоровый-прездоровый, рудый та страшный; а як идэ из черэды та заревэ, так и старэ, и малэ ховаетьця од його.

      — Ах ты, бестолковый! Ну, скажи, кто тут вами управляет, кто вашу станыцю держыть?

      — Хто ж там йийи держыть! Вона сама держытьця! Двир за двир зачепывсь, город до города прыгородывсь та так уси укупи и держаться!

      — Да что ты глухой или дурак? Много тут вас живет таких дураков?

      — Бурякив? Та бурякив торик у мэнэ чымало уродыло; жинка велику дижку для сэбэ наскребла, а що осталось, на базари продав.

      — Прочь с дороги! А то я как встану, так в рожу тебе заеду!

      — Зайидьтэ, зайидьтэ, мылости прошу! У мэнэ самэ жинка снидать наварыла, то й вас нагодуем.

      Тут купец уже добрэ розибрав, що Омелько з його тильки глузуе, а звертать з дорогы и нэ думае, та звернув сам у риллю, опередыв його и подався у станыцю. Отакый-то був Омелько Зубань. Як визьме було кого на зубы, так тильки держысь!






      Пивень А.Е. "Козаки в лагэрях"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Що году, у мае мисяци, збираются наши жвави козаки-чорноморци з усих окружных станыць Ейського оддилу, пид станыцею Уманською, у лагери. Цилый мисяц там бувают стройови занятия, стрельбыще з ружжив, йизда на конях та джигитовка. Чого тильки нэ выробляють там козаки на своих конях, чому тильки не учаться, аж дывыться страшно, як начнуть выроблять джигитовку, та иншэ,— так начэ на войни; одначе як дадуть козакам свободу та отдых, так нэма вэселишого мисця, як у лагерях!

      Спивы, музыка та рэготы так и стоять над лагэрным мистом, начэ у ярмарку, або на вэлыкому весилли! Найбильш усього люблять козаки жартувать одын з одного, або станыця над станыцэю. Чого тильки нэ выдумують, чого нэ выгадують! Слова так и сыпляться горохом, а од смиху та од рэготу аж стэп гудэ скризь навкругы лагэрив, а як вэчором тыхим, так луна так и котыться по-над Сасыком-ричкою!

      Одного дня, уже над-вечир, скинчилы козаки свое ученья, а дэнь був ясный та тэплый, так ка и скризь бувае в мае мисяци! Хоч козаки и дужэ поморылысь, а, бач, нэ бросають своей козацькой вдачи, бо зараз скризь пишлы по лагэрях спивы та рэготы.

      — Катэрынивци! Эй, ктэрынивци! Ловыть, ловыть! Ось матка ваша полетила! — крычав одын высокый, рудый козак из шостой сотни, зобачывшы, як по лагэрю полетив здоровый жук. Сонэчко там тильки зайшло, то жуки и зачалы литать по лагэрю.

      — Яка ж то матка? То ж жук! — отозвався одын молодый козак из прыготовительных, що ищэ пэрвый раз був у лагэрях.

      — Дурный ты! По-нашему — жук, по-йихньому — матка! Воны замисто матки до бджил колысь жука пиймалы, так тэпэр йих так й дражнять!

      — Эй, катэрынивци! Нэ зивайтэ! Ось и друга полетила! Це така, що сама бэз бджил мэду наносыть!

      Зараз пидхватылы ти слова други козаки и пишлы жартувать з козакив Катэрынивськой станыци. Рэгот пиднявся такый, що аж кони попиднималы головы и понасторбучувалы вуха. Нэ втерпили и катэрынивци з такого посьмиху, та зараз узялысь за крайних уманцив.

      — Чого рэгочитэ, бисовы души, наче жеребци! Тоже розумни обизвалысь! Комышем церкву укрывалы, та отамана огиркамы навкыдя выбиралы! Розумни, ничого сказать, бесурськи люды! Вы б упэрэд з свого дурного толку смиялысь, а нэ з нас!

      — Молодци, катэрынивци! Хоч я за вас заступлюсь. Так йих, так! Допикайтэ до жывого мьяса! — крычав кущивский козак.

      — А вы тэж мовчить, лэлэшныкы! — огрызнувсь до кущивцив уманський козак — Вам тильки лэлэк быть на цэркви, собачи сыны, бильш вы ни на що нэ прыгодни!

      — Та брэшеш, то нэ мы лэлэк былы, а мабудь вы, на своий комышаний цэркви, як молоду цэркву укрывалы!

      — Ни, брат, нэ одвэртайся! Усим звисно, що вы лэлэшныкы! Та й по всьому выдно, що вы розумни люды! Вас он и кислякивци обколпачилы! Набылы яловий корови вымня халявою та й продалы вам за тильну! Ха-ха-ха!

      Од рэготу аж зэмля гула и козакы сталы збиратьця из разных кинцив лагэря до кучи, щоб охотниш було поглузовать з другых, та посмияться и пожартувать як слид. Зибрався велыкий круг козакив, а посэрэдыни поставалы сами зубати та гостри козаки из разных станыц, що зналы разни прыказкы та пидбрэхэнькы и таки, що за словом у карман нэ полизуть.

      — Що правда, то правда, никуды гриха дивать! А чы добрэ ж з яловой коровы молоко? — обизвався шкурынський козак.

      — Чия б гарчала, а твоя б мовчала! Уже як ваши шкурынци розумни, так и казать никуды!

      — Уже ж розумни! Нэ таки, як кущивци!

      — А холэру як вы из станыци выганялы? Забулы?

      — Нияк нэ выганялы! У нас йийи нэ було!

      — Та брэшеш! У вас як була холэра у станыци, так чорна корова пид мистком загрузла, а ваши шкурынци подумалы, що то сама холэра, та й давай йийи дрюкамы быть! Так й вбылы сэрдэшну корову до смэрти, замисць того, щоб вытягты! Ха-ха-ха! От розумни!

      Уси козаки покотылысь зо смиху, аж за жывоты побралысь.

      — От так шкурынци! От так молодци! Ураз выгналы холэру из станыци!

      Найбильш рэготав тонэнькым голоском нэвэлычкый козачок Крыловской станыци. На його й напавсь шкурынский козак.

      — Чего оце смиетьця, крыливскэ кичкэня?

      — Чого! Уже ж нэ з чого, як з вашого розуму!

      — А то, нэбийсь, ваши крыливци розумни?

      — Розумниши за шкурынцив!

      — Брэшеш, сукиной собаки нэдоросток! Чым ваши крыливци розумни? Хиба тым, що замисть архырэя та цыгана стричалы, ще й в уси дзвоны дзвонылы! Уже ж и розумни!

      — Цэ дило давно було, а може, й вовси нэ було! А вы, бач, нэдавно корову вбылы замисто холэры!

      — Мовчи лыш, покы нэ бытый!

      — Ты-ба! Чого б же я мовчав? Думаеш, тэбэ злякався? Я, брат, нэ холэра, мэнэ дрючком нэ вбъеш!

      — Нэ руш його! А то укусыть! Бач, якым вин на тэбэ оскилком дывыться, — крычалы други козаки, а найбильше незамайивський козак.

      — А ты чого выскочив з свойим розумом! Аже ж то у ваший Незамайивський станыци сучка вбылась из дзвиныци! Ха-ха-ха!

      Тут знову уси козаки покотылысь зо смиху. Особлыво, дужче всих, выгукував, так як у пусту бочку, здоровый та товстый козарлюга из Старолеушкивской станыци, узявшысь обома рукамы у бокы!

      — От... так... штука! Хаха-ха! Як воно там... и дзвиныця... Ха-ха-ха!

      — Чого оцэй пузан гогоче, наче обчеський бугай! Гаразд що пузо здоровэ, так ты оцэ заходывсь, щоб уси поглухлы! — огрызнувсь незамайивський козак.

      — А тэбэ завыдки бэруть, що засмиятьця ничим? У мэнэ, брат, хоч робыть, хоч йисты, хоч смиятьця, так есть у що! А ты куды годышься? А ще кажеш, що ты козак!

      — Бач, якый богатыр вышукавсь! У тэбэ должно и розуму багато, бо голова здорова!

      — Я, брат, настоящий розумный и есть, бо и прозвыще мое або хвамылия — Розумный.

      — Увва! Выдкиль вы взявся? Чы багато ж у Старолеушкивский станыци Розумных?

      — Та, може, з дэсяток набэрэтьця! А тоби нащо? Чы, може, думаеш позычыть для своей станыци, щоб розумных завэсты?

      — У нас своих хватыть! Та, по правди сказать, такый, як ты, годывся б на завод! Ха-ха-ха!

      Ище б довго козаки рэготалысь, так уже пора було пойить конэй та одгонять в табун, а козакам спать лягать, бо завтра упьять рань побудять, та упьять начнэться такый дэнь, як и сьогодня. Уже сонцэ зайшло и заря потухла, а мисяц стояв сэрпом на нэби та зтыха освичував зэмлю. Скоро розийшлысь козаки, кажный у свою сотню, повэчерялы та й спать полягалы. Стало тыхо у лагэри, так як у стэпу тильки витэрок шэлэстив травою, та здалэка у табуни ржалы козацьки кони.






      Ясинский Игорь "Вампачка"

      2015г.

      Ни для кого нэ сэкрэт, шо вампиры сами собою нэ народжуються, а нымы стають, пэрэтворюючись из нормальных людэй. Якшо в когось высмокталы кров або просто тэбэ вкусылы, навить лэгко, то практычно завсигда внэсэный аналог вирусу. Поздоровляем! Организм тэпэр пэрэробляеться, пивторы-два тыжни, и ты наш. И зовсим, зовсим! — другый. Схожий мэтэлык на пэрвоначальну гусэныцю? Так отож...

      Цього разу Сава продрых замисть покладэных у його случаю 80 годочкив, лит на двадцять бильше. Бувае. Зымы булы на ридкисть холоднише одна другой, та й объився вин того разу забагато. Трое рыбалок в унисон хропылы у багаття, у Куту, на кручи, пид плакучимы вэрбамы, нэ звэртаючись нияк на конкурэнтив- комарив, яки спробувалы кризь дым прорватыся до пьяных физиономий.

      Умьять вкупэ трьох! А шо, из продуктамы в будь-якый час дэфицыт. Покы вдало нарвався на пьяну трийкю, довэлося помандрувать по всий округи пару тыжнив, аж брюхо почало зводыть. До цього ва-аще! — колы город, закладэный ныжче за тэчиею, був бильшою мирою нэ камяный, а дэрэвьяный, из роботою вдалося подхарчитыся якоюсь старою казачкою, пробравшись до той у выгляди пацюка. Смак у цией дуркы, яка выжила з розуму, був настилькы поганым, шо часом отрыжка прямо назад лизла. Та й "за неимением гербовой", як балакалы ще в часы людыны Савы Стецько, колы той з напивдысцыплинованою оравою, трясучи осэлэдцем, скоряв тутэшни тэж напивдыки мисця. Потим вже, колы стрилянына з пищалей и шабэльного свысту тохы поутыхла, якось глыбоко за пивнич, Саву вкусылы за холку. Нэтопыр? Так нэ нэтопыр, а сами вже догадалыся хто. Можна, звычайно, було выявыть вправнисть и хутко одкынуть тварыну рукою, та й дило у тому, шо рукы в Савы в той момэнт булы зайняти — вин ховав пид сорочкою гусака, якого стягнув у наказного атамана и затыскав птаху дзьоба.

      От з того и почалося...

      Це всэ брэхня, колы грят, шо вампиры тилькы и роблять, шо йидять и йидять, кажной ночи йидять. От, подумайтэ сами, хиба можна бэзпэрэрвно жрать та жрать? Оттак, туды-сюды, и зхарчишь всю округу, а про тэбэ узнають! Будуть тэбэ шукать, и як нэ круты, майже стопудово знайдуть. Тому прырода розпорядылася экономно: натрискався - и одпочивай соби до упору! Нэвже, погано?

      Сава йшов самэ цией едыно вирною, прямою дорогою. Кого вин схомячив упэрвэ, юный вампырчик памьятав, та й, погано — хвылювався попэрвой. Мабудь, це був замкнэный у сараи полонэный. Потим була бабка, а останний раз — пьяни рыбалкы. Послужный спысок тилькы одкрывався.

      Ось то цей... Алкоголь... Це для людэй горилка — як нэктар для бджил або говно для мух. А от нормальному, сэрэдньостатыстычному вампиру така дрянь нэ то, шоб смэртэльно погана, та й явно нэпотрибна. Тэж од йи дуриеш, тилькы задоволэння ниякого, та й опохмильный стан ранком дратуе, як и положено. Фу, гыдота.

      Колышний казак Сава Стецько потягнувся у своему дупли. У роти, нэзважаючи на сотню лит, гыдко кыслыло рыбацькою самогонкою. Сава сплюнув назовни в зоряне нэбо и почухався кошлатою лапою.

      Його тило из самого початку пэрэробылося як до мисця, дэ доводылося ховатыся — лису. Взагали — то тэпэр цю тварюку було прыйнято называть нэ якось так нэзрозумыло вампиром, а бильш конкрэтно — лисовыком. Колышних дивок и бабив у подибных случаях имэнувалы дриадамы, а якшо ти ховалысь по лисовых ставках або болотах — русалкамы.

      Життя, а точнише сказать, актывна мэнопауза — слов-то такых лисовык Сава нэ знав, та й интуитывно почував, шо до чого — звычайно, попростише, ниж у людэй. Одноразова жрачка в пьятдэсят — сто лит, а пэрэд нэю — охота, актывна охота. Часом, из тилиснымы пэрэвтилэннямы — у одных вампирив на короткый час пэрэтворюватыся з русалкы або, допустым, наяды в ижачка або там чэрэпашку дуже навить нэпогано выходыть. Потим пообидалы — и глыбокый сон. Спокийного дня! Трэба, втим, поясныть, шо думка, начебто вампиры бодрствують тилькы вночи, вирна лыше почасты. Одны добрэ сэбэ почувають и вдэнь залэжно од индывидуальных особлывостэй и знов-такы, твого статусу. Бильшисть лисовыкив люблять тинь. Та й Сава миг валандатыся и удэнь, волиючи втим, всэ-такы затинэни, нэосвитлэни, тыхи мисця.

      Звычайно, якшо вже зовсим чесно, то — нудота. Та й шо робыть? И так зи столиття в столиття бэз усякой романтыкы.

      Плюсы, однак, тэж булы. Якшо поводытыся обэрэжно, з оглядкою, нэ вытыкатыся, а головнэ — головнэ! — знайты добрый схрон, тоди можна жить мм..мм..мм.. выживать, ну, дуже довго. Ходыть слух, шо дэсь засив одын ще из часив, колы людэ у пэчерах сыдилы.Так-то! Втим, такых случаив одыныци, а може, до тогож, и взагали брэхня. Та й в остаточному пидсумку однаково рано або пизно одловлять и — осыковый кил або щипка, хоч и случиться це може черэз пьятсот лит або тыщу.

      У людэй тэж свои нэгатывы. От, наказного атамана, гусаком якого останний раз по-людски поласував Сава в байраку, горци ухандокалы черэз тыждэнь, голову пид час бою знэслы, обибралы до ныткы и пропалы. Вэсэло? Нэ скажи... Або пожить багато, горилкы попыть, до баб пид спидныци пополазыть, митко палыть по ворогу, здобуваючи славу, та й швыдко згынуть. Або — спокийно, розмирэно, по-накатаной, иты по дороги здорового харчування и глыбокого сна. Сикось- накось, кому — як. Тут головнэ — повторю ще раз — якшо йдэш другою дорогою, добросовистно сховатыся, а це — проблэма. Кажный поважаючий сэбэ вампык знае, шо ховатыся на кладовыщях — поганэ дило, там шукають и знаходять. То ж самэ и до пидвалив, горыщ, сараив. Иты нада за город або сэло, у бэзлюднисть. Лис! Звычайно, зискочить од погони можна и у чисто полэ, та й адже це позорыще — копать соби логово в скифскому кургани. У лиси ж завсигда можна выбрать дэрэво з дуплом на выбир, особлыво якшо там живуть осы, а ще лучче — шершни: ниякый дурэнь нэ сунэться.

      Сава высунув з дупла морду и оглянувся.

      * * *

      Ранкова прохолода злэгка подсковала прокынувшегося писля довгой спячкы Саву — це колы ты спыш, то холод тоби по мьякому мисцю, а сьогоднишний ранок був свижим. З боку ричкы доносылыся голосы.

      — И шо ж це такэ? — з балачкы це пэрэводылося як "И что это такое?".

      А всэ було простише парэной рипы — розважаються. Дийсно, шо можна робыть на бэрэгу рикы, як нэ ловыть рыбу або розважатыся?

      Их отут була цила купа. Двое дорослых людэй, пары досыть молодых, и по людскых канонах явно прываблывых дам, та й купа дитворы. Одын из чоловикив возывся з багаттям, жинкы уткнулы лыця в каструли, потим сталы нанызувать на шомполы шматкы мяса. В сторону Савы понэсло дымком. Швыдше за всэ, для людского нюху, крим вэгэтарианцив, смак був прыемный. Тилькы Сава його нэ почував, вампирив взагали-то цикавыть тилькы людска кров. Та й кров воны чують нэ носом, а по химичному складу.

      Двое або трое дытынчат возылыся в прыбэрэжному писку, зводылы шось тыпу замка або крипости. Нымы командувала вже майже доросла старша сэстра - указувала, дэ прорыть канал, стину наростыть, шапочкы дитям поправляла.

      Саву бильше зацикавыв другый чоловик, нэ той, якый костровав. Другый, на одмину од коротэня-пэрвого, був добрэ скроеный, моторный и, бэзсумнивно, сыльный физычно — а це самэ смачнэ. Його тило, якому можна було дать лит сорок або лэдвэ бильше, почало чуть помитно обростать пэрвым жирком, шо, втим, зовсим нэ впадало в око. Пикантно. З його и почнэм!

      Ясно, шо усих нэ зьисть. Максымум трьох, може ще — когось из дитэй. Другых покусать, шоб продукт нэ пропав, а головнэ — языком шоб нэ трипалы. Гоп! Од уважного погляду Савы, до його глыбокого розчарування, нэ выслызнуло, шо и отут доросли, крим, втим, хвыгурыстого, збыраються напыватыся — у сэрэдыни розстэлэной на трави скатэртыны из усякыми харчамы, була выставлэна бутыль(сулия).

      "Водка або горилка" — констатувала думка вампира або то, шо зараз прэдставляв аналог його колышних думок.

      До його подыву и нэсподиваной радости, його пэрвэ блюдо од радо протягнэной чарки одказалося. А ще биля ричкы закрутылося якэсь дило. Харч дистав из мэталэвой карэты из чотырма пухкымы, чорнымы колисамы, шось, и писля короткых манипуляцый, прямо як грыб у тэплу, дощову погоду, вырис човэн(дуб). Точно так само, як оком змыгнуть, майже шо низвидкы, выпручалыся з малэнькых тонкых чурочек довги, прями вудкы.

      "Эгэ-ж, ловыть рыбу будэ" — рэзонно догадався Сава, удывляючись у манипуляцыи його харчей, яки його цикавлять, чи нэ наполовыну высунувшись из дупла. У цей момэнт вин найбильше всього нагадував енота або шось такэ схоже, хоч еноты в округи зроду нэ водылыся.

      Дитвора писля харчування попэрэминно из продовженням стройки ганялася за мэтэлыкамы и пид доглядом усэ той ж старшой сэстры радисно плэскалася на милководди, нэ заходячи, втим, далэко. Их же тато з надувным човном и снастямы пройшов трохы ввэрх за тэчиею, потим одплыв, и колы знову поривнявся зи своимы, заякорывся, пэрэкынув швартовый на бэрэг и прыйнявся ловыть рыбу.

      Сава стэжив.

      И отут вдрух рыбалка ризко, надто ризко пидсик и колы вэлыка рыба стримко повэла убик , нэ удэржався , впав, шубовснувся за борт и выявывся пид пэрэвэрнэным човном(дубом).

      От, нэпрыемно. Та й, взагали-то, по правди сказать, ничого сэрйозного. Снасти пидвьязани до човна, човэн прышвартованый, до бэрэга нэдалэко. А шо впав пид човэн — тэж дурныця, якшо худо-бидно плаваеш, трохы поднырни, одштовхныся од борта и чеши до бэрэга — усэ-то дило!

      Тилькы цых момэнтив колышний казачура Савва Стеценко, а ныни ясно хто, нэ знав або подзапамьятовав, выходячи з важлывости момэнту. Ще б: довгоочикуваному сниданку загрожуе нэбэзпэка!

      Та й в цей момэнт сниданок дийсно сплоховав: вин якымось образом зумив зачепытыся хлястыком(темляком) витровки за карабынчик човна, и застряг у води так як нэдбайлывэ каченятко. И нихто, зовсим нихто, ниякый собака на бэрэгу нэ почув це.. За дамочкамы галантно доглядав коротэнь, пидсуваючи вси нови и нови порцыи пропэченого на угиллях мяска, нэ забуваючи и пидлывать. Дитвори вдалося пиймать вэлыку зэлэну ящирку, и кампания з вэрэском и гыканням носылася з той, довивши рэптылию до нэпрытомного стану.

      Та й найшовся другый собака. Як оком змыгнуть, пэрэтворывшися з енота у двирского кобэля, Сава, нэ роздумуючи, кынувся на помоч.

      Якый-нэбудь дурэнь скаже, шо можна було Сави, ничтоже сумняшеся(нитрохы нэ вагаючись), прорватыся до тила, прокусыть сонну артэрию або ярэмну вэну — та й по всьому. Та й от хто в курси, ти знають, шо вампиры у води нэ кусають. Зараз же нада було пидсобыть, помоч выбратыся на бэрэг, на всякый случай . До свого нэсказанного подыву, Сава навить одчув сэбэ почасты людыною — очэвыдно якись крохы совисти з його оболонкы покы ще до кинця нэ улэтучилыся. Та й скорише отут зроботав элэмэнтарный прагматызм. Вин, зибрав вси свои сылы, кынувся до плаваючого тила, упывся в хлястык зубамы, виддэр його од поганого карабынчика и потягнув рыбалку до бэрэга.

      — Ой, тато! — завэрэщала оката старша дочка и сунулася, було, у воду, та й нэй выпэрэдыв другый учаснык кампании, той, шо розважав дам. Соколом вин зирвався из прыбэрэжной смарагдовой травычкы и, нэ роздумуючи, в одэжи, кынувся до товарыша, схопыв того за комир и тэж потяг. На бэрэгу згуртовалыся и кудахталы, так як куры, нэ зовсим розумиючи шо одбуваеться, жинкы и диты.

      Усього лыше килька сэкунд знадобылося людям, шоб одчуты дно. Рыба на той час, саме собою, обирвала мотузку.

      — Всэ, всэ, Пэтро. Стою, — фыркаючи и зплювываючи, казав рыбалка. — Цуцык, одпусты мэнэ, — додав вин, звэртаючись до Савы, якый продовжав тягнуть и грэсты.

      — Як це ж, як тэбэ угораздыло пэрэвэрнутыся? — скороговоркою пробалакав умыть ставший твэрэзым Пэтро, пиддэржуючи товарыша, або хто там той йому доводывся, пид ликоть.

      Черэз пивминуты вси вже скупчилыся на писку у самого бэрэга. Одна з жинок збыралася зарэвить, друга охала. Пэтро крыво посмихався, поглядаючи на скатэртыну-самобранку. Диты тупцювалы тэж отут.

      — Ну добрэ, ничого страшного и нэ було, — уже спокийным тоном проговорыв рыбалка, шо взагали-то и було правдою.

      Килькома сэкундамы ранише, уже на бэрэгу, чорный кобэль розтыснув зубы, выпустыв хлястык и видийшов трохы вбик.

      " Добрэ, добрэ. Трошкы попозаспокояться, попоутыхнуть, и — почнэм" — рэзонно подумав вин и, обтрусывшись, обдав прысутним фонтаном брызив. — Ой! — завэрэщалы дамы.

      — А цей собачка тэбэ, тато, тягнув, — пропыщала дивчинка з бантыком, од балачкы з якой в ящиркы одвалывся хвист.

      Вдрух вси пэрэмкнулыся на собаку.

      — Видкиля вин отут узявся? Я тилькы побачив, як шо то чорнэ до воды сквозануло, — вытрищив ока Пэтро — Доб-рый хлопэц, - тыкнув вин пальцем у пса. Хлопэц прысив и засукав пэрэднимы лапамы.

      — Дядько Владык, а собачка нэ вкусыть? — пыскнув збоку хто-тэ из самых малэнькых.

      — У ниякому рази , — одповив зи знанням дила дядько Владык.

      Сава у выгляди собаки трохы було нэ розрэготався, обмэжившись жвавым вылянням хвоста.

      — Цей пэсик добрый. Вин прыбиг тата выручать, — поясныв рыбалка-Владыслав.

      У цей момэнт в однией з жинок, звидкы нэ видомо, выявывся в руках махровый рушнык и та скынулася було отырать лыце бидному рыбалки.

      — Ой, нэ парся Эммочка, — простягнув той посмихаючись и рэготнув. — Собачка, гэть, замисть жинки, пэрвой кынулася рятувать...

      Пэсик всим виддано заглядав в очи. Мабудь, Сава в роль увийшов стопудово. Псу тэж посмихалыся и смыкалы за холку. Той усэ ще нэ миг оддыхатыся и заковтував повитря ротом. Здаеться, з його языка впалы дви або тры крапэлькы слыны.

      Отут вдрух навпроты кобэлька опынылася старша из сэстэр, яка командувала всэй дрибнотою, покы доросли по-своему одтягалыся. Юна особа обхопыла тварыну за шию и прыгорнула до сэбэ.

      У Савы одбувся шлунковый спазм, та й вин здэржався.

      — А ты його поцилуй, дочко, — розплывся посмихаючись Владыслав, якый жартував. До нього явно вэртався гарный настрий.

      — А от визьму и поцилую. Запросто! — тупнула нижкою пидростаюча красуня, и... од души цмокнула псыну прямо в мокрый нис. — Це тоби за тэ, шо тата вытягнув.

      ...Потим, пэрэмкнувши на собаку очи, начебто самэ вона була головным цвяхом програмы, уси пса тыскалы. Актывно, та й бэзглуздо пхалы ий пид нис жратву. Дитвора килька разив намагалася Саву осидлать. Потим, швыдше за всэ, позначилася пэрэнапруга й зайвый интэрэс з боку людэй — собаку почало похытувать. Тварына килька разив лягала на зэмлю, клала голову на пэрэдни лапы.

      — А собачка наша утомылася и баиньки хоче, — констатувала Эмма и писля того, як просушеный гумовый човэн упакувалы в багажнык Сави зробылы гниздэчко пид найблыжчим кущем из заготовлэного кымсь травостою. Так турботлыва дитвора собачку ще и плэдом накрыла, шоб та зигрилася.

      ...Колы юна дочка рыбалкы — Владыслава цмокнула собаку, а точнише, якбы-собаку в нис, шось видбулося. Спочатку начебто элэктрычный заряд пройшовся по всьому тилу вампа у выгляди пса, потим у його голови вынык якыйсь далэкый, подибный до комарыного, пыск. Дали зьявылося запаморочення, пэрэд очамы почало мыготыть усэ яскравише и яскравише. Бум! У мозку, або шо там було на його мисци, ударыло на сполох. Нэбо почало завалюватыся. Сава хотив сказать "гав", та й язык його вже нэ слухався. "Запрягайтэ, хлопцы, конэй..." — донэслося, здавалося, из глыбыны сторич...

      ...Колы вэсэла кампания, уже блыжче до вэчора, почала повэртатыся, до нэобыякого подыву всих — дэхто на час навить нэ змиг говорыть — пид плэдом, замисть собакы, мырно посапував добрый молодэц...зовсим голый. Колы його розштовхалы, вин був явно пэрэляканый и нияк нэ миг поясныть, як вин отут опынывся. Высловлюватыся вин намагався на якимсь нэзвычайному, явно застарилому диалэкти и дуже турбувався своей наготы. Владыслав и Пэтро пэрэодяглы його в шось, шо було пид рукою, а блыжче до ночи одвэзлы хлопця, якый трохы прыйшов до тямы .

      ...Всэ мае у свити пояснэння, якшо глыбоко пошукать. От ЯК мэтэлык стае мэтэлыком? Спочатку одкладаються яйця, з яйця вылупыться гусэныця, яка потим плэтэ кокон и пэрэтворюеться в лялэчку. А вже з кокона, колы прыйдэ час, вылупыться мэтэлык. Цилых чотыры послидовных звина ланцюжка. Та й адже якшо е одын напрямок, то пры одповидных умовах можлыво напэвно, и зворотнэ? Як створыть таки умовы и потрибность створэння такых умов — це вже другэ пытання. Та й стопудово видомо, шо якшо хтось у сылу обставын поцилуе вампира щиро, од души, а ще краще сказать — од усього сэрця, то цым включить зворотный процес. Звычайно, такэ бувае нэчасто, зовсим навить нэчасто...

      ...Из Савою розбыралыся дэ трэба. З ным возылыся спэцыалисты . Докопатыся, видкиля вин и шо вин, так? Втим, нэ вдалося: килка тэм мынулого життя в нього одбыло гэть-чисто. А про шо памьятав — так, по дрибнычках — взагали сам начебто забув и дэржав языка за зубамы. Затэ хлопцем вин выявывся нэ тилькы сымпатычным, та й й надзвычайно тямущим, усэ схоплював одразу и черэз дэякый час став класным шохвэром, хлопчика пэрэймэнувалы на Мыколу — двома родынамы имья выбыралы. Вин з Пэтро и Владыславом Дмытрычим, якого новозпэченый Микола клыче нэ просто абы як, а татом, любыть порыбалыть. А ще в нього и Ксюшы, дочкы Владыслава двое прэкрасных хлопчикив-погодок. Втим, це вже друга история.






      Лях А. П. "Дидовы побрэхэньки"

      Правопыс автора

      ст. Уманьска 2011 г.

      От автора:

      З покон вику козакы любылы слухать всяки–разни байки и побрэхэньки, особлыво писля бою на роздыхи, а в мырним житти, на охоти, або на рыбальци, Сыдять, бувало, воны, биля невэлычкого костерка, закурыв цигарки, або дидови люлькы, тай слухають брэхуна, посмихуваясь в бороды тай у вусы, глыбоко засмыгуваясь черговою порциею дыму доброго тутюну. Россказни ци, обросталы новымы подробыцямы, прыпэрчалысь крипкыми словьцямы и прыбауткамы, и по прошествии якогось пэрыуду, вжэ ны хто и нэ памьятав у якой станыци чи хутори страпылась така гиштория. Мало того, бувало що, одьни козакы, з лайкою, поясьнювалы иньшим, що, цэ всэ було, именно, у ихнему, або у сусидьскому мистэчку…

      Так шо за тэ, що я отут буду пысаты й брэхаты, сыльно суворо прошу мэнэ не судыты одын грэць, вам важко будэ мэнэ пэрэспорыты доводячи що ци подии трапылыся у вашому райони, так — як, я вже й сам щиро ввирував начебто всэ цэ чув самолично й усе проходило справди у моёму мылому кубаньскому хуторочку.

      С початку познайомымося.

      Дид Савка жив у нашому хутори, на тому краи,що биля колхозного саду. Хатка – саманка, пид важкою, мисцямы зэлэною вид моха, черепыцею, прысила до самой зэмли й триснула посрэдыни. Дид, ще колысь то, позатыкав трищину старымы кухвайкамы та одияламы, жив соби бобылём, тай в вуса не дув…Диты поразбиглысь, а онукив вин бачив, ще, як ти булы мали. Хатына ж, писля того як вмэрла баба Лушка, йёго жинка, бильшь ны колы нэ мазалась и нэ билылась. Так и стояла вона з облуплэнымы угламы тай бокамы, поглядая на вулычну пыляку, давно нэ банынэмы викнамы, кризь потрискани ставни — виконныци, ти шо й з роду нэ видчинялысь тай буллы скручени рудою вид старости, проволкою.

      Дид — козак, з пупочку й аж, пошты, до самой войны, робыв у колхози пры конях, на довжности, як вин сам выражався : « Старший помичнык молодьшого конюха»… А потим йёго, по разнорядки райкома, одислалы вчитысь на курсы механныкив и трахтористив в Брюховэцку станыцю, звидки вин прывиз гумагу с гэрбованой пэчатью и своим новым статусом. Ны яка-то там «вздря кобыляча», а МЕХАННИК – МОТОРИСТ широкого прохфилю…. Якый такый широкый прохвиль тэпэрь у йёго, Савэлька тоди ще нэ врозумив, алэ на всякый случай, ходыв на прэжню працю (так як механизацию ще нэ внэдрялы), с широко разставлэннымы ногамы, выпьячэнной грудьдю и у билой вышитой сорочци пидпэрэзаной наборным сэрэбряным пояском, Ще одягав сыни диагональни галихвэ, тай блэскучи пидбыти ичиги, взутымы в галоши, бо прыходылось цилый дэнь лазыть по конячим мэмлюхам й жижи, и дорогэзну обувачку можно було уделать за тыждэнь.

      Ото ж такого важного, нэвэличкого вид роду, вэсэлого парубка и запрэмитыла молодэнька дивчинка Лукерья, з брыгады дивчаток поливодчиць. Кохалысь воны увэсь трыдцать дэвьятый год. Оженылысь жэ, писля покрова, у сороковому годи. А у маю сорок пэршого, Савэльку забралы на сборы, а видтиль вин й попав на почавшуюся в июни вэлыку войну, а йёго молода жиночка, от горя, скынула дытынку.

      Дид Савка воював с початку в мехкорпуси, був ранэтый, нагорождэный й у сорок трэтьтем спысаный в хозвзвод горновьючной роты, ездовым, дослужився до старшины, на интэндантском поприще трохи послужив у Кенигсберги (Калинингради), затем у Москви, а у сорок шостому годи був спысан пид чистую, так и нэ зробыв, як пизднише выражався сам старый, «военнои карьери»…. Писля войны вин нажив пьятэрых дитэй, двох сынив тай трёх дочок, робыв у ридному колхози конюхом. У сорок восьмому годи пийшов робыть трахтористом на МТС, потим, лит дэсять, був шохвером, напывсь за рулем, зробыв аварию (пэрэкынув машину з курчатамы), сыльнише поврэдыв, й так вжэ, ранену ногу, одробыв пив года на выселках и взнов возвэрнувся на колхозну конюшню…

      К тому момэнту найкращого балагура – затийныка, умившого и сбрыхать и пидколоть у хутори ны кого нэ було….

      Так вин и уславывся найпэршим брэхуном, алэ нэ просто трэпачом, такым – сякым балоболом, а идейным брэхуном – хвантазером, анехдотныком и вэсыльчаком. Взавдяки йёму, богато колхозных собраний було зирвано гоммерическым хохотом хуторян, вид пэрэбрэхив дида Савкы з парторгом, або з прэцыдатилем колхозу...

      Богатэнько й начальства з райёну бажалы б нэ бачить нашого дида, ни колы, у своих кабинэтах.

      Алэ бильше усёго, старый, любыв балакать з намы–малолеткамы, , прыбигавшимы усякый раз, як тилькэ була возможность, в першу брыгаду на конюшню до конэй. Слухалы мы дида тыхэнько, ридко бросалы рэпликы, а смиятысь починалы, обычно, в кинци байкы, за шо нас дидуня мабудь и любыв, що мы булы йёго найкращимы слухачамы, ни колы йёго нэ пэрэбывавшимы…

      Бувало полягаемо мы, хлопьята, на розослатых кухвайках у соломи й слухаем дидову очерэдну байку, про старэ житьтя козаче, чи про колхозну бувальщину. Мы розумилы, шо старый нам прыбрэхуе, алэ выду нэ подавалы, бо сэрэдь нас був нэгласный хлопчачий договор: «Ни колы не видмовляты диду, шо вин брэшэ», можэ жалилы йёго, алэ скоришь, нам просто нравылось, шо хоть хтось, з дорослых з намы якшаеться як з ривнымы. Мы дорожилы цими видношенньямы и намогалысь нэ обижаты дида.

      Тэпэр з высоты своих прожитых годочькив, я з задоволыньем згадую за ту нашу «конюшенно — хлопчачу дипломатию» и нэ хытру дидову мову з пидросткамы, яку б зараз назвалы «Военно-патриотична работа з молодёжью». У ту пору, ны хто нэ балакав так з чужимы дитямы, по свийскы й запросто, бо доросли строилы шось такэ, шо ий сами нэ зналы, и им було дуже николы.

      А ось тэпэр и Вы послухайтэ дидовы байки –побрэхэньки з нашои колхозний конюшни

      Байка "ЗОЛОТИ ЗУБИ"

      Шо? Шо ты мэнэ пытаешь? Звидки в мэнэ оци очко золоти зуби, чи шо?..... Да-а-а … Було врэмьячко… Подай мини вуглю з пичкы, чи кынь сирныкы, та дай оту свою цыгарку слывочну, Гы-гы-гы, цэ я так называю ваши хвильтровани… Не-е-е, сами нэ курить на соломи, хто схоче, слазьтэ доли, можетэ систы билля мэнэ… Тю-ю-ю, шо воно такэ?....«Бо-ро-ди-но» — ага, потому и гимно… Хиба цэ тютюн? От жеж колысь був тютюн… Кони нюхалы ий смиялысь… Не, ны чого, раскурывсь, наче и добра…Ну слухайтэ, раз антирэс маетэ…

      Було цэ як раз описля войны… Я вжэ перевивьсь с Кэнисбэргу у Москву, по интэндантьскому дилу в комэндантську роту. Пив году я в нэи отслужив, и оставалось мини тры тыждня байдыкувать на крэмлёвськых харчах…

      Як служив?... У-у-у, закачаешься як вспомню, кормылы як индыка пэрэд рожиством, кожень дэнь бильлё минялы, шоб ны дай Господь яка насикома нэ завэлась. У нужнык на двир нэ ходылы, тут же ж в казарми ий ср… справлялы естественни надобности… Шо, як цэ ?.. Кажу вам, нужнык був прям в помищениях…Нэ пэрэбывай, знаю шо ты в Ростови у дядька свого бачив, алэ там у их в городи воны манэньки, оти чауньци куды сидать, з хваянсив зроблэни, я у дочкы в Армавири тэж на такий сидав чуть кованым каблуком нэ цёкнув ёго. А у нашому нужныку, от такэзни буллы, мощьни, з чугуна малированого, чоловик дэсять заразом моглы систы…Що смиетэсь?... Та нэ на одын всим гуртом, дурни, а у роздильных кабинах по одьнёму, за одын раз по дэсять чоловик сидалы…. Шо, а остальни ?... А воны в череди стоялы и чeкалы… Як цэ можлыво нэ вспить?... Цэ тоби армия, а нэ комунальна хфатэра твого дядька. Там вси по расписанию ийдуть, спочатку сами нэтэрплячи, потим ти хто швыдко умие, а дали тим кому нэ трэба дуже торопытысь… Угадалы, я ходыв послидний… Про шо я, тю-ю-ю, лыхо вас зачепыв, я ж про зуби казав, а за нужныки забалакавьсь…

      Так оцэ ось…. Ийду я як-то по Красний площади, морозиво смакую иминнэ, було такэ морозиво з различнымы именамы людськимы на вахвэльном стаканьци выдавлэннымы, хочь тоби «Мыкола» хочь тоби «Одарка», я соби выбрав з именем командира роты «Хвэдир», йду и кусаю иёго, наче командира за гузно… Дывлюcь, а на зустрич мени… Сам Сталин човпэ з кимсь. Я пэрэйшов на строевый, морозиво в лэву руку пэрэкынув и прыховав коло бидра… Шаг чиканю, ризьско ручку вскынув до козырька, и так зычно, як дзвякнув: «Гав-гав-гав-гав!!!» шо в пэрэводи з комендантьского: «Здравья желаю товарыщ главнокомандущий!». Вин аж рота розъзявыв и так мени у слид вусамы посмихнувсь, А другый що був з ным крычит мини: «Старшина СТИЙ! Ать –два!», « Кру-ГОМ!». Я, як когуть на навози, на одной ноги «круть» и став, як ухналямы до мостовой прыбытый… Дывлюcь!... Мать твою зачепы! Ныначе Берия! А Берия так хытро на мэнэ подывывся и рукой своею чап, мое морозиво, понюхав, куснув, прочитав имя на стаканьци и каже так с издьёвочкой: «Кого, сукынэ ты сыно, оцэ кусаешь?». И в сурло мени, хиба ще, нэ тыкае тим морозивом…. Я стою мовчкы, Сталин посмихаеться тыхэнько в вусы, а Берия як заржэ, як наш плэминный жэрэбэць, и давай кусать стаканэць, покы нэ зъив увэсь.

      Сталин ласково так каже: «Здрастуй Савэлий Юхымовычь, як служба, колы на дэмбиль пидэшь? Лаврэнтий Павловычь не чипляйсь до моих советськых козакив, бо бузди отхватышь вид мэнэ» А я й на Берию поглядаю и сам Сталину отвичаю, та так чётко, шо сам соби удывляюсь: «Службою доволэн, Ёсиф Виссарионовыч, дэмобилизуюсь через тры тыждня!». А вин мовэ: « Можу отправыть и раньше, ты ж, кажуть, на вси рукы мастер, бачь на башнях зирочки побыти самолетамы немецькымы, як шо зробыш раньше йихний рэмонт так в той дэнь до дому и поидэшь… Слово Сталина даю». Берия посмихаеться, и мэни на вухо каже, шо я и черэз тры мисяци не вспию ны чого зробыть, и як щипнэ мэнэ за гузно, шо я аж взбрыкнув… Сталин спросыв, шо цэ я на выбрыки пийшов, а яхыда ця и каже, мов, вин вже не втэрплюе, робыть дуже хоче государствиннэ дило.

      Сталин нэ дурак був, як наш Омэлька - нимый, смикнув шо Берия шкодэ, тай мовэ: « Ну, раз дило государствиннэ, Лаврэнтий Павловычь, то, Вы, за йёго выполнение головой и отвитэтэ. Хай Савэлий Юхымовычь каже шо йёму трэба и командуе, а вы иёму пидсобляйтэ. А будэтэ шпынять козака, тай насмихатысь, лично шкуру здэру з живого… Всэ, выполняйтэ! ».

      Берия, в пидлу иёго душу нэхай, пэрэклав всэ на своих замиститэлив, и сам вшився в Ялту. А як ото кажуть: «Кит из хаты — мыши в пляс» вси зами, тэж поразбиглысь. Я зажурывсь и пийшов до зэмляка со Шкурэньской посовитуватысь, шо робыть, а вин мэни ий каже, мов, нэ пэрэживай, всэ зробымо як трэба. Вин тодди був личным водителем самолету самого Сталина, нэвэлычкий такий самолетык стояв на цэпку прывьязаный, шоб не угналы, коло дому в Крэмли, дэ жив Сталин. Вин пийшов до дочкы вождя и попросыв вынэсты ключи вид замка цэпкового…

      Як вин ийи вговоряв, о чем размовляв з нэю, того я нэ видаю, алэ ключя вона вид батька мабудь стягнула и пэрэдала нам, с правди, й сама прычепылась з намы покататысь. Мы силы у самолёт, завэлы иёго тыхэнько, щоб ны хто нэ почув, у иёго специяльный мотор був, бесшумный такый, шоб нэ будыть людэй в доми, як Сталин схоче ночью кудысь злитать. Потыхэньку облэтилы вси башни, прыкынулы, стике чого будэ потрибно для рэмонту, й швыдэнько спустылысь до дому, дочка забрала ключи й втикла. Зэмляк позвоныв до пожарныкив, до знаёмого свого, тэж наш козак, кубанськой станыци Платнировкы вродженыць, воны звязалы мени вэлыкэзьну дробыну, мабудь с дэсяты штук манэнькых, а у церквы мы выпросылы лыстового золоту. Далы… А куды воны динуться?... Воны даже не спыталы на що. Зналы шо их за лышни вопросы выштовхнуть з колокольни. У йих же взялы золоти сварочни электроди. Электроди воны, видразу, не хотилы давать, так зэмляк найшов у их разможлывого попа, тэж нашого козака, батько иёго в Тбилисьской у цэркви колысь служив, та можэ й доси, людям паморокы прочищае. От у иёго и позычилы. А вин як узнав шо бэрэмо пид виддачу, и що вэртаты будэ Берия, так злякався, шо й тут же ж сказав, шо воны, й так, бэз виддачи жэртвують…

      На другый дэнь, ничь нэ спавши, я полиз на саму вэлыку башню, а мий пидсобнычок, наш козачок з Атамановкы, протянув кабелья, и мы почалы варыты рамкы, ти шо булы побыти. Людэй зибралось у нызу уйма, як курчат на ПТХвэ, роты порозьдзявылы, хвылюютьця, гумонять. Хвосты, шо от электродив оставалысь, кыдать у ныз не став, побоявсь кому нэбудь воко выбыть, тай и всэж золото хочь и цэрковнэ, но и наше ж народнэ, так я их став складать соби у карманы, в галихвэ…

      Як нэ страшно?... Страшно було, а ну, така высокэзна башня и хытающаяся дробына, тай голубы як собакы, в голову клювалы и в вочи пометом цвиркалы… насылу отбывалысь.

      Потим прывэзлы и пиднялы на бичовках краснэ скло, мы иёго там прям на крыши поризалы специяльным «алмазом» и повставлялы, потим закрэпылы з золотого лыста, выгнутым наризаным узэньким штапиком, а я й расстарався тай аккуранэсэнько, золотимы крапэльками, всэ проварыв.

      За пять дэнь, нэ злизая доли, мы поробылы уси начисто зиркы и спустылысь на свяченну крэмлёвську зэмлю.

      Да, нэ спалы, за працей николы було, дило ж государственнэ робылы, тай и прывычка булла, щей з фронта…. Брэшу … два раза пидсобнык спав на горищи, там дэ оти часы дзвонють, тай единый раз я, и то, прывьязавшись до хиткого шпылю, подрёмав трошки ….

      Подай ще мени цыгарочку, як там вона, ага, «Бородино»… Ще раз кажу на соломи не курыть, бо спалытэ мини конюшьню… Добрый тютюн… м-м, дармовый завжди добрый бувае…. От и Сталин мэнэ угощав своимы попаросамы «Герцеговына», сам у трубку их понасмыкае натовче и курэ, а я так курыв, щей за вуха клав… Гы-гы-гы…

      Про шо я вам, онучкы, брыхав, а про зуби… От-тож, й кажу: «Вид тютюну зуби выпадають, лучьчищь вы б зовсим нэ курылы, и я б за конэй тай солому б нэ лякавсь»… Шо зуби? Мои у мэнэ скризь повыпадалы ще на войни…Вставляв мени их нимэць плэнный, добри буллы, зализни, з свого наградного хреста, тии зуби, той ахвицерь нимэцький, робыв… А, о, паморокы мени забыло, зовсим нэ маю памьяты… дякую, шо, вы хлопци, нагадуетэ… Я ж про золоти зуби вам брэхав…. Спустылысь мы на грешну зэмлю, идемо хытаемось. Хлопчика, козачка молодэнького, пидхватылы и в санчасть. А я йду и бачу, стоить Сам и криз вуса смиеться, Берия попэрэд мэнэ лизе, докладать, алэ Ёсиф Виссарионыч и каже всим: «Идить гэть звидсиль, оставтэ мэнэ з гироем». Уси зараз потикалы, крим наглого Лаврэньтия…Обняв мэнэ Сталин як батько, спытав, «Чи встоишь, сынку, ще на ногах, чи ни?». Я кажу:«Встою, батько, встою». Вин обэрнувсь до Берии: «На тоби мий кишень, сбигай у лавку, чи в який другый гамазин, купы выпыть и закусыть». Берия взмолывсь: «Та дэ я ии, к грыцям, визьму у мэнэ и талонив зараз с собою нэмае, закусыть може з столовой визьму, а выпывку бэз талонив не дадуть». Сталин промовыв, шо в кишэни е и талоны, и Берия швыдэнько побиг. Тодди и рэшив мабудь Сталин: «Трэба талоны одменяты, самому нэвдобно а людям ще гирше», ну цэ як я думаю. Их и справди потим одминылы и рэхворму грошам зробылы у наступному годи.

      Прыбиг наш посыльный, прынис дви пляшкы «Запиканкы», пляшку «Моськовьской особой», огиркы солони, сырок и ще ковбаскы поризаной з хлибом. А мы со Сталиным стоимо тай думку гадаем: « И дэ нам прысисты? На площади нэ зовсим вдобно, люды навколо ходють». А Берия й каже: «Пийшлы за мазолэй, там мистэчко гарнэньке е, ми там з товарычамы иноди сыдымо, и ялынки, хочь щей и манэньки, но всэ ж прыкрывають обзор» Тилькэ силы, разложилысь, як Берия, мац-мац по карманям, а стакана раскладного нэма, у Ялти на кровати забув мабудь. Сталин як глянув мовчкы, Павловычь, аж, бигом побиг, захэкався но швыдэнько прынис. Ну выпылы по повному, закусылы, ще налылы, я вжэ чую «поплив мий човэн от скырды до млына». А дружкы мои держутьця ничого, по нэнашому балакать тильки почалы. Берия вочкы зняв, потие, крычить, а Батько тильки курэ тай посмихуеться з ёго. Я отключивсь… Тильке чую як мэнэ на лавочку, шо билля стенки, оттянулы и поклалы… Прокынувся я вид писэнь…Ой и ловко ж воны спивалы, до нас и Молотов прыйшов, и той, як ёго, ага, Кагановычь. Слидком Ворошилов пывця ще прынис…

      Так и було кажу вам… ейбо правду кажу, може и ще хто придходыв нэ видаю, я тильке ще раз потянув стаканяку, як в коганци моему просвэтлило, тай покурыв трубку Батька, и отключивсь опять. А!..Помню ще як приходыв наш комендант и сказав, шоб все було тут прыбрано, кому казав нэ знаю, мабуть нэ Сталину ж . Окончатэльно я прокынувся у вагони поизда, хтось тягнув мэнэ за ногу и казав шо прынис мени чаю… Пиднявсь, голова гудила, вагон увэсь у коврах, я лэжу у отдельному куточку с дзерькалом и столыком, а на ёму дви пляшкы киньяка, одна цила, а друга почата й заткнута, вси документы, що я спысан начисто, у планшети пид головой, новый китель, алэ грязни чоботы и галихвэ, а в галихвэ в кармани… Шож вы думаетэ, хлопци?... Точно так… Хвосты вид золотих электродив, алэ в половыну раз мэньше чим було… Спужавсь я, що могуть наказать за тэ що я их нэ здав по назначению, рэшив покы бучу нэ пидьниматы, нэ шукать морокы на свою голову. А дали выдно будэ, як ото кажуть: «Сказав слипый побачимо, як бэзногый таньцювать будэ».

      Провиднык у вагони, зэмляк оказавсь, из Тыхорэцька, прысовитував мини зийты на станции у Кисляковци, там поизд стае на дви хвылыны, и хочь ни кому ныздя було злизаты, вин мени, всэ ж, видчиныв хвиртку, я й сплыгнув пошты на ходу, оставыв зэмляку початый киньяк, аж с пьятью зиркамы.

      Дома встрилы, одигрилы, коханьня — бздюханьня, два хвиста йи у занозу нэхай… Як й ни куды й нэ уходыв… Свий нэлигальний «золотый прыпас» заховав пид стриху, а вэсной, у сорок сёмому годи, закопав пид жэрдэлей коло хаты…. Так воно и лэжало там…

      Я поняв, шо вжэ ны хто нэ кынытьця иёго шукаты, и в пьятдесят шостому поихав до зэмляка из Староминской, добрый козак, вин в Ростови до войны стоматологом робыв, и ото вин мэни повытягав фашистьски зализьни и зробыв оци ось, золоти зуби…

      Куды дилысь остальни хвосты з карману покы я пьяндыкував?... А хто иёго знае. Но я так розумию, то их Берия спэр, як мэнэ на лавку тягнув…

      Шо?...Сталин?... Та вы шо, с гузна зъихалы, чи сказалысь? Ни-и-и, Вин чужого ныколы нэ хапав, золота людына була… Хай царствуе… А цэй паразит шкодлывый, був хытра жадоба, ото вин ти хвосты и насунув, хай йёму грэць…

      Ото так и було… Гы-гы гы






      Берлизов А. Е. "Копыто замисть клынка"

      Случилося це на пидступах до Геок-Тепе. З боем бралы тут руски войска кажный шматок зэмли. У запэклому бою прорвалыся до ворожого укриплэння тверски драгуны и казаки Лабинского, Таманского и Полтавского полкив Кубанского войска. Була ще з нымы кинна артылэрия, так у бои так пырымишалыся свои и чужи, шо стрилять пушкари ны моглы. Та й от казаки высадилы ворота крипости, стрыбнулы з конэй, насадылы на вынты пихотынски багнэты и кынулыся на пиший прыступ. В очищени ворота вэрхы вьихав командыр войска гэнэрал Петрусевич. За ным ишлы командыр 1-го Полтавского казачого полку князь Эристов и сотнык Лабинского полка Есаков из шашкамы наголо. Град пуль сыпався отовсюду. Командыры штурмовой групы знэважалы нэбэзпэкою, подаючи прыклад казакам. И пуля вбыла Петрусевича. Повалывсь вин пид кински копыта, тилькы и встыг сказать:

      — Я поранэный... Ны оставляйтэ.... Спасыть...

      З усих бокив биглы ворогы, купою забылы ворота, на багнэтах и клынках ризалысь з пишимы тверцамы, а вмыраючий гэнэрал и два казачих охвицеры осталысь одризанымы в толпи ворогив. Щастя, шо ни Эристов, ни Есаков ны встыглы спишитыся. Ворогы кынулысь до ных. Эристова прыжалы до правой стины крипосного дворыка, Есакова - до ливой. Мыттю выпустылы воны вси патроны в купу ворогив, у хид пишлы клынкы. От отут и пырыломылась навпил шашка Есакова. Эристов бачив, шо товарышу жить осталось килька минут. Був грузынскый князь луччим фэхтувальныком у Закаспийскому войску, и багато голэных голив покотылось пид його клынком у тому дворыку, та й ны спасты сотныка одным клынком. Пырыкрываючи вэрэсклывэ "Алла" текинцив, крыкнув Эристов:

      — Дэржитэсь! Щас прывэду драгунив!

      Страшнымы ударамы розкыдав вин найблыжчих текинцив и махнув черэз стину. Пошти бэз розбигу кубанскый кинь взяв высоку глынобытну пырышкоду...

      Оставсь Есаков одын, и вся лють ворогив звэрнулася проты нього. На пользу казака грало однэ: тисный був дворык, вэлыка купа зибралася в ньому, и ворогы заважалы одын одному в той бийки, оскилькы кажный хотив пэрвым одризать голову ворогу исламу, шоб хан похвалыв...

      Случилося нэймовирнэ. Добрый вэрховый, як и всякый линеец, Есаков звэрнувся до единой своей зброи — коня. Жерэбэц пиднявся дыбкы и обрушив копыта на кудлатую папаху. Його розьярыв чужий запах, гортанни крыкы, стрильба, нэзнайоми кони. Як скаженый, быв вин пырэднимы копытамы, брыкався заднимы, рвав ворогив зубамы. Це можна щитать чудом: палылы по Есакову з ружныць и пистолэтив, та й нияка пуля його ны зачепыла. Нэймовирный бий йшов од сылы пару минут, та й Есакову здалося — сотню год... Эристов же, выскочивши з пасткы, кынувся до заципэнилых тверцив:

      — Там ваш гэнэрал! Там сотнык оставсь! За мною!

      Драгуны и казакы кынулысь у ворота, нэзважаючи на вбывчий вогонь. Ворогы одбиглы од Есакова, однак выришилы потягты из собою тило вже мэртвого Петрусевича. Послидний бий розигравсь над мэртвым гэнэралом, та й руски всэ-такы одбылы и його.

      Эристов очолыв войско замисть Петрусевича. Есаков пидибрав дэсь крыву шаблю. Бий йшов дали...








      Лях А. П. "Кум спэчэный с салом и горилкой"

      2009г.
      (правопыс автора)

      Литом, покы жинка, рачки, бурякы колхозни полэ, по телехвону погукайтэ свого кума, прэдварительно убидывшись, шо кума уйихала в станыцю с хрэсныцею чобиткы купувать на осинь (колы вона ще будэ, та осинь), и прыгласыть його до сэбэ у садочок покурыть, ще трэба сказать, щоб вин заразом узяв пачку «Прымы» и сирныкы.

      Як выкурытэ по дви цыгаркы, Вы, як-бы нэвзначай, прыдложить кумови пэрэкусыть (вин зроду нэ откажеться, хочь и зранку, вжэ снидав). Дэмонстративно видчиняйтэ холодильник, одын хрэн там ничёго нэма, но обязательно, щоб кум цэ побачив. Так як вин вже пустыв слюну(як индык сок на жаровни), скажить, щоб вин нэ журывся, а сбигав до дому и прихватыв чэтвэртьну пляшку горилкы, ту, шо кума вчора у вашой жинци позычила, шоб сёдни повычерять и обмыть станычни покупкы. Дополнительно сообщите, шо сами бачилы як вона, т.е. кума, тую пляшку у колодязь спустыла. Но кажить так, шоб кум нэ чуствовав сэбэ, як собака нэ в своей шкури, зробить выд шо вы думаетэ,шо, кума пляшку спустыла нахолонуть, а нэ тэ, шоб вид кума заховать. Сами нэ забудьтэ, дать йому ще сапэтку, бо ему, мабудь, нэ вдобно будэ горилку в руках нэсты, сапэтку дайтэ побильше, лучьшишь видерну, бо зная свого кума, вы нэ единожды убеждалысь шо вин, ще шо нэбудь с дому прыхватэ…

      Вы ж, скоришь бижить на грядку, зирвить чотыри бурих помадора, вырвить шисть рыдысын, нарвить пырцив зэлэной молодой цыбульки, пэтрушечки, укрипчику, часнычку та пару огирочкив… Картоплю не пидрывайтэ, сыру йии вы жэрты нэ станэтэ, а варыть николы, та й кум може подумать, що вы прынэслы тую бульбу шоб похвастать. Нэ портить йому настроение…

      Вэрнувшись у садок трэба вытэрты овочи … кстати пидийде жинкин халат развишанный сушытысь с другой стиркою…

      Првьяжить до будкы свого собаку «Сирка», бо вин можэ пойисты прыготовлэнни овочи.Пидтянить пид жердэлю старый вулык с повыздыхавшымы зимой бджёламы, и на його крышци разложить овочи. Поставтэ гранчатни стаканы на дви пэрсоны, постэлить газету «Степные зори» (бэз программы), ту шо кума вчора забула, прэдварительно одирвав половыну страныць и однэсить остатни страныци у нужнык, може кум схоче… Бо бумагы там сроду нэ бувае, одрывный калэндарь коньчився (новый позапрошлогодьний, их сын пять штук з Ростова прывиз, накрав мабудь…), а лопухы вы позавчора повыкосылы… Дали, сядьтэ у холодочку и чикайтэ кума…

      Чэрэз пив часа прыйдэ вспотивший кум. Нэ спишить распытувать його, шо вин прэнис, дайтэ йому рыдысыну хай макае в силь и йисть, а сами закурыть цыгарку попутно зробыв выд шо пэрэтыраетэ стаканы…Прывстаньтэ, як бы похыльнувшись нэ нароком зачипить сапэтку… В ответ на рэплыку кума: «Дывысь пид ногы…», отвичайтэ: «А ты якого хера порасставляв всэ доли, шо тоби на вулыку миста мало?»

      Писля таких ласкавих рэчэй можно выставляты продукты.

      В пэрву очэрэдь достаньтэ прынэсэнного сальца кусочок (с коровий носочок). Зразу зрижте половыну шкуркы и кыньтэ своёму собаки, шоб Сирко нэ скиглыв, вин до цёго вже проковтнув, недойижену кумом, пусту рыдысыну.

      Нарижтэ сальцэ тонэсэнькимы ломтичкамы, нэ сошкрибая силь, давлэнный часнычок и чорный пэрчик. Выложить ци кусочкы на наризаный (другым ножыком), кумом хлиб. Звэрху покладить пэтрушечку и укрипчик и займиться чисткой молодого часнычка. Кум нэхай риже помадорчикы и огирочки, мелко нэ трэба, на дви части и хватэ… ище хай посыпэ силью. Рыдыску так як вона пуста, кыньтэ Сиркови.

      Начинайтэ готовку вышеозначенного главного ынгрыдиента.

      Розлыв по нэполному (по рисочку) стакану холоднэсэнькой горилочки из запотевшей чэтвэрти, заткнить ии кукурузянным качаном, и нэ давая открыть куму рота, скажить свий любымый тост: « Шобы йилось и пылось, щоб хотилось и моглось!», чокнувшись з кумом, опрокыньте содержимое стакана соби у горло. Зразу нэ закусюйтэ, хочь и пэчэ, почикайтэ покы кум цидэ скризь зубы горилку, або жэрты попэрэд гостя, нэвдобно. Потим, заразом с кумом, стэпэнно съижте прыготовлэнный «гамбургэр», хотя Ваш тэсть на його каже «кубаньбургер». Выкурить по цыгарки, попутно збрэхав парочку анэкдотив про жыдив и кацапив – розлыйте по другий.

      Пид тост кума (нэ важно якый), опрокыньтэ стакан по раннее означенной схэми, закусить огирочком, лучком або помадорчиком, кума можно нэ чикать покы вин цидэ.

      Як шо куму прыспичило до нужныку, закурить, а замитыв шо кум загружен проблэмамы, кыньтэ Сиркови кусок хлиба и остававшуюся на салови шкурку … и налывайтэ.

      Выпыв трэтий святый тост, за тих кого нэма, помыная батькив, (в кого помэрлы), дидив, бабушок и сёдняшнего прэдсэдателя колхоза, закусить цыгаркамы и налыйтэ по четвэртой.

      Выпыйтэ… и поочэрэди поцилував Сирка, одвьяжить його, хай побигае, качок потопче… Закурыв побалакайтэ, чого у Вас в цёму годи, нэ будэ мэду. Зробыв вывод, шо бджёлы подохлы вид сахарю, якый тэща чимсь отроила, бо, думала, шо вы будэдэтэ бражку нэвыгнану жэрты…. налывайтэ по пъятой Ваш кум, закусыв нэ наризаным салом, пэрэд тим як выпыть, остатний кусок кынув Сирку, а Вы заив падлюшней нэдозрилой жэрдэлей, довжни затянуть писню «Прощай ты Уманьска станыця…» Сирко выводэ трэтьим голосом….

      Выпываитэ « На коня» по шостому стакану, плыснув остаткы собакови.

      Всэ, блюдо готово, Кум спикся…

      Пидишэдьши, пид очэрэдну писню, жинка с кумою, подают вам троим дэсэрт.

      Ынгрыдиенты:

      Кум с пачкой «Прымы» и сирныкамы

      Вы з овочамы и сапэткой

      Нэ дуже злый собака

      Четвэртьна пляшка горилкы

      Сальца кусочок с коровий носочок

      На дэсэрт жинка з кумою.








      Гейман А. А. "В карауле"

      1960г.
      (правопыс автора)

      Караул на гарнизонной гауптвахте г. М. ... от пластунов. Пробили зорю. Прочитали молитву.

      — Ну! Предстояща смина отдихать на нарях, растегнув воротникы. Прочие — не шуми! Не заводь!

      Ночное время в караули. Разойдись!

      Это караульный урядник Водяной отдает распоряжения.

      Смена, которой через два часа предстоит заступить на часы, ложится на нары (досчатый помост у одной из стен караульного помещения), другая, которую только что сменили, располагается у печки, греется.

      Водворяется полная тишина. Урядник Водяной садится за особый столик и погружается в чтение постовой ведомости, плана постам, инструкции караулу, хотя все это ему известно уже наизусть.

      Взводный урядник Водяной — высокий, сильного сложения, красивый брюнет, черноморец, с выбивающимся всегда из-под папахи густым черным чубом "левержетом", как тогда его звали все черноморцы, чистым румяным лицом, с небольшими черными усиками, весьма солидный, степенный и надежный взводный урядник в сотне.

      Спокойного, ровного характера, всегда добродушный, но весьма строгий по службе, он держал свой взвод в большом порядке, хотя никогда, ни одного казака не тронул пальцем, не толкнул, но и словом дурным не обидел. Где и когда только можно, старался дать казаку отдых и спокойствие, поговорит, даст совет, но горе, так называемым "отсталым".

      Урядник Водяной всегда имел их у себя во взводе два-три человека, так как было уж так заведено, что командир сотни таких "слабых" всегда ссылал во взвод Водяному, а уж Водяной выправит всякого. Никогда не забудет в чем тот или другой слаб и, при всяком случае, как раз, об этом и спросит и будет спрашивать, пока не добьется и не выучит.

      — Господин урядник, дозвольте выйти! — подходит вот один из таких отсталых к Водяному.

      — А... Пилип Супоня. Добре. А скажи мени, шо таке часовый?

      Водяной прекрасно владеет русским языком, но уж так, по пластунской традиции, со своими подчиненными и с начальством до сотенного командира включительно, предпочитает говорить своим родным языком.

      — Так шо... Часовый есть лице неприкосновенное...

      — Я-а-к?

      — Винуват... Часовый есть всякый козак, или солдат, поставленный на пост с ружьем или вынутой шашкой.

      — Ось бач. Аты не торопысь.. а то неприкосновенное, потому воно за тебе отвичатемо як на служби, так и вне оной. Ступай.

      — Иды сюды, Пелипенко, — в полголоса зовет через несколько минут Водяной другого отсталого из предстоящей смены

      — Ты чого не спиш?

      — В грудях шось болыть... — отвечает тихо и с грустью в голосе нездоровый, слабый физически и "по словесности", страшно рассеянный Пелипенко.

      — Ну, шо ты хитаешься як комышина? Прийми воинський вид! А для чого служить гимнастика?

      — Кости выламувать... Господин урядник.

      — Ось я тоби их повыламую! Гимнастика служить для укрипления мускулив тила и развития ловкости движений... Повтори!

      Повторяет.

      — Э... э... э... Пелипенко... Пелипенко... Много вже твий взводний урядник Водяный, поив от командира сотни оцих галушок гарячих (получил выговоров), та прийдется, мабудь, ему ковтнуть ще чимало. И все через те, що у тебе завжды у голови якесь мичтание, а не воинська словесность. Ну, ничого! Пидтягнись... Выдуришься... С тебе ще добрый козак буде — отпускает и его.

      Юркий, проворный, живой, весьма знающий свое дело, уже второй год служащий казак Довбня, несколько раз подходил смотреть на часы, которые висели над головою Водяного. Был он и в учебной команде, но за фантазерство и весьма пылкое воображение не кончил ее курса. Всегда что-нибудь да переврет, это и был его главный грех.

      — Ну, ты шо крутышся тут як дзига7 — поймал его Водяной.

      — Ну, а скажи мени, шо тоби приказували дижурний по батальону офицер, як взяли всих дижурных по сотнях и ты ходыв зв дижурного.?

      Довбня сразу виновато замер.

      — Мовчиш? Ну, так я тоби скажу. Вони приказували передать по сотням, шо сегодня буде сонечне затмение. Шо часом сонечне затмение бува и мало замитно, а и так случаеться що стане як у ночи. Вольнуюця люды, кони, скотына. Так щоб нихто не вольнувався, щоб на конюшнях и де може бить скопление людей, миж 12 и 2-мя часами дня, були приготовлени лампы. Та що хто хоче добре видить затмение на сонци, не дивився-б на нього невооруженным оком, а скрозь закопчене скло... Ну... Так було?

      — Так точно!

      — Ну, а ты прийшов у сотню и доложив командиру сотни?? Мовчиш? А доложив йому, шо дижурный по батальону приказали що между 12 и 2-мя часами буде затмение сонця, так щоб люди уси були у помещении, а на случай пожара, тревоги и для народного беспорядку вси нижни чини должни буть вооружени и роздать усим по 30 патронив на винтовку, а щоб на кухнях и у чаигриив пузири на лампах не були закопчени, а як у кого будуть закопчени, то на два часа пид винтовку. Ось бач, яку тревогу ты наломав! Га! Скильки разив вже я тоби говорив: "получив приказание, подумай добре своею головою, не поняв — переспросы".

      Караульный начальник, офицер, в своей комнате, конечно, слышит эти "шопотом" ведущиеся разговоры и думает: "при всей красоте и величии души казака, какие же бывают между ними и юмористы!"

      В группе, греющейся у печки, между тем, тоже ведутся тихо разговоры:

      — Ну, братци!.. Пиймалы мы того биглого арыстанта, привели его у полицию. Полицейски стали його раздягать... а на йому вошей! Та таки велики, що йий-Богу-ну сидлать можно!

      Группа не выдерживает. Раздается взрыв сдержанного смеха.

      — Ну, вже загнули! Як бжоли... Котихин! Ось я тебе посидлаю!

      Все опять замирает.

      Между тем, время идет. Стрелки часов показывают без четверти одиннадцать. Взводный медленно подходит к предстоящей, спящей смене, наклоняется над нею и громовым "шопотом" кричит:

      — А чи не позадушились вы тут!

      Восемь пар ног, как одна, стукаются об пол. Смена проснулась.

      — Разводящие! Готовьте змину на часы!

      В это время резкий свисток часового у камеры арестованных резнул воздух. Разводящий этого поста частой дробью застучал по плитам коридора, спеша на этот вызов и, в этот же миг, уже бегом, возвратился в караульное помещение.

      — Господин урядник! Арестант повисывся!

      — Ключи от камер! Посыльный! Бижи доложить дижурному по караулам, та забижи у офицерске собрание за дохтаром, вони, мабудь, с господами офицерами на билиарди гуляють! — командует, никогда не теряющийся, ничего не забывающий и все знающий урядник Водяной.

      Открыли камеру. На каменном полу, с пеною у рта, в муках падучей болезни, корчился несчастный подследственный "арестант" урядник Протопопов.

      *****************************

      Протопопов был обозный урядник. Батальон косил сено на Белореченской степи. Заведывающий хозяйством торопился за погоды перевезти сено на батальонный двор. Каждый день, еще до зари, отправлялись за сеном фургоны. Отправив подводы по дороге, Протопопов, в одно утро, поехал на покос верхом напрямик степью.

      Едва он выехал на "венцы" в 5-ти верстах от города и уже перерезывал дорогу из станицы Келермесской, как увидел, что по пыльной дороге этой, в направлении на Майкоп, пригнувшись к гриве коня и высоко подбрасывая локти, скакал человек, а за ним, сильно растянувшись, скакало еще 5-6 всадников. Вмиг сообразив, в чем дело, Протопопов остановился и когда всадник поравнялся с ним, в три скачка догнал его и, схватив за шиворот, сорвал с неоседланной лошади и сбросил конокрада на землю.

      Не обращая больше внимание назад, поскакал было ловить коня, но видя, что тот, освободившись от всадника, описав большой круг, задрав высоко голову, направился назад, в станицу, Протопопов поехал своею дорогою.

      Возвратившись вечером с покоса, доложил, как полагается, начальству о случившемся и еще получил похвалу, что не допустил конокрада в город, где бы, наверное, уже не нашли бы ни его, ни коня.

      А на другой день, по требованию следователя, Протопопова арестовали. Конокрад оказался мертвым на том месте, где упал с лошади.

      Убился ли он при падении, добила ли его подскакавшая погоня, только следователь все тянул, да тянул, находя все новые и новые улики, а Протопопов все сидел да сидел. Сначала был спокоен, затем стал уже и волноваться, затосковал...

      Напрасно успокаивали его Командир батальона и заведыющий хозяйством.

      И досиделся Протопопов до падучей, на восьмом месяце заключения.

      И погиб казак! Погиб и для себя, и для семьи и для родины...





      Гейман А. А. "Документ"

      1960г.
      (правопыс автора)

      С шестидесятых годов прошлого столетия, с расширением наших кавказских границ до рек Чороха и Аракса и до восьмидесятых, когда были заменены настоящей пограничной стражей, два старых пластунских батальона: 1-й и 2-й, эти родоначальники шести в мирное и восемнадцати в военное время, Кубанских пластунских батальонов, те самые на скобах Георгиевских знамен которых начертано: — "За беспримерную оборону крепости Севастополь в 1854-55гг." — несли пограничную стражу.

      Служба была неимоверно тяжела. Пограничные курды — отчаянные и ловкие контрабандисты и разбойники. Шайки тех и других беспрерывно и днем, и ночью нападали на посты пластунов, снимали их и мгновенно исчезали, так как местность дикая и грозная, им до мелочей известная, благоприятствовала этому. Часто они, предварительно, посылали безоружного курда разведать по постам, где стоят часовые, и, конечно, эти "безоружные" были для казаков тоже зло не меньшее. Изворачиваясь, как умели, и, применяя всякие способы борьбы, пластуны крепко держали границу, хотя много крови пролито и белых костей казачьих зарыто на этих диких границах.

      Время было строгое: всякий случай на границе вызывал расследование властей и вот этих-то расследований и офицеры, и казаки боялись пуще курдов. Донес — беда. Не донес — другая. Неосторожное одно слово вклеил, или не дописал другое — опять беда. Следователю дай только зацепиться — "он тебе такое разведет, что не только тебе, а и бисовому батьке никогда не снилось".

      В наших архивах сохранился документ, показывающий, как ловчились тогда простые казаки, выворачиваясь из беды.

      Пол листа бумаги, свернутого пополам — " по положению". На первой странице написано:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Кубанского войска казачьего батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Высоко-Благородию доносю, що у комышах биля поста № 5 объявилося мэртвэ тило. 25 августа 1874 года.

      Урядник Пирикипний.

      На обороте этой первой четвертушки написано:

      — Старшему поста № 5 уряд. Перекипнему.

      Я тебе, такой-сякой сын, дам лазить по комышам, та мэртви тила розыскувать. Командир сотни есаул Билый.

      На следующей четвертушке, на первой странице — опять надпись:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Куб. войска каз. батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Високо-Благородию доносю, що бившим сего числа наводнением, мэртвэ тило с комышив унесино нэ звисно куда.

      27 августа 1874 года.

      Урядн. Пирикипний.

      Чтобы избавиться от "безоружных" соглядатаев-курдов, стрелять которых было запрещено, казаки под рукой пустили слух, что будут бить и безоружных. Такой, вероятно, казус и произошел "биля поста номэр пьятый"

      Крепко и долго думал урядник Пирикипний. Донести - следователь. Не донести — не такой командир сотни есаул Билый, чтобы не пронюхал: "попадэ и тутэчкы". Донес, а "тило" спрятать "побоявся" и только надпись на 1-й четвертушке на 2-й стр. разрешила все его сомнения и сразу успокоила. "Мэртвэ тило унесино наводнением". Даром, что в августе на Араксе жара 50 градусов и уж какое тут наводнение, когда и Аракс местами пересох.

      Интересна и заключительная резолюция командира сотни на последней надписи от 27 августа:

      — То-то-же! К делу.

      Кто же так срастил их и научил понимать один другого?

      А это тот самый, скромный, загнанный на далекую границу кадровый офицер, который вместе с казаком родился, рос, учился, женился, кумился, служил и зарыт там, на далекой границе, или на родном станичном кладбище.

      Да еще трехсотлетняя боевая служба — доля казачья.





      Абаза К.К. "Чорноморцы пид Лэйпцыгом"

      Наполеон, оточеный пид Лэйпцыгом войскамы союзныкив, хотив прорвать посэрэдыни линию наших войск и одризать им шляхы одступу в Богэмию. Хвранцузька кавалэрия, яка спустылася из высот пид прыкрыттям 60 гармат, кынулася на полкы руской пихоты. Йи нэ моглы задэржать ни багнэты, ни картэч. Вона проскочила миж карэ, захопыла 2 батарэи и задэржала гвардийску кавалэрию, яка була на ходу, пры чому впав начальнык дывизии, гэнэрал Шевичь.

      Удар хвранцузкой кавалэрии був страшный: вона розтоптала всэ, шо стричала на шляху, и прорвала наш центр. Попэрэд йи по ту сторону грэбли, на пагорби стояв Импэратор Александр, зи своею свытою. Хвранцузы мчалыся прямо на його, а пид рукою войск нэ було, крим звычайного конвою.

      Казакы дывылысь на свого монарха: воны чекалы лыше одного помаху, шоб стрить ворога своимы грудьмы, задэржать, остановыть, хоча б самым загынуть. Государ точно вгадав ихню думку. Вин наказав Орлову-Денисову выклыкать на помоч кирасырив, прыдвынуть з рэзэрвив артылэрию, а казакам зараз же вдарыть у фланг полкам Латур-Мобура. Сколыхнулыся в казакив сэрця, колы воны це почулы. Воны розумилы, як страшно пропустыть хоч одну минуту, якэ минуту — одну сэкунду! Грэбля була така вузька, шо по ний проижджав тикы одын кинь. Попэрэд усих проскакав Ефремов, за ным тры эскадроны донцов, потим — чорноморцы, управо за грэблэю тягнувся пагорб, якый трохы прыкрывав казакив. Отут наздогнав свий полк Орлов-Денисов, по дорученню Государя, хвранцузы продовжувалы рух, прыдушуючи своею гризною сылою нашу лэгку кавалэрию, яка усэ ще пробувала закрипытысь.

      Вдрух на фланги показалыся лэйб-казакы. Удар их був нэсподиваный и сыльный. Найблыжчи ряды хвранцузив булы зимьяти и розсияни; далэки ряды задэржалы свий натыск, захвылювалыся. Ця мыттева задэржка дала час пэрэстроиться нашим полкам, яки втратылы свого начальныка. Воны оправылыся, у свою черэду атакувалы хвранцузив из фронту, з другого флангу врубылыся пруски кирасыры и драгуны. На кинэц всих лых, ядром одирвало ногу хороброму Латур-Мобуру. У вэлыкому бэзладди вкрывся його корпус за линиею пихотных колон; загрымила наша рэзэрвна артылэрия, пидийшлы лэйб-егэря, прыбиглы лэйб-грэнадэры. Хытра задумка Наполеона нэ вдалася. Наша линия знову зимкнулася; тэпэр вона стала вдвичи гризнише.

      Черэз 19 год одбулося Высочайшее вэлиння лэйб-казачому полку пэрэнэсты свое полковэ свято на 4-е жовтня, годовщину Лэйпцыгской бытвы, и памьять про славный подвыг дидив живэ и поныни в рядах цього полку.





      Щербина Ф.А. "Баба-кавалер"

      (правопыс автора)

      В шестидесятых годах, в базарные дни в Екатеринодаре часто можно было встретить старуху-казачку, на груди у которой красовался военный орден св. Георгия. Старуха была высокого роста и прекрасного сложения. Она ходила медленною, самоуверенною поступью, с приподнятой головой и держала себя с достоинством, как человек, знавший себе цену. Чуть заметная улыбка скользила у нее по лицу, когда в базарной толпе раздавался чей либо голос: "Дивись! Дивись! Баба с хрестом!". Это льстило старухе. Она гордилась своим знаком отличия.

      Баба-кавалер, как называли ее на базаре, привозила из соседней станицы продукты своего хозяйства в Екатеринодар для продажи. Все у нее охотно покупали масло, сметану и яйца. И много рассказов ходило о ней, из которых впоследствии я слышал от одного из казачьих офицеров следующий.

      Когда черкесы убили мужа у старухи, она была еще молодой женщиной и осталась в семье одна с малыми детьми. Она не пала духом, не стала ныть и жаловаться на судьбу, не ожидала помощи со стороны, а крепко взялась за хозяйство. Оставшийся после мужа скот был сбережен, посевы производила она со своими малышами, хлеб молотила и сено возила тоже сама с детьми. Только косарей приходилось ей нанимать, но на это она умела припасать деньги. Одним словом, хозяйство спорилось у казачки и казачка сходила за казака.

      Так казаком она и держала себя. Когда требовалось, то выставляла подводу в станичное правление, возила арестантов или солдат и давала хату под постой. Даже военной частью занималась. За ружьем мужа она ухаживала не хуже любого пластуна, чистила и смазывала его, умела заряжать и разряжать и держала в исправности все принадлежности к ружью — отвертку, баранчик, жирницу и шомпол. Когда она выезжала со двора в поле, то брала с собой ружье, бережно укладывая его на возу рядом с собой, чтобы оно было во всякую минуту под рукой, делала это точь в точь, так как ея покойный муж.

      Казаки, иногда, шутя, спрашивали казачку:

      — Шо то у тебе, Марино? — показывая на ружье.

      — Самопал — невозмутимо отвечала она.

      — А мы думали рогач — шутили казаки.

      — Эгеж. — спокойно обрывала она казаков.

      — И на що ты таскаеш ружжо с собою? — приставали казаки.

      — Побачуть его у тебе черкесы, однимуть, та тебе-ж из нього и убьють!

      — Нехай попробують! — говорила вызывающе Марина.

      Казаки шутили, а сами были уверены, что при случае Марина может дать сдачи хоть и черкесу.

      И такой случай действительно произошел.

      Осенью Марина ехала на быках с пустым возом в поле за тыквами, которые хорошо уродились в этом году, и думала о том, как она откормит ими к Рождеству старую свинью и какие прекрасные колбасы и сало получатся из откормленной свиньи. Она там замечталась, что не заметила, как подошел к возу черкес и даже как он взобрался к ней на воз.

      Черкес был вооружен и, по-видимому, намеревался овладеть быками и казачкой. Он несколько раз бросал взгляд в сторону Кубани, намечая спуск к реке. Он был уверен, что джигиту легко справиться с женщиной и бесцеремонно потянулся к ней.

      Марина оторопела, увидевши черкеса у себя на возу, но ловко отпихнула от себя не прошеного гостя, толкнувши его так удачно в грудь, что он чуть не свалился кубарем с воза.

      "Що його робыть?" — мелькнуло в голове Марины.

      "Попробую прогнать его" — подумала она, но сообразила, что, пожалуй, он не поймет русского языка. Вдруг блестящая мысль озарила ея голову. Марина припомнила подходящее, казалось ей, черкесское слово.

      — Якши с воза! — обратилась она к черкесу.

      Черкес оправился от толчка и, с улыбкой, повторил:

      — Якши! Якши! (т. е. — хорошо). Он понял Марину в том смысле, что казачка спрашивала его, хорош ли тот тумак, которым она угостила его, и весело рассмеялся, покручивая лукаво головой.

      — Чого ж ты зубы скалиш? — напустилась Марина на черкеса.

      — Толком кажу тоби: якши з воза, ну - й, якши!

      Черкес снова уселся на воз и, показывая на войлок, сказавшийся у него под сиденьем, твердил с улыбкой:

      — Якши! Якши!

      — Ось тоби! — озлилась казачка и запустила в него поленом, которое подобрала она по дороге.

      Марине почему-то казалось, что это был мирный черкес и что с ним, как со своим человеком, женщине дозволяется расправиться по-домашнему.

      Но черкес вспыхнул как порох, он понял, что казачка не шутит с ним. Прошипевши: "Яман марушка" (гадкая женщина), он вынул шашку из ножен и, с угрожающим видом, поднял ее вверх, но в том момент, когда сверкнула шашка, Марина успела вытащить из-под войлока ружье и когда шашка опустилась на нее, она, со всей силы, ударила черкеса штыком в живот и, одновременно, произвела выстрел.

      От двойного удара черкес грохнул на возу мертвым, но и его шашка захватила плечо Марины, причинивши ей рану.

      Марина крепко стянула себе раненое плечо, уложила черкеса на возу, прикрывши его войлоком, и поехала обратно в станицу. Здесь она направилась прямо в станичное правление и передала казакам убитого черкеса, рассказав как было дело.

      Через месяц храбрая казачка была награждена военным орденом.



      Деникин А.И. "Очерки русской смуты" Смэрть гэнэрала Корнилова

      З самого ранку 31-го, як звычайно, почався артылэрийскый обстрил усього району фэрмы. Корнилова знову просылы пэрэмистыть штаб, та й вин одповив:

      — Тэпэр уже нэма колы, завтра штурм. Пэрэкынулыся з Корниловым килькома нэзначными фразамы — я нэ почував тоди, шо воны будут послидними... Я выйшов до схидного краю садыбы глянуть на полэ бою: там тыхо; у цэпях нэ чутно вогню, нэ помитно руху. Сыв на бэрэгу биля фэрмы. Вэснянэ сонце стало яскравише и тэплише; дыхае паром зэмля; унызу пид стримкым обрывом тыхо и линыво тэче Кубань, черэз головы раз у раз проносяться зи свыстом гранаты, борознять гладь воды, здиймають стовпы брызгив, яки грають ризнобарвными пэрэлывамы на сонцэ, и одкыдають од мисця падиння в стороны широки кола. Пидийшлы два, тры охвицэры. Та й розговор нэ вьяжеться, хочется побуты одному. У души — тяжкэ почуття, навиянэ вчорашньою бэсидою з Корниловым. Нэ можна допустыть нэпоправного...

      Завтра мы з Романовским, якому я пэрэказав розговор з командуючим, будэм нэвидступно биля нього...

      Була восьма годына. Глухый удар у гаи: розмэталыся кони, заворушилыся люды. Другый зовсим поруч - сухый и ризкый... Пройшло килька минут...

      — Ваше прэвосходытэльство! Гэнэрал Корнилов... Пэрэди мною стоит адьютант командуючого, пидпоручик Долинский з пэрэкошеным лыцом и од судорогы, яка здавыла горло, нэ може вымовыть бильше ни слова. Нэ потрибно. Всэ ясно. Гэнэрал Корнилов був одын у своий кимнати, колы ворожа граната пробыла стину биля викна и ударылася об пидлогу пид столом, за якым вин сыдив; сылою выбуху його пидкынуло, мабудь, догоры и ударыло об пичку. У момэнт розрыву гранаты у двирях появывся Долинский, якого отшвырнуло убик . Колы потим Казанович и Долинский увийшлы пэрвыми в кимнату, вона була наповнэна дымом, а на доли лэжав гэнэрал Корнилов, покрытый уламкамы штукатуркы и пылом. Вин ще дыхав...

      Кров сочилася з нэвэлыкой ранкы в скрони и тэкла из пробытого правого стэгна... Долинский нэ докинчив ще своей фразы, як до обрыву пидийшов Романовский и килька охвицэрив, прынэслы носилки и поставылы биля мэнэ. Вин лэжав на ных бэзпомично и нэдвыжимо; из закрытыми очамы, з лыцом, на якому якбы застыгли останни важки думкы та биль. Я нахылывся до нього. Подых ставав усэ тыхише, тыхише и згас. Стрымуючи рыдання, я прыпав до холодиючой рукы покийного вождя...

      Доля — нэвблаганна и нещадна. Щадыла довго життя людыны, яка глядила сотки разив в око смэрти. Уразыла його и душу армии в часу йи найбильшого томлиння. Ворожа граната впала в дом тико одна, тико в кимнату Корнилова, колы вин був у ний, и вбыла тико його одного. Мистычный покрыв прэдвэчной таемныци покрыв шляхы и здийснэння нэвидомой воли. Спочатку смэрть головнокомандуючого хотилы сховать од армии до вэчора. Дарэмни старання: звистка рознэслася, нэмов хвылэю. Здавалося, шо самэ повитря напоенэ чим тэ моторошным и трывожным и шо там в окопах ще нэ знають, та й вже почувають, шо свэршилось фатальнэ. Нэзабаром довидалыся вси. Враження прыголомшлывэ. Люды плакалы навзрыд, говорылы миж собою пошепкы, начебто миж нымы нэзрымо був прысутний володар ихних дум. У ньому, як у фокуси, зосэрэдылося адже всэ: идэя боротьбы, вира в побэду, надия на порятунок.

      И колы його нэ стало, у сэрця хоробрых почалы закрадатыся страх и болисный сумнив. Повзлы чуткы, одын другого трывожнише, про нови бильшовыцьки сылы, яки оточують армию з усих бокив, про нэмынучисть полону и загыбэли.

      — Кинэц всьому! У ций фрази, яка зрывалася з вуст нэ тикы лэгкодухых, та й и багатьох твэрдых людэй, зьедналыся вси ризноридни почуття и спонукання их: бэзмэжна гиркота втраты, жаль про загыблой, здавалося, справи и в других — звирячий страх за свое власнэ життя.

      Корабэль, начебто, йшов до дна, и в моральных нызах армии вже лыховисным шепотом говорылы про тэ, як його покынуть. Було або здавалося тикы, та й багато хто вирыв, шо ворог знав уже про фатальну подию; чудылося им за бойовою линиею — якэсь надзвычайнэ пожвавлэння; а в атаках и пэрэсуваннях бильшовыкив бачилы пидтвэрдження своих здогадив. Нэмов таемнычи флюиды пэрэнэслы подых нашой скорботы в окопы ворогив, выклыкавши в ных зловтиху и смилывисть. Визок з тилом покийного, покрытым буркою, у супроводи тэкинского конвою тыхо рухался по дороги в Елысавэтынскую. З нэю поривнявся, гэнэрал Алексеев, якый ихав на фэрму. Зийшов з коляскы, оддав зэмный уклин покийному, поцилував у чоло, довго, довго дывывся в спокийнэ вже, бэзпрыстраснэ лыце. Останне прощання двох вождив, якых звьязала спильнисть идэи, яких розьеднувало нэзрозумилэ почуття взаемного особыстого розладу и яких помырыть черэз пивгода смэрть...

      В Елысавэтынской тило обмылы и поклалы в соснову труну, прыбрану пэрвыми вэсняными цвитамы. У выди нэвызначености стану армии, трэба було сховать долю останкив од увагы ворогив. Таемно, у прысутности лыше килькох людэй, яки выпадково довидалыся про смэрть Корнилова, станычный батюшка трэмтячим голосом отслужив панахыду по вбытому воини Лаври... Таемно ввэчери поклалы труну на визок и, прыкрывши його сином, повэзлы в обози армии, яка йшла. 2 квитня на зупынки в нимэцкый колонии Гначбау поховалы тило у зэмлю. Лыше килька людэй конвою було прысутне пры опусканни труны. И замисть похоронного салюту вирных войськ, помэрлого командуючого проводжав у могылу грим ворожих гранат, яки обстрилювалы колонию. Розгублэнисть и страх, шоб нэ выявыть прысутнистю старших чинив мисця поховання, булы так вэлыки, шо начальнык конвою доповив мэни про поховання тико писля його закинчення. И я стороною, нэпомитно пройшов поруч, шоб кынуть прощальный погляд на могылу...




      Повседневный застольный этикет кубанских казаков

      Прием пищи, это неоднократно ежедневно проводимый ритуал в жизни каждого человека. В основе этого ритуала лежит не просто естественная потребность в пище, но и сложившиеся в процессе этногенеза стереотипы поведения. Естественно, что немало важную роль играет и система ценностей. Ведь как мы едим, так мы и относимся к пище, а это отношение уже предопределяет отношение к труду, результатом которого является "хлеб насущный". Вероятно поэтому, многие из носителей традиционной казачьей культуры отмечали потребительскую направленность и как следствие крайнюю расточительность современного общества в плане пищи, подчеркивая при этом, что именно это приводит к бедности.

      Не случайно Леви-Строс К., при изучении оппозиций в кулинарии (в том числе этикете), отмечал, что их природу "надо искать не в кулинарии, а в социологии, экономике, эстетике и религии, что определяется ролью таких понятий, как мужчина и женщина, семья и общество, селение и кочевая стоянка... Остается надеяться, что для каждого отдельного случая когда-нибудь удастся выяснить, каким образом кулинария является языком, непроизвольно отражающим устройство данного общества или, по крайней мере, выявляющим противоречия, в которых общество не отдает себе отчета".

      Традиционные нормы и правила поведения при приеме пищи в повседневной жизни кубанских казаков, составляющие основу застольного этикета, к сожалению не вызывали особого интереса у исследователей народной культуры кубанского казачества. Хотя значимость данного аспекта при изучении истории и этнографии повседневности неоспоримо велика. В основе данного исследования легли полевые фольклорно-этнографические материалы Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции (1992-2006гг.), собранные в населенных пунктах Краснодарского, Ставропольского края, Карачаево-Черкесской республике и Республики Адыгея. При изучении кубанского казачьего застольного этикета учитывались различные факторы, в первую очередь социального характера: форма семьи, ее социальный статус, достаток, индивидуальные предпочтения и так далее. В меньшей степени были затронуты вопросы, связанные с традиционной пищей.

      В зимний период, когда утренний подъем членов семьи был не таким ранним, как летом, казаки ограничивались трехразовым питанием (завтрак, обед, ужин). В весенне-летний период, казаки вставали в 4 часа утра, и завтракали в 6-7 часов, что было обусловлено различными видами сельскохозяйственных работ, которые к тому же требовали больших физических усилий. Поэтому, примерно в 4 часа дня казаки "полудничали" — "три как обязательных и полуденный", но "полуденная" пища отличалась простотой: хлеб, молоко, пирожки, узвар. Если семья была небольшая, и не было свободных рук для приготовления пищи в поле, то обедать возвращались домой: "В обид сходылася вся симья обидать до дому, прыижалы, если на стэпу. Цэ варыть сталы уже як старший брат ожэнывся, так жина тоди на стэпу варыла йисты".

      За "обязательными" приемами пищи должна была собираться вся семья. Однако, во время сельскохозяйственных работ, когда "день — год кормит", хозяин мог и задержаться: "Было так, мущину покормить, я должна сидеть за столом. Сижу, подала. И даже если мы пакушали, он позже пришел, все старались то организованно, ждали ево. А если нет, то я должна сидеть пока он поест, убрать".

      В качестве наказания детей мог выступать и отказ в пище, однако это было крайне редким, и могло проявляться частично: "У нас батько був грубый, а шоб прынымав меры принуждения — нэ було цього у нього [...]. Батога нэ давав вин, а кажэ: "Хто будэ шалить — буду пайку уменьшать второго".

      Ну, а о случаях отказа в пище старикам, вообще не приходится говорить: "Еси вин [дед] тилько пийдэ пожалица, шо йисты не дают, так того как вызовут, та как дадут, ого. Вот в правление, к атаману. Атаман той вызовэ його: "Ты што сукин сын, батько тоби выкормыв, а ты не помнишь?". И плетей дадут, выпорють його: "Дайте йому, шоб вин батько кормыв". [...] А мать, то просто сусидам скажэ, што там не кормят, сусиды посрамят: "Не стыдно, мать ны кормышь". Это мало до правления доходэ. Тада люды, общество, сусиди: "Што ш ты мать ны кормышь!".

      Прием пищи регламентировался и запретами. Например, нельзя было есть во время грозы, во время прохождения похоронной процессии. Строго запрещалось нерегламентированно кушать вне дома/кухни: "Никада мы с кускамы нэ ходылы по двору или по улице" ; "Тада куски не растягивали. Паел, будь добрый жди абеда"; "Проголодався, пирошкы булы, но йишь там на кухни, в хати".

      Как видно из примеров, что в таких случаях пища получает иную "нечеловеческую" номинацию — "кусок". Наиболее жесткий запрет касался потребления пищи на огороде: "Нызя йисты на городи, всэ чирвяк зъисть".

      Стол в жилище кубанского казака может выступить вообще отдельной темой исследования, так как он стоит в одном ряду с такими центрами "своего" пространства как Святой угол, печь. Со столом связано большое количество представлений и запретов: нельзя сидеть на столе, класть на него шапку, передавать через стол ребенка, сметать крошки голой рукой, оставлять на нем на ночь нож и многие другие. Объяснением этому может служить отношение к столу носителей традиционной культуры: "Стол, это как престол".

      Соотнесение стола с престолом в церкви регламентирует все поведенческие нормы и правила сидящих за ним членов семьи (ср.: "Считается грехом стучать по столу, за которым едят, и тем, которые это делают, говорят: "Не бей стол - стол "божья ладонь".

      Из внешних проявлений можно отметить, что в отличие от праздничных застолий, в будние дни при трапезах стол не покрывался скатертью/настольником. Важнейшим в застольном этикете кубанских казаков является порядок рассаживания членов семьи за столом. Дед/отец имел строго определенное место, во главе стола в Святом углу: "Ево место было са Святова угла"; "У него свое место, мы вже знаем дэ дедушка сидыть, вин же и нэ будэ йисты" (АК№3244); "Батькови мисто однэ, а мы дэ попалы, дэ хто сив".

      Порядок рассаживания остальных членов семьи в первую очередь зависел от того большая семья или малая. В малых семьях за стол садились все члены семьи: "Папа сидае у торцах, мама биля их, а мы так".

      В большой семье бытовало несколько вариантов: прием пищи поочередный - мужчины-женщины: "Сперва садились за стол мущины. А патом уже женщины, а паследнюю очередь дети и невестки"; "Мущинов вперед пасодят, а патом бабы садяца йидят, так было".

      Другим вариантом мог быть смешанный (при этом могли рассаживаться члены семьи смешанно, либо с одной стороны стола мужчины, с другой женщины), но для детей отец изготавливал маленький круглый столик — "сырно", за которым они кушали отдельно. Необходимо сказать и о том, что "сырно", в большей степени, было распространенно на территории бывшего Черноморья, реже упоминание о таком столике встречается в Закубанье. В черноморских станицах летом, когда могли кушать на дворе, использовалось "сырно" и взрослыми, но оно было больших размеров: "Воны там сыдять [на подворье] за сырном уси. А там значить так було — дедушка, бабушка, тры сына жинатих з нэвистками, и четыри дочкы. О цэ воны сыдять уси, йидять, а другэ сырно — сыдять диты"; "Вси сидалы, и батькы и сыновья, а як у нас диты пишлы, тоди вже диты началы отдельно йисты, а стари отдельно"; «Детей отдельно, а все такие што взрослые, работают, эти на одном столу".

      В линейной традиции, если позволяла длина стола, детей могли сажать за стол: "Все гуртом садились и дети, и взрослые, все гуртом"; "Вот стол большой, и памещались все. Вот дети садяца в адном краю, а там старшие", или так же за отдельный столик. Зафиксирован ряд случаев, когда детей вообще кормили на полу: "Тада стол такой был, посадяца все, а детей атдельна. Вот такой, звали дижничок, как настольник, прастелют, паложат им там что кушать.

      Детей в возрасте до 2-3 лет матери кормили заранее, чтобы они не отвлекали от общей трапезы: "Ну, сразу, прежде садица за стол, их накормит мама и все, ани уже играют. Ну а что двух-трехлетнему рыбенку делать за сталом?".

      Ухаживала за столом назначенная невестка или младшая невестка, которая ела либо после того, как окончиться трапеза, либо с детьми: "А мине места никада не было, я так, где-нибудь прилеплюсь да дитей, я ж самая меньшая, моложая невестка была"; "Старыки, тоже душ восимь сидают отдельно йидят. А подносэ нивистка, мама ныколы нэ встанэ".

      Приведенные порядки рассаживания членов семьи за стол полностью соотносятся с обозначением А.К.Бабурина и А.Л.Топоркова данного явления как "наглядная модель половозрастной социальной стратификации".

      Перед тем как сесть за стол все обязательно мыли/банили руки, а перед завтраком: «Еси ны умыеся и ны помолыся Богу — йисты не дадут».

      Женщинам запрещалось садиться за стол, если она без головного платка.

      Глава семьи читал молитву, после чего все, перекрестившись, садились на лавки: "Памолица атец, и ани стаят все, а патом садяца".

      Все участники трапезы разбирали свои ложки. Изготовление деревянных ложек возлагалось на главу семьи, поэтому ложки были "меченные" (бороздки на ручке) или отличались по размеру, форме ручки: "Были даже меченные. Я свою лошку должен знать. Эта я ишо дитём был"; "Каждая ложка выделуется вотдельно, таки же та довенька, дедушкина большая, случае чего там по лоби можно получить ложкой. Батькина самая большая, старшая".

      Есть чужой ложкой запрещалось, особенно ложкой отца: "Толька сваей лошкой ешь, патаму-то заеды будут".

      Такая связь между членом семьи и его ложкой прослеживается и в запрете: "Ножик с лошками никада нельзя класть, никада в семьях дружбы не будет".

      Хлеб за столом резал мужчина глава семьи, предварительно перекрестив его ножом. При резании хлеба нельзя его переворачивать — жизнь перевернешь. После того как хлеб был разрезан, отец раздавал его всем сидящим за столом. Особое внимание придавалось хлебным крошкам: "Крошечка упадёт, а мы па ей будем ходить, а это хлеб Иисус Христос, тело Христово".

      Крошки глава семьи бережно собирал и либо съедал сам: "У нас папа все крошекчки саберёт, ни адной крошечки нигде не астанеца, в ладошку и в рот положил", либо отдавал кому-то из детей: "Одризав, кажному по куску поклалы хлиба, а ти крихоткы от так пощипалы, пощипалы: "Ну, кому?". И Павлыку там поклалы на хлиб, а той сразу в рот и пойив, нидэ крошечкы. Цэ як награда, поощрение".

      Таким же "поощрением" выступал слипушек/злэпок и горбушка (натеки из теста): "Парезал куски, а я знаешь: "О, Маруське слипушек даешь, а мине мякушек". Кажный старался захватить слипушек".

      Розданный хлеб необходимо было доесть до конца: "Детям говорили: "Вот недоешь, а кусок хлеба будет гоняться за табой ночью"".

      Вечером старались не начинать новой булки, однако если и начинали, но краюшку отдавали детям (если съест хозяин или хозяйка, то их телята "будут блудить").

      К особо значимым элементам будничной трапезы можно отнести соль. При отсутствии соли на столе глава семьи мог вообще не приступить к обеду: "Нивестка молодая была, ну а дед сидит, и ни йисть: "Хай паймет чиво". И пока не паставила, нихто не ел".

      По известной пословице — "Недосол на столе, а пересол на спине", глава семьи мог наказать всех членов семьи: "Сварышь борщ, ан недасолёна, грит [дед невесткам]: "Гапка, ты салила борщ?". Ана: "Салила". Он: "А ты Санька салила?" — "Салила". "Ну и я, — грит, — пасалю". Пересалил всё, и гаварит: "Ну и ешьте все, и я поем". И не вазражали".

      В соль запрещалось макать яйцо, так как считалось, что во время тайной вечери Исус Христос предсказал предательство, и назвал предателя того, кто макал яйцо в соль, коем был Иуда.

      Наличие на столе тарелок завесило от достатка и количества членов семьи. Наиболее распространенным было общее употребление первого блюда с одной чашки всеми членами семьи, в частности, если кушали за "сырном". В других случаях опять же учитывалось число "едоков": "Подавалось у некоторых в адной миске. Но стол большой, 2-3 миски первое наливалось, штоб ближним доставать. Детям особо, если нас челавек пять, нам же неудобно всем с адной. Адну миску и втарую, вот мы и ели"; "И сами пожилые так, на столе такие чашки большие, с адной чашки. Если дюже много, то на две чашки".

      В богатых семьях для второго ставились отдельные тарелки, хотя в общей среде это нередко вызывало непонимание: "Кажному старцу по подставце".

      Повсеместно на Кубани, право первой ложки принадлежало только главе семьи: "Если только сели за стол, а столы раньше на всю хату, ну, примерно челавек восемнацать сесть, пакуда старший не вазьмёт лошку, и не начнёт йисть, никто, даже вот такое дитё не будеть йисть. [...] Он первый черпанул, патом берите все"; "Гаварили так, первую лошку отец берет, втарую, третью, а после третьей тада все"; "За стил силы, пэрвый, як закон — батько брав".

      После того как отец взял первым, к еде приступали все члены трапезы, при этом соблюдая порядок старшинства: "[Отец] берет лошку, зачерпнул, кусочек хлеба под лошку, мать берет точно так. А маленький же сидит, ему не терпица, и вот па очереди ани пашли, каждый па старшенству в чашку опускает лошку, а маленький не терпит, хватает. Он ему лошкой раз по лбу, он ево понял, он больше не полезет в чашку без очереди".

      Можно выделить два вида наказания детей за неправильное поведение — удар ложкой по лбу, и наиболее строгое — изгнание из-за стола. Основные нарушения застольного этикета можно продемонстрировать примерами: "Заварочился, или таропися, с лошки течёть, предупреждает сразу, а втарой раз — лошкай стукнет"; "И никада ты не папнёшси на другую сторану чашки, если чашка большая, черепяные были чашки, и не папнешси пад тваю сторану я не палезу. А хватаешь, щас же лошкай па лбу"; "Лошкой еси зачепишь густийшэ, вин [отец]: "Нэ вылавливать!"; "Вставать — нэ встають, и воды никода нэ напьеся, як тэпэрь кушают и воду пьють, этого строго нэ давалы"; "За столом хто заговорэ — так и в лоб лошкой схватэ [...].

      Йисты мовчы — это строго настрого. А вжэ здорови булы, а смих нападэ, так попадэ лошкой"; "Хоть бы одын так по всий миски, тико биля сэбэ бэрэшь и йишь, и ны дай Бог заторохтив лошкой"; "И чашка стоит здорова, и успевай тока з нэи тягать. И вот я закапризничаю, хто-то там мэни товкнул, хто-то другой, и я раскапризничалась — мэни йисты нэ дадут. Нэ йила там, нэ успила там, больше тоби не дадут. Хочь до обед будэшь голодна, хочь до вэчира, хочь ты плачь, хоть шо. И от это научилы на всю жизнь. Научилы, шо знай врэмя йисты".

      То есть к нарушениям этикета, помимо игнорирования старшинства, можно отнести: смех и разговоры за столом, нерегламентированный выход из-за стола, спешка, непоседливость, избирательность в еде, неаккуратность.

      Особо относились во время обеда к разделу мяса и в частности курицы между членами семьи. Это распределение выполнял отец: ""Господы благословы" - а потом риже [...]. Батькови голова, батько всиму голова. Дивчатам крыльця, шоб воны литалы, хлопцам ножкы, шоб воны бигалы. А матэри шо прыйдэця"; "Ему [отцу] мясо попадало пэрвому, дитям остача, а нам пшик — кобылка гола з курыци. [...] У мэнэ кума, вже як вси выросли диты, каже: "Ну, кума, хочь тэпэрь тоби мяса остаеця"; "Первая булдыжка - старшему или атцу, или деду. А самый каму достаёца - эта женскаму персоналу, асобенно вот жена, невестка, эта им вот гарбушки, кадык и гарбушки".

      Заканчивалась трапеза молитвой: "Устаем, пазавтракали или паабедали и молимся Богу: "Спасибо Богу, Матери Божьей, всем Святым за хлеб, за соль. Царства Небесное дедушкам, бабушкам. А папе с мамой дай Бог здаровья".

      Встречается и обязательный поклон родителям после еды, и целование руки отцу: "Раньше було челом бьешь папаши, маме. А папаше обязательно бьешь челом, ну вроде як здоровкаешся и в руку цилешь, обизательно после еды, обизательно, благодарение».

      Вечером после ужина в больших семьях глава семьи проводил "совет", то есть распределение между членами семьи обязанностей и работ на следующий день: "Вот как вечером, вечерний был совет. Вот ужинали и патом саветывались — кто чево будет делать".

      В случае если во время будничного приема пищи заходил кто-то из знакомых или соседей, то следовал ритуальный обмен приветственными формулами (гость-хозяин): "Хлеб да соль" — "Спасибо, и вам за стол". В старообрядческой следе: "Ангел за трапезой" — "Невидимо предстоит". Несмотря на то, что предложение присоединиться к застолью было обязательным, случайный гость должен был отказаться, или ограничивался чаем.

      Таким образом, вышеизложенный материал позволяет говорить о том, что пространственно семейная повседневная трапеза была изолирована, закрыта от посторонних, при этом все действия участников согласовывались с главой семьи, управляющим застольным ритуалом. Повный тэкст отут





      Золотаренко Василий Федорович "Плач Василия при реке Кубани"

      (1818 — 1872)

      Рассказ об Екатеринодаре, главном городе Черноморского казачьего войска

      Miseram te, terra grae iuvenm et
      Principes habes mane opulentes. Eccl.X.

      1. Описание

      Екатеринодар лежит между 45 и 3 градусами северной широты, и 59 и 40 градусами восточной долготы. Он главный в Черноморском казачьем войске, городок первоначально заселенный запорожцами в 1792 году по уничтожении их Сечи. Расположен при реке Кубань. К Востоку составляет границу его озеро «Карасун», наливаемое полноводьем реки Кубань; к западу и югу огибает его Кубань; к северу плоская возвышенность — степь.

      От Кавказских гор отстоит в шестидесяти верстах в соседстве с черкесами, закубанскими жителями.

      В Екатеринодаре четыре церкви, из коих одна соборная, а одна богодельная. Собор, это огромное и великолепное деревянное здание, построен в 1800 году; находится на южной стороне города. Не имея каменного фундамента, он приходит в ветхость, даже опасную для молельщиков. Вокруг него казармы, в коих помещаются два госпиталя, черноморский и военно-временный.

      Казармы эти выстроены для куренных атаманов с избранными старшинами. За казармами следует крепостной вал со рвом. На бастионах, при въездах стоят пушки и часовые. Вал и казармы, окружающие собор, составляют городскую крепость.

      Улицы расположены правильно. Одною улицей можно выйти за город; ровно одною же можно пройти весь город в поперек, от Карасуна до Кубани, т.е. от востока к западу.

      Строение в Екатаринодаре вообще бедное. Дома турлучные. Только в голове города, близ крепости, зеленеют дома на шести крышах. Каменного и двухэта>кного дома нет ни одного. Самые присутственные места турлучные. На строениях сплошь и рядом крыши камышовые. При каждом доме, богат ли он, или беден, есть сад; величина и достоинство его зависят от состояния дома. По Карасуну, во многих садах остались дубы, росшие здесь еще до водворения запоро>кцев. Город имеет в длину более 2-х, в ширину более одной версты. Большая улица называется Красная. Она вымощена деревянными тротуаром для пешеходов на войсковой счет. В Екатеринодаре всех домов 3 600, жителей более 9 000. Сии последние — суть казаки, малороссияне. Господствующий язык малороссийский. Управляется, как город, так и все Черноморье, наказным атаманом, в зависимости от начальника Кавказкой области.

      2. Климат

      И воззрением Его подвижутся горы, и волею Его возвеет юг.
      Глас грома Его порази землю и буря Северова и вихрь ветра.

      Климат в Екатеринодаре нездоровый. Город заселен на месте, где росли вековые дубы. Следовательно, еще до того времени, как показались тут запорожцы, болота существовали. Когда приступили к поселению, то должны были вырубать деревья и выкапывать их корни. Такое выкапывание уничтожило число болот. К прискорбию, болота эти не высушиваются, а засыпаются навозом. Это еще более не уничтожает сырость и грязь. От этих болот постоянно исходит вредное смрадное испарило. Зной солнечный едва иссушает их среди лета на короткое время.

      Когда подует с Черного моря юго-западный ветер, то он не менее болот, портит воздух. Проходя через непроходимые болота Закубанья, он приносит с собою их гнилость. Многочисленные сады так же поддерживают сырость. Ни один ветер не освежает, можно сказать, города в летнее время, сады, загородные рощи и возвышенности служат ему большим препятствием к очищению воздуха.

      Что бы видеть до какой степени воздух получает неестественный вид, то стоит утром взглянуть на город со стороны. Здесь вы увидите не пыль, какая бывает вообще над большими городами, а туман, или правильнее, густую непроницаемую синеву. От дождей в улицах вода совершенно не имеет, никакого истока, а стоит до тех пор, пока летнее солнце или ветры, высушат ее.

      Мужчины, в такое время ездят верхом, а кому надобно проехать в коляске, то не пара, а четверка лошадей везут ничем не нагруженный экипаж. Бедняки, из опасенья лишится сапог в грязи, подвязывают к голенище, выше колен. Грязь бывает до того густа и клейка, что лошадь едва идет. Колеса телеги, в таком случае, принимают вид больших груд грязи. На многих улицах вы увидите торчащие повозки.

      Короче сказать: все улицы, особенно продольные, принимают вид, как бы одного озера, редко где пересекаемого насыпом, или самою незначительною возвышенностью. Подобная грязь бывает, почти каждый год, начиная с октября до апреля. Все это зависит от того, что город населен на низменном месте.

      Запорожцы, обитатели раздольных степей, будучи сами народ здоровый, не заботились о местности здоровой, а обратили внимания на то, что город самою природой защищается от нападения горцев. При таком положении города всякий может судить, какое здоровье, имеют жители там, где вечная сырость, а здоровому ветру закрыт вход с улицы. При этом, начиная с июля до самой зимы, жители подвергаются лихорадке, принявшей здесь название корчия, по свойству корчить. Были времена, что в целом семействе, самым многочисленным, не находилось ни одного, кто был бы, свободен, от этой обладательницы края. От этого здесь народ хил, и вы не встретите ни одного лица, совершенно здорового, а все видишь желтые тощие физиономии...

      Горячка, глазная болезнь, рожа, кашель, охриплость и т. п. На шум в ушах редкие из жителей не пожалуются. Всякий, кто бы не приехал сюда, из внутри России, должен заплатить дань лихорадке...

      Человеку более всего надобно позаботиться о собственном здоровье. Эта истина не подлежит никакому сомнению. Но тот преимущественно понимает ее, чье здоровье потерянно. Для того, кто со слабым здоровьем, жизнь Екатеринодарская есть ряд болезней.

      3. Образованность
      Образование стоит на низкой ступени. Мало людей, учившихся гденибудь и чему-нибудь. Окончивших курс в университете не более трех человек. Когда существовала Екатеринодарская гимназия, то не многие учащиеся доходили до пятого класса. От такого невнимания черноморцев к образованию, гимназия закрылась в 1830 году. Да и что оставалось делать правительству, кроме закрытия, когда во всей гимназии было не более 3-х человек. Наставники оставались без занятий. Пока был директором умный и трудолюбивый муж, протоиерей Российский, до тех пор они находились в цветущем состоянии, он умел и старался приучить черноморцев к образованию детей. Со смертью его в 1825 году угасли и желания искать просвещения.

      Молодые люди, из общения с умными людьми и занятиях при них письменными делами, получают некоторое начальное образование в штабах командующих войсками на Кавказе, и корпусом в Тифлисе. Оттуда они возвращались, умея с кем-нибудь правильно говорить, и посредственно составлять бумаги. Черноморский народ чрезвычайно переимчивый...

      В смысле: в бумагах не доискивайтесь грамматики, а тем более логики. Вы можете прочитать бумаги, и содержание ее вам останется неизвестно. При такой безграмотности царствует удивительная беспечность... Недостаток образования, он заметен и в литературном отношении. Чтением книг не многие из чиновников занимаются. Мало получают журналов, на весь город их выписали не более 5 человек...

      В домах аристократов редко заходит речь о литературе, о сочинениях того или иного писателя. Библиотеки, даже посредственной, нет ни у кого из черноморцев. Об открытии публичной библиотеки никому и мысль не приходит. Впрочем, как могло просвещение распространить свои корни глубоко, когда черноморцы только начали говорить по-русски.

      Сколько благороден этот образ, столько противоположен уму обычай строить на возвышенностях в церквах перегородки для чиновников? Когда христиане пришли в храм на молитвы, то не все ли здесь равны — свободен ли кто, или раб? Не одного ли Отца небесного имеем все? Не от одной ли чаши пьем? К чему же возвышаться тем, куда всякий должен приходить с сокрушенным сердцем и умиленною душою? Царь Давид, при всем своем величии, скидал порфиру и весон, когда становился на молитву, посыпал голову пеплом. Устройством таких перил обнаруживался в чиновниках эгоизм, презрение ко всему стоящему ниже их. Не дадут бедняку забыться хоть в храме, что он увидел стоящих его человечество...

      Они здесь гордо ведут разговоры, разговаривают так громко, нередко заглушая само чтение...

      Обнаруживая свое преимущество перед чернью, они оказывают небрежие самой святыне...

      Сердце бедняка при этом содрогнется, он пришел помолится, но ему препятствуют. Дома заботы, а здесь невежество чиновников полагает преграду к теплой молитве.

      К числу обычаев принадлежат стремление строить все не на улицу, а в углублении двора. Это делается из опасения черкесов и для сохранения от брызгов грязи. Так строя жилище (мазанки) не по длине, а поперек, чем обнару>кивается склонность прятаться, жить уединенно...

      Едва только смеркнется, как у всех ставни уже закрыты, начинается безмолвие, через пол часа город делается гробом. Нигде не увидишь огня, нигде не услышишь вечерние песни казака. Сами русские — мастеровые, которые проживают в других городах. Вечернею зарю не встречают веселыми песнями, тут молчат, не смея нарушить безмолвие. Только лай собак, которыми жители богаты, напоминают, что здесь живут люди. Исходя все улицы, вы никого не встретите, все жители, куда-то денутся. От такой прогулки и вам станет грустно, вам легко придет в голову мысль, что только вы одни населяете земной шар. И поэтому вольно будете наслаждаться вечером: таким возвратитесь домой и велите затворить ставни.

      ...По улице летом стоит пыль, а тротуары так узки, что одному человеку только пройти да при встрече посторониться. Мест для общественных гуляний нет, да и едва ли когда-нибудь будут, при не заботливости об этом.

      Нет общественных удовольствий, нет движения в жизни Екатеринодара. Жизнь в застое. То болезненность, то грязь, то однообразие сословий тому причиною. Будучи одного сословия, один пред другим гордиться. Пестрота сословий составила бы красивый контраст, подобный приятному разнообразию цветов, в одном цветник е растущем...

      Общественные благородные собрания редко когда обходятся без сплетней. Городок небольшой. Дамы все между собой знакомы. У них только и дело, что, собравшись, заниматься сплетнями. Нет сомнений, в том числе исчисленных подсчетов, есть похвальные, но есть и достойные отрицания.

      4. Промышленность

      А бедный пруд год от году все плох,
      Заволочен весь тиной глубокой.

      Народ вообще беден. Чиновники обогащаются за счет казаков, употребляя их в свои работы...

      Более семи чиновников прежних времен оставили своим потомкам табуны лошадей, стада овец и рогатого скота, немало денег. Не оборотами промышленности все то приобретено, а жадностью и работой рук казачьих. Занимаются торговлею иногородние. Казакам досталось в удел торговать мелочными товарами: железом, лопатами, мелом и т.п. Не будь здесь регулярных войск, тот же малороссийский язык и те же старинные нравы оставались бы доселе, были бы неприкосновенными.

      Занимаются чтением из числа дам самое ограниченное число. Какие из них читают, их заметно с первого слова. Многие из состоятельных отдают дочерей в Керченский институт. В настоящее время обратим особое внимание на воспитание девиц. В самом же Екатеринодаре совершенно нет средств к воспитанию женского пола.

      Что касается детей пола мужского, то до сего существует окружное училище, к которому в 1842 году присоединились первые четыре класса гимназии. Но в нем мало ищущих просвещения. Не говоря уже о казаках. Недоросль-дворянин достигает 16 лет, его записывают в полк, где года через два три выпустят с эполетами. К несчастью, преподаватели читают свои предметы, не будучи в состоянии объяснить того, что надо понимать, но заставляют ученика. Черноморье — край отдаленный, притом нездоровый. И кто поедет сюда из хорошо образованных учителей? В Екатеринодаре есть такое училище, духовно-приходское. В нем обучают малолетних детей всем черноморским духовенством. На 5 священских детей, способных поступить в училище, обучается только один. Долго ждать, пока в Екатеринодаре будет много образованных людей!

      5. Обычаи

      Suum cuidre placet

      Обычаи в Екатеринодаре общие малороссам. В оба сочельника — те же кутя и взвар на сене под образами. На масленицу всласть делают вареники. Это любимое блюдо черноморца. Каждую субботу великого поста в центре, по приобщении Святых тайн, происходит объединение: тут нещадно едят сласти, и маковки, и бублики, и медяники, а сбитень льется рекой. Незнакомый с событием края подумал бы, что тут временный базар или поминки происходят.

      На другой день Святого праздника, при обхождении духовенства вокруг собора с хоругвями, офицеры носят знамена всех полков, а урядники — куренные булавы, принесенные в Черноморию из Запорожья. На столике стоят запорожские литавры, блюда и соломка серебряная вместе с грамотой 1792 года. Ими Екатерина 11 даровала войска... Тут лежат грамоты Павла 1, Александра 1, и Николая 1. В грамотах сих изложено дозволение владеть землей, тут вы увидите многие вещи, перешедшие в войско из Запорожского.

      После выстрела из всех пушек, начинается колокольный призыв, радостные песни «Христос Воскрес». Пасха у великороссов делалась из сыру, а здесь они из хлеба, которые называются кулебякой.

      На пасхе всегда стоит поросенок с красным яйцом в зубах. Под пасху вы найдете несколько кусков сала, самогон и блюда казака. Освятили пасхи. Народ отобедал. В Великороссии в это время забавам нет предела. Мужчины запивают круговые, веселые песни под однострунную балалайку, удалые ударяют трепачи. Пошли шутки, полились своего рода забавы. Девицы и молодые парни составят хороводы и наиприятно проводят свое время. Здесь ничего этого нет. Девушки собираются в кучи, и тут кто их знает, о чем они разговаривают. Потом их набираются целые стаи, ходят по улицам, говорят или лучше визжат. Напрасный вечер. Эти недоросли спешат на вечерицы. Тут отыскивают они себе подруг, а девицы смышляют себе женихов.

      В Екатеринодаре существует один похвальный обычай. Это хождение за вербой в субботу, всякий берет по ветке и несет к церкви.

      Стройное мелодичное пение, а в толпе шумящее столкновение ветвей. При захождении солнца представляет вид величественный, напоминающий картину иерусалимского шествия Спасителя.





      Бардадым В.П. "Этюды о Екатеринодаре, 1992 г."-1

      Дерзость архитектуры

      Чорноморцы и на кубаньский зэмли осталыся вирни своим старожитним звычаям, вдачам и звычкам. Як и в нэзабутний Запорижзкий Сичи, в 1775 году ликвидованой царскыми войскамы, воны и у Карасунском кути, у центри вподобаной нымы площи, поставылы свою похидну Свято-Троицкую цэркву з парусыны, з иконостасом, пысаным на полотни, крипко покрылы йи дэрэвьяным чохлом и на додачу очерэтом, шоб захыстыть од литних залывных и вэсняных дощив, од январскых лютых морозив и бур. А по чотырьох сторонах площи побудувалы з колод и заготовлэного взапас очерэту 40 курэнэй для одынокых сичовыкив, яки бачилы свий поклык тилькэ в одному - у ратних дилах. Казакы вже твэрдо ришилы остатыся на кубаньскых бэрэгах. Воны сталы мриять и про стройку храму, дывлячись на якый, "душа радувалася". Уряд жертвуе тры тысячи рублэй у дорогу церковну утварь. А чи нэ построить храм камьяный, благолэпный, розсчитаный на тысячолитття? Ни, сылоньок нэ хватыть! Остановылыся на дэрэвьяному...

      У городи Херсони, на лытэйному заводи купця Струговщикова, уже одлывалыся из шистнадцяты старых турэцкых гармат и однией мортыры дэвьять звонив для храму. Найбильший , вагою 440 пудив, самый малэнькый - 21 фунт. В 1795 году их доставылы в Тамань, а видтиля на дубах (човнах) - по рики в Екатеринодар, потим на дэрэвьяных ковзанках воны булы прыволочены казакамы в крипость. Вэлыкый спивучий звон, колы його тилькэ одлылы, як видомо, слухав и хвалыв сам Александр Суворов...

      А стройка храму йшла повильно. Тилькэ в апрели 1799 года на Волги, у мистэчку Дубивка, зроблэна була для нього закупивля трьох тысяч "сосновых брусов лису", якый и був доставлэный гужом до прыстани донской станыци Качалинской, а видтиля з бильшою турботою й задэржкамы - у град Екатеринодар.

      8 октября того ж года чорноморськый уряд уклав з казакамы Войска Донского Федором Гусельщиковым и Степаном Николаевым контракт про постройку собору и звоныци. "Выстройка сей церкви, - говорылося в договори, - должна быть крестообразной, мерою с алтарем, в длину и в вышину, как пропорция по архитектуре требует". Храм мае буты построеный "самою искуснейшею топорною, пиляною й струганою прочною роботою" и закинченый ривно черэз год. Робочих людэй, по завэршенню храму, чорноморцы обовьязувалысь на своих подводах одвэзты в Кущевку. Строитэли запросылы за свою роботу 10 тысяч рублэй. Вдарылы по руках. "Сей заключенный контракт во всей его вышеописанной силе держать.., свято и нерушимо", - значилося в докумэнти. Донски казакы чесно узялыся за дило. За роботамы слидыв головный майстэр ростовский мищанын Толстоухов, потим вин одэржав за свою стараннисть од войскового начальства похвальный атэстат, и осавул Чорноморського войска Моренко, дюже вправна у строительных дилах людына.

      Черэз усиляки нэпогоджености и нэдостачу матэриалив стройка затяглася. Тилькэ через два года собор Воскрэсиння Господня, блыскаючи зализною покривлэю и хрэстамы, пиднисся над кубаньскою зэмлэю, вражаючи погляд своею вэлыччю и красою. 5 октября 1802 году вин був з вэлыкым торжеством освяченый...

      Та й ще килька лит йшлы роботы по выготовлэнню иконостаса. Сотнык Планкевич купыв у Москви вси нэобхидни для цього матэриалы, а умильцив-майстрив найшов сэрэд кубанцев. Студэнт Омелян Иванчин накрэслыв орыгинальный план иконостаса, крипостный дворовый чоловик Иван Слезнев наризав найтонши художни узоры на дэрэви, купэцкый сын Федир Федоров грунтував дошкы, а розпысував их Московского мальовнычого цеху художнык Нычипир Чеусов. Робота выйшла чудова. Та й сами дорогоцинни церковни прыкрасы склалы прэдметы стародавни, яки налэжалы колысь казацкым Свято-Троицкой церкви и Межигорскому монастырю, пры руйнуванни Запорижзкий Сичи конфисковани, а в 1798 - 1804 годах знову повэрнути чорноморцям, ихним законным хазяям.

      Бильше 70 лит красувався пид кубаньскым нэбом Воскресенский шестыглавый собор, построеный народнымы умильцямы, прывэртаючи очи своею монумэнтальнистю, гармонийнистю форм, покамест, за старистю, нэ був розибраный в 1879 году. Екатеринодарцы- мыряны зи слизьмы на очах дывылыся на почорнили дэрэвьяни шматкы, былого чудового святого храму, якый лэжав тэпэр биля ихних ниг, храму, якым пышалыся и якый одэржав у знавцив строительства выщу оцинку, яки называлы його "дерзостью архитектуры".





      "Риздвяни святкы в станыци Павливський Ейського оддилу, на Чорномории"

      Крамаренко М. (Дикарев М.А.)

      1895г.

      За тыждэнь до сьвяток люды скризь по станыци колють свынэй, шо "закыдають" у сажи ще за тры тыжни до того, рижуть гусэй, качок, курэй, ындыкив, шоб було чим розговитысь та шоб выстарчило всього на вси сьвята.

      Свынэй колють гострым ножем у самэ сэрце, и потим смалять их, запалюючи розложену звэрху и навколо солому, и пэрэвэртаючи свыню з одного боку на другый. З вэлыкых свынэй пэрэд осмалюванем обскубують щетыну. Для того роблять таки палычкы, намотують на ных щетыну и скубуть. Осмалывши кабана, облывають його водою и потим зскрэбують з його ножем смалятыну. Писля того накрывають кабана соломою, вси на його сидають, шоб одстало сало од мняса, и тоди вже знавэц дила (такых людэй в станыци чоловика зо тры та, може дви, або тры бабы) бэрэться за ковбасу та шматкив зо тры сала розпотрошить ту свыню чи кабана и поначинювать ковбасы, а сало поризать та посолыть. Сей чоловик (чи баба) скризь порядкуе, за всим прыглядае и на всих покрыкуе, и вси його слухають и вволюють його волю. Сало складають в мишки чи торбынкы и вишають на горыще до бантыны. Колы писля того диты просять сала, им одповидають: "Воно полизло на дуба!".

      Гусэй "закыдають" загодувать днив за дэсять до Риздва або "кому як завгодно", годують их просом, ячмэнэм, дэртю (молотым ячмэнэм). Рижуть гусэй як воны "жиром заплывуть", а заризавши, поспишають их зараз же обпатраты, покы нэ простыглы, бо инакше трудно будэ их скубты. Попэрэду обскубують пирря, тоди пух и на-сам-кинэц колодочкы. Писля того смалять гусэй: кладуть кажного з ных на рогач и дэржать над запалэным у пичи вэрчиком соломы, шоб высмалыть нэповысмыковани пушинкы, а дэ хто обсмалюе гусэй у синях або на двори над запалэным папэром. Обсмалывши гусэй, натэрають их высивкамы, шоб жовти булы.

      Частыну гусэй зараз же варять або пэчуть, а частыну солять и бэрэжуть надали, з дэ-якых знимають сало и тэж солять його або топлять на смалэц. Вышкваркы з вытоплэного сала або дають дитям або выкыдають гэть. З смальцем писля того пэчуть мнясо, смажать кашу, "варэнычкы", оришкы и т.д. Прыготованэ гусяче мнясо та сало выносять в холоднэ мисце: в сины, в погриб то-що. Мали диты забирають соби гусячи горлянкы, вкладають одын край горлянкы в другый и такым чином роблять соби на взирэц бублыка торохтилкы, насыпавши в ных зэрна або гороху и засушивши их, шоб нэ розходылысь. Такиж торохтилкы роблять соби и жинкы — намотувать на ных пряжу з пивныткив у клубкы. З вэлыкого гусячого та курячого пирря жинкы роблять помазкы — мазать лоем, смальцэм, та маслом сковороды, як пэчуть блынцы, шоб воны до сковороды нэ прыставалы. Гусячи крыла обризують, нэ обскубуючи: нымы змитають муку, а також пыл зо стола, зи стин то-що. Словом усякый дрибязок забэрэгаеться и утилизуеться.

      Курэй мало хто "закыда" загодовувать, та и то, нэ бильш пяты: бильш их рижуть "так, як ходыть", бэз загодовуваня.

      Пэрва кутя або багата Кутя, 24 грудня. Так звэться остатний дэнь риздвяного посту, "пылЫпивкы". Пэрэд тым днэм пороблять затого всэ, шо трэба: и птыцы понаризують, и хлиба понапикають, и иньшого наготують, а також гний з двору повывозять, в хати повымазують та попрыбирають скризь, як слид, одным словом прыготуються гаразд до сьвяток. Коло всього пораються и всэ готують про сьвята бильш одни бабы, а чоловикы мало им помагють. Як печуть хлиб, ковбасы або мажуть хату, той овси выганяють з хаты нэ тилькы чоловикив, алэ и дитэй и всих, шоб нихто им нэ мишав.

      В той дэнь вже ничого нэ роблять, тилькы пораються коло пичи: варять капусту (густый борщ з одной капусты, заправлэный пшоном), квасолю, кутю та узвар, напэчуть усякых пырижкив з квасолэю, чечевыцею, пряженою капустою, "сарачинськым пшоном" (рыжем), картоплэю то-що та и на завтра понапикають, чого трэба. Кутю варять з "сарачинського пшона", з товченой пшеныци або з товченого ячмэню. На тэ выбирають ячминь або пшеныцю по одний зэрныни, шоб нэ було сьмиття. (Так самэ выбирають и квасолю). Для узвару бэруть сушени яблока, груши, вышни, тэрэн, озюм то-що и варять у води так, шоб воны булы з юшкою, "з кваском".

      Як тилькы зваряться кутя та узвар, у хату вносять сино и розтрушують його на покути так, шоб зробыть кубэльце. В тэ самэ кубэльце и становять кутю з узварем, встромывши в ных по хрэстыку з сина, з комышу або з дэрэва. Стари люды завиряють, шо в тим сини нэодминно будуть волосынкы, шо вищують добро в господарстви. Та воно и нэ дыво, бо ним становыть кутю з узварем, на покутю садовлять хлопця або дивчину и скубуть их за чуба, "шоб чубати куры булы". Увэчери, як почнэ смэркатысь, як зийдэ вэчерова звизда, сидають вэчерять. За пэрвою чаркою згадують родычив, що далэко живуть або пэрэбувають в дороги або-що: "Згадайся лэгэнько нашим!" або "Нэхай лэгэнько згадаеться нашому Ивану! Дэ-то Господь прывэдэ йому розговиться?" Кутю з узварем залышають на зайидку. Кутю хто йисть з сытою з мэда, хто з сахарэм, а хто з узварем.

      Писля вэчери выходять на двир и стриляють з ружныц та рэвольвэрив. Одни з старых людэй выясняють, шо сей стрил е ознакою стричи сьвятых вэчерив, шо починаються з пэрвой кути и кинчаться на Ивана Хрэстытэля; а иньши — шо се е ознакою проганання кути.

      Мали диты носять до своих хрэщеных батькив та матирок вэчерю: трошкы кути з узварэм у мыски та штук зо тры пырижкив. Хрэщэныкы, прыйшовши з вэчерою, промовляють: "Здрастуйтэ! Прыслав вам батько та маты вэчерю!" — "Спасыби!" одмовляють тому хрэщэныку. Вин "бье чолом" батькови чи матэри (цепто, пидийшовши до ных, цилуе им руку), а воны частують його горилкою, выном або варэною, дають йому гостынцив чи скилькы там грошей; потим забэруть з мыски вэчерю, а натомисть кладуть туды свою узварю та кути. Тоди вже хрэщенык идэ додому. Дэяки батькы одсылають вэчерю и "матусьци" (попадьи), а вона виддячуе кажному з дитэй "сэмыгрывэнным" (20 копийкамы).

      Пид Риздво лягають спать раниш, шоб бабам був час гаразд выпочить, бо завтра им трэба будэ завчасу упоратысь коло пичи, шоб встыгты до церквы. Як хто так варыть вси стравы и пэче птыцю з вэчера, а ранком тилькы розогривае всэ.

      Риздво, 25 грудня. На Риздво жинкы, мовляв, устають рано, шоб свого часу "упоратысь", а чоловикы — як почнуть звоныть до церквы, куды идуть вси, кыдаючи дома тилькы старых та малых. Бабы зодягаються бильше в кожухы, свыткы, пальта, а служили козакы в свои парадни кармазынови чекмэни та нови мундиры звэрху и повыставляють уси свои "заслугы" (мэдали та хрэсты), срибни "газыри" (набои) и срибну зброю (ниж та шаблюку); черэз ливэ плэче высыть срибна пэрэвись (тисьма) з кытыцею на спыни; на голови в кажного козака смушева шапка з червоным вэрхом (папаха), "нагагошена" на потылыцю, и тилькы одни урядныкы на яку хвылыну насовують шапку на лоб, шоб люды бачилы на вэрху урядныцькый хрэст з срибного галуна.

      В таком убранни Чорноморэц выступае и поводыться з пыхою, и кажного "инородця" (нэ козака) личить якоюсь ныжчою истотою.

      Разом и з церковным дзвоном мали хлопцы починають ходыть по хатам и "Хрыста славыть" (спивать церковный тропарь: "Рождэство Твое, Хрыстэ Боже наш"). Колысь хлопцы проказувалы вирши, вивчени од батькив та дидив; тилькы тэпэр шось уже нэ чуты, шоб дэ вирши казано, — мабудь позабувалы. Поздоровляють хлопцы з празныком хазяив, як и вси: "Будтэ здорови з празныком, з Рождэством Хрыстовым!" Им дають пряныкы та копийкы. Хрыстославныкы звычайно ходять табунцямы, чоловика по два и по пьять. Якшо тых гуртив бувае багато, нагородять тилькы пэрвых хлопцив та другых, а дали вже замыкають двэри, и никого бильш нэ пускають.

      Прыйшовши з церкви, одын одного поздоровляють з празныком: "Здрастуйтэ! З празныком, з Рождеством Хрыстовым!" и поцилуються.

      Ним обидать, кадять у хати ладаном, як и в кажен иньший празнык и в иньшу нэдилю. Для сего у кажний хати е такый глыняный глэчичок з дирочкамы и дэржачком ("кадильныци"), а коло божныци мишечок з ладаном. Кадыть в симэйстви хазяин чи хазяйка, а бильше, як симья вэлыка, так бабка стара.

      Сидають розговлятыся зараз, як прыйдуть з церкви, и обида вкупи нэ тилькы вся своя симья, та й разом "роботнык та роботныця" (наймыт з наймычкою), яки звычайно обидають може и наризно. Пэрэд сиданням за стил хто-нэбудь читае молытву: "Отче наш" (хоч и нэ скризь се роблять), а писля молытвы промовля: "Господы благословы розговыться!"

      Тоди вже починають пыть горилку, згадуючи своих нэпрысутных родычив и йисты, шо наготовлэно. Попэрэду йидять тэ, шо лышилось од учорашньой вэчери: пырижкы, кутю, то-що, а потим уже починають йисты скоромни стравы: борщ и локшину, а дали солоныну, пэченэ порося, пэчену гуску або качку, ковбасы, свынячий кэньдюх або ковбык, выкинчуючи обид молошною кашою и нэлдминною заидкою — узварэм. Дэ-хто зоставляе на кинэц обиду и кутю.

      За обидом, як трапыться куряча або гусяча "дужка" (кисточка на кшталт дужки) , диты, а иноди и стари ворожать, хто довше пэрэживэ на свити. Для сього бэруть "дужку" за "нижкы" мэзынцями и розламують йи на-двое: кому прыпадэ "головка дужки", той и будэ довше житы на свити. Часом куряча "дужка" нэ розламуеться , а мали диты укупи з "кобылкою" (грудною кисткою) бэруть йи соби на играшкы. "Дужка" становыться на "кобылку", шо тягають по столу або по пичи, прычипывши до "голобэнь" (тонэнькых видросткив кобылки) нытку. З круглых мозковых гусячих кисток роблять пыщикы та гуркала. Шоб зробыть гуркало, трэба провэрнуть в кистци дырку, и в нэй протягнуть тонку поворозку або нытку з сученой вовны. Колы се зроблэно, поворозкою починають махать вид сэбэ, шоб вона накручувалась од сэрэдыны до краив, и як досыть накрутыться, починають мытусь вытягувать йи та знов попускать, и вона пидчас вытягування "гурчить", выдае особлывый звук.

      Писля-обид стари лягають спать, а молоди йдуть куды-нэбудь гулять. Гуляють бильше на ричци, на льоду. Сюды збираються хлопцы з дивчатами, вэлыки и малэньки, а як колы-то сюды надходятьи молодыци з чоловиками або и стари бабы, як повысыпляються писля-обид. Тут гуляють у тэ, шо кому до вподобы. Одни гуляють у свынки, ганяють йи по льоду, иньши в цурки, трэти так ганяють крыжинки по льоду — одын одному нэ дае, одын одному пэрэшкоджае.

      Дивчата бильш сковзаються. Для того "высковзають" ногами "слызьку-слызьку" та довгу сковзалку, сажнив у тры або чотыри, та тоди, розигнавшись, и сковзаються. Дэяки дивчата пид час сковзання прысидають, а хлопцы крычать на ных: "Гляды, Параско (чи Явдохо), роздэрэсься!" За такым жартом слидуе спильный рэгит. Як колы то й хлопцы прыстають до дивчати сковзаються з ными; а бильше бувае так, шо смиються тилькы над дивчатами, пидставляють им ногы або кыдають на сковзалку комышинки, шоб яка-нэбудь дивчина, посковзнувшись, "гэпнула" об льод.

      Катаються на малэнькых саночках по льоду: одын сядэ, а двое або трое вэзуть, а тоди пэрэминюються по черзи: той, шо виз, сидае, а шо сыдив, бэрэться вэзты.

      Як сниг е на льоду, то бьються "снижкамы", подилывшись на два супротылэжных табора.

      Есть так, шо хлопцы боряться помиж собою, а як колы то и з дивчатамы. Раз такым робом, як почалы хлопцы боротыся з дивчатамы, вышукалась така дивчина, шо якый парубок надийдэ до нэй, то вона його "так и брякнэ об лид". Та на сылу вже найшовся такый, шо як ударыв йи черэз голову об лид, то вона зовсим зомлила — водою одлывалы йи. Та й, помымо того всього, сю "бидову дивку" вси хвалылы "за хвабрость" (за хоробристь), завдаючи сорому тым парубкам, шо вона об лид была.

      Катаються по льоду на коныках, в кого воны е, бильш на одному, а то и на двох. Коныкы роблять хлопцы бильше самы: повыстругують з дэрэва колодочкы, а пид нызом прыроблять дротынкы з товстого дроту, а тоди и катаються; тилькы на такых саморобных коныках дуже нэгарно кататыся, бо часто падають на ных. Замисть дроту часом "пидкыдають спынкы" од кис, а частийш роблять "канькы" з дужкы, шо од вэдра. Есть хлопцы — збираються з гришмы и просять ковалив робыть зализни коныкы: на такых коныках дуже гарно кататысь, и як хто добрэ вмие, то на ных николы нэ падають.

      Иноди хлопята катаються на льодныках; поставыть одну ногу на льодныку, а другою посовуеться.

      Выгадують хлопцы ще такэ катання. Визьмэ з дому зализну ключку, шо нэю сино смичуть (а вона на кинци гостра), оббэрэ на льоду вэлыченьку крыжинку и, постэлывши на нэй яку-нэбудь одэжину, сида на нэй та гостряком ключки цюкае об льод ззади, а крыжинка и йидэ. Есть таки шо дуже гарно катаються на сих крыжинках и так швыдко, шо и киньмы нэ доженэш.

      Як колы то збэруться до купы двое або трое хлопцив, оббэруть крыжинку побильше, посидають вси на нэй та, цюкаючи гуртом ключкамы, и йидуть на ний. Часом розигнана крыжинка бижить так швыдко, шо, нахопывшись на яку-нэбудь пэрэпону, розломыться на двое або на трое, а хлопцы розйидуться в рижни стороны, або-ж попадають, смиючись з такой прыгоды.

      Молодцы, чоловикы та стари бабы сидять дэ-нэбудь на крыжинках, дывляться, як молодиж гуляе, та лускають насиння.

      На святкы попэрэду робылы качели, тилькы на ных мало хто качався, бо бильше йдуть на лид. Черэз тэ тэпэр качель покынулы робыть, бо мало з ных корысти. Качели робляться на два кшталты: рэли и крутилка.

      Шоб зробыть рэли укопують у зэмлю рядом по тры товстых и довгых коляк и в гори, стулывши их до купы трэножныками, звязують. На си трэножныкы кладэться сволок ("князьок"), на його надиваеться посэрэдыни, нэдалэко одна от одной, дви "каблучкы" або два колэсных обиды (обод) до якых прывязуеться вдвое зложена бычова, а на ний прымощуеться нэвэлыка дощечка, така завдовшка, шоб на ний можна було систы прынаймний в двох поруч. По пид сволоком вид одного трэножныка до другого идэ ще одна бычова, котрою дэржаться "каблучкы", шоб до купы нэ зсовувалысь и до трэножныкив нэ розсовувалысь.

      Колы сядуть на рэли дви дивчины або парубок з дивчиною и визьмуться за бычову ("за вэрвэчкы"), шоб нэ впасты, два чоловикы, ставши по боках, розвыхують их попэрэду рукамы, а дали бычовою, пидкыдаючи разом з пэрэду назад. Пидкыдальщикы стараються нэ выхоплюватысь одын напэрэд другого и нэ зоставатысь позаду, бо инакше "вэрвэчкы" пэрэкрутяться и можуть стыснуть сыдячих або и зовсим скынуть их до долу. Колы на рэли сидають дви дивчины, то вже нэ обийдэться дило бэз жартив з боку пидкыдальщикив-хлопцив.

      Прыладновують ще дошку на инший манир упопэрэк, и тоди вже двое выхаються навстоячкы бэз пидкыдальщикив, розвыхуючи мытусь дошку з "вэрвэчкамы" згынаннем и выпростуваннем колин. Часом миж тымы, шо стоять на краях дошки, сидають у сэрэдыну ще двое; та й се можна робыть тилькы тоди, колы зроблэно гаразд рэли, бо инакше воны можуть розвалытысь, або "вэрвэчкы" порвуться.

      Роблять рэли на майдани, бильш для заробитку, люды заможни, роблять их и дома для сэбэ, чипляючи "вэрвэчкы" в який нэбудь будивли до "пэрэводыны" або в садку до вышень, до вэрбовой гилки и т.и.

      Кругли качели або крутилку роблять тилькы на майдани. Се саморобна карусэль простийшого устрою. Для крутилки становыться стовп, шо ходыть кругом, а укупи з ным крутяться и колыскы, почеплэни до пэрэхрэстных жерток, вроблэных в стовп. Шоб нэ обвысалы колыскы, жерткы пидпыраються бантынамы, вдовбанымы в стовп; а шоб нэ хылывся ни на якый бик стовп, його пиддэржують угори, повыше жерток, зализным обручем, до якого нахрэст прыроблюються други трохы довши жерткы, шо лэжать нэпорушно на чотырьох стовпах, укопаных усторонь. Сэрэдний стовп укупи з колыскамы крутять два чоловикы, бэручись за бантыны, якымы пидпэраються знызу жерткы.

      Тры дни святок ничого нэ роблять, тилькы бабы зранку готують, шо йисты, та чоловикы пораються коло скотыны, "позаносять" скотыни сина та понапувають йи. Та й скотыни дають йисты вже писля того, як од церкви попрыходять, "шоб и скотына знала, шо тэпэр празнык, и йисты грих". Святкамы ходять по гостях одын до одного ("зазываються"), пэрэвагом до родычив, сватив та кумив; понаидаються, понапываються пьяни, та й порозиходять по домах.

      Молодиж выгадуе "всяки штукы", шоб повэсэлыть людэй та й соби погуляты. Колысь, кажуть, робылы козу и вэдмэдя и водылы их по станыци за-для смиху. Повывэртають було кожухы и повдягають по два кожухы (на рукы и на ногы рукавамы) — на того, хто хоче буты козою, з билых смушкив, а на того, шо хоче буты вэдмэдэм, — з чорных, пообшивають убраных такым робом и всэ пороблять, як слид, и тоди вже водять козу з вэдмэдэм по дворах. Коза скакала, а хазяйи за се давалы гроши.

      Одын з павливськых интэлигэнтив так одповидав мыни про козу.

      "Памятаю мэнэ, ще малого хлопця (тэпэр йому 22-й год), дуже пэрэлякала коза, шо водылы по станыци. Прыходять до нас хлопцы з той козою, дывлюсь, а вона такою страшною здалась мыни: очи здорови та червони; вона зараз до мэнэ та наставля рогы, наче заколоть мэнэ хоче. Я дуже пэрэлякався и лэпэснув од нэй в другу кимнату. Козу складалы два хлопцы: одын надивав соби на лыце мишечок повстяный, з соломы йому прыроблэни булы рижкы и борода почеплэна з смушевого клаптя; другый же мэнший хлопэц був позаду пэрвого. Обыдва воны, мабудь, дэржалы дошку, котра була чимсь покрыта, а може и ще шо. Замисто очей повыкраювано кружалкы з кармазыну, а по сэрэдыни кружалок прыпято по гудзыку. Я гаразд нэ розглядав йи, то й нэ можу вам настояще оповисты про нэй."

      В станыци Пэрэяславський Кавказьского оддилу замисть козы водять кобылу. Роблять йи так. Знайдуть дэ-нэбудь черэп з дохлой кобылы, прыроблять соломяну грыву до його и настромлять на палыцю. Тоди два хлопцы, ставши одын за одным, положать соби на плэчи два дрючкы и прыкрыють их рядныною. Спэрэду дэржиться палка з настромлэною конячою головою, а позаду прыладновуэться соломянный хвист. Попэрэд кобылы йдэ хлопэц, убранный цыганом, а по боках купцы. Миж цыганом и купцямы починаеться розмова, на взирэц ось такой:

      — Продай, братэ, кобылу!

      — Купы, панэ!

      — Шо ж тоби за нэй дать?

      — Очи з лоба!

      — Э, ни. Це дуже дорого.

      — Та вона ж у мэнэ дорогого и стое. Тут була б тоби кобыла, була б кобыла: ни сутула, ни сапата, ни горбата, животом ни пидорвата; бига всэ рыстю та вскач, а як запряжеш, то хоч плач! Та вы хоч у зубы подывыться йи, то и там побачитэ, шо я ни бришу!

      — Та вона ж дуже высока: нэ достанэш до зубив!

      — А вы ослин пидставтэ!

      Иноди цыган сидае на кобылу вэрхы и вся юрма простуе по улыци.

      Кобылу роблять нэ за-для того, шоб ходыть по дворах та збырать гроши, та й бильше за-для того, шоб полякаты кого. В цим намири засидають дэ-нэбудь у потайному мисци за рогом, або-шо, а як хто йдэ, зрываються з миста и лякають прохожого з-за рогу. Выд кобылы и нэсподиваннисть жарту справди чинять надзвычайный пэрэполох навить и тым, хто попэрэду бачив кобылу. Йи пьяни хлопцы роблять нэ тилькы святкамы, та й и у литку. Бильш полохають дивчат у стэпу, дэ пэрэживають станычныкы в жныва (в "гарман"). З за-для сего заздалэгид вкыдають в дьоготь ганчирку и залышають йи там нэ мэнш добы, шоб побильше втягла в сэбэ дьогтю; писля того ганчирку ту добрэ сушать на сонце и ниччю, прывязавши до дрючка, зпалюють йи та встромлюють в копыцю сина.

      Дивчата, бэз котрых, звычайно, "нидэ и вода нэ освятыться", збигаються "вытришкы ловыть", погавыть на такэ дыво. Покы там йдуть помиж дивчатамы рижни пэрэпыты та дывування, хлопцы нышком забигають напэрэд дивчатам, а воны впростич та "куды очи бачять".

      Раз такым же чином пьяни хлопцы в лыпни вскоклы з кобылою в попивськый двир, дэ вэчеряв хазяин з гостямы. Побачивши кобылу, вси попэрэлякувалысь, повтикалы в "горныци", покынувши вэчерю на двори. Взагали ж вожденне кобылы дуже розповсюдженнэ по Чорномории.

      Тэпэр Павливци, замисть козы з вэдмэдэм, выгадують шо-нэбудь иньше. Сего року хлопци выгадалы "машкарад". Поробылы офицэрськи та енэральськи "палэты" и всэ иньше офицэрськэ убранне та и повбыралыся. Всэ пороблэно було дуже гарно и штучно: здавалось, наче справжни енэралы та офицэры ходять по вулыцях.

      За офицэром йшлы салдаты, а за нымы пэрсиянськи попы у билий довгий одижы, у билых шапках из билымы бородамы. За попамы йшов "окрэст" (оркэстр). Вин складався з трьох бубнив, трьох "скрыбок" (скрыпок), пять сопилок, одного салдатського барабану, килькох диркуватых зализных видэр, штук сэмы зализных коробок та чавунных заслинок од пэчи и ще дэ-чого. Струмэнты си высилы на стричках, почеплэных черэз плэче.

      "Окрэст" грав бучно и гучно, а збоку йшло чоловика с пять парубкив, высвыстуючи на вэсь рот. Спилныкы "машкараду" йшлы з вэлыкою пыхою, а за нымы сунуло народу "видымо и нэвыдымо".

      По пэрвый дэнь, увэчери, починають носыть "звизду" и носять йи тры вэчеры писпиль. Йи роблять з бумагы (папэру) на шисть и на висим кутив; з обох бокив "звизды" вставлэно малюнкы про Риздво Хрыстово и для прозорносты повымазувано их лоем, а в порожню сэрэдыну постановлэно свичку, шо освичуе малюнкы. "Звизду", прыроблэну до палкы, носэ прывидця спилкы, а за ным слидкують чоловика з дэсять мэньших хлопцив.

      З "звиздою" заходять у кожну хату, вси хлопци спивають "молытвы", а той, шо дэржить "звизду", раз-у-раз крутэ йи, шоб усим выдно було малюнкы. Спивакам дають копийок по дэсять, по двадцять, а в заможных людэй навить по "цилковому" (карбованцю), бо з "звиздою" всэ ходять таки люды, шо вмиють добрэ спивать. Спивають попэрэду "Рождество твое, Христе боже наш", дали "Дива днэсь пресущественного раждаеть" и "Слава в вышних Богу", а на сам кинэц "Многая лита". Хазяив поздоровляють з святом, а хазяи пиднэсуть усим по чарци горилки и прыпросять закусыть тым, шо стоить на столи, "чим Бог послав". Для такых выпадкив у дэ-якых хазяив на риздвяни святкы стоить убраный стил днив зо тры, починаючи з ранку пэрвого дня. Закусывши, хлопци пэрэходять в иньшу хату.

      Як тилькы почнуть хлопци носыть "звизду" по дворах, разом з сим выходять колядувать попид виконню и дивчата.

      (часть)

      1.

      Колядын, колядын,

      Я у батька одын;

      Як звать, нэ пытайтэ,

      А ковбасу дайтэ

      2.

      Коляд-коляд, колядныця!

      Добра з маком паляныця,

      А писня ны така —

      Дай, дядьку, пятака!

      А (як) ны дасы пятака,

      Визьму вола за рога,

      Та повэду на пориг,

      Та изломлю йому риг;

      А кобылу за чупрыну,

      Та повэду на могылу,

      А з могылы та в кабак.

      Та продам (пропью) за пятак.

      3.

      Коляд-коляд, колядныця!

      Дайтэ, дядьку, паляныцю;

      А як дастэ ковбасу,

      То додому донису;

      А як дастэ кышку —

      Изьзим у затышку.

      4.

      .....................

      Маты казала,

      Шоб далы сала;

      Батько сварывся,

      Шоб нэ барывся.

      Алэ трапляеться так, шо "дядько" (хазяин) "нэ вдаря" (нэ вважа) на матэрын и батькив наказы, и ничого нэ дае колядныкам. Тоди воны починають глузувать з дядька-скнары:

      А в дядька — дядька

      Дядына гладка,

      (Лэжить на санях

      В червоных штанях,

      Нэ хоче встаты.

      Ковбасы даты.

      А в дядька — дядька

      Пид викном вышня —

      Напала дядыну

      Тонэнька др....ля;

      А в дядька — дядька

      Пид викном мыска:

      Дядько напывся —

      В ямку ввалывся!)

      Сыдыть дядько на стильци,

      Вбуваиться в постильци,

      А дядына мордуитьця,

      Шо в чоботы ны вбуитьця.

      (Дали будэ)






      Трушнович А.Р. "Воспоминания корниловца (1914-1934)"

      Был дождливый осенний день. Я получил повестку явиться в обязательном порядке в совет. Когда все собрались, предсовета объявил, что в помещении клуба состоится заседание совместно с комитетом бедноты и красными партизанами. Мы пошли туда вместе с предстансовета, бывшим фельдшером.

      — Да, сегодня исторический день... С сегодняшнего дня только и начинается по-настоящему строительство социализма!

      На улице стояли большие лужи, которые приходилось обходить. Было тяжело на душе. Что еще будет?

      В помещении, рассчитанном на 500 человек, собрались все члены стансовета, беднота, активисты, несколько десятков красных партизан — всего человек двести. Руководил собранием присланный из “края” коммунист, рабочий, уполномоченный по проведению коллективизации нашего района.

      Нам раздали брошюры, в которых был напечатан Устав сельскохозяйственной артели. Так назывались вначале колхозы. Там было сказано, что это переходная стадия между частной собственностью и конечной формой социалистического общества — коммуной, что крестьяне входят в артель со всем своим имуществом, которое оценивается и записывается в приход новому члену. Урожай поступает производителю после предварительных отчислений в указанных процентах: в инвалидный фонд, в неприкосновенный запас колхоза, в культфонд, в фонд обороны, на страхование и целый ряд других отчислений, в общей сложности 35%. Члены сельхозартели выбирают совет, который выделяет из своей среды правление, ведающее всеми делами. Правление имеет право исключать из артели за проступки общественного характера с последующими санкциями совета. Все члены сельхозартели делятся на бригады, возглавляемые бригадиром. Все межи уничтожаются, из всей земли создается единый массив.

      После оглашения Устава выступил присланный из Москвы в качестве председателя правления вновь образованного колхоза-гиганта “двадцатипятитысячник” — рабочий, коммунист из Донбасса. Для проведения коллективизации на посты председателей правлений партия выбрала 25 000 испытанных коммунистов, разослав их по всему СССР.

      Сначала он рассказал свою биографию, подчеркнув, что с группой демобилизованных красноармейцев трижды пытался создавать небольшие показательные коммуны на Украине и в Белоруссии, но неудачно. Потом он говорил об обязательствах колхозника. Никогда не забуду жуткого, леденящего впечатления от его слов:

      — Кого исключат из колхоза, тот нигде не сможет найти работу, потому что другой колхоз без справки о причине ухода из колхоза не примет его. И ни один завод не примет его. Торговать он не сможет, потому что частная торговля упразднена, на железной дороге его арестуют, если у него не будет командировочной справки от колхоза. Значит, судьба колхозника в руках колхоза.

      Впечатление от его речи было большое. Всем, даже “авангарду” станицы, стало ясно, в чьих руках судьба колхозника. И название колхоза-гиганта было уже предрешено в райкоме: “колхоз имени Фридриха Энгельса”.

      Народ в недоумении. “Это что за чудило?” — шепчут позади меня.

      Выступил пожилой матрос Микита, вечно больной, завсегдатай врачебных комиссий, один из множества появившихся в те годы “советских юродивых”, под видом чудаков критиковавших деятельность власти, а то и саму власть. Ему, как бывшему красному партизану, с ворохом справок от невропатологов, из которых он больше всего любил справку с диагнозом “психастения” — “псих” ни за что не отвечает — сходили с рук выступления, за которые другим пришлось бы плохо. Он спрашивает на смеси русского с украинским, бывшей в обиходе в станице:

      — Як вы казали? Генгельс? Чи Генцес? Хвердинанд? А хто вин такий?

      Председатель, снисходительно улыбаясь, в нескольких словах объясняет значение этого имени для коммуниста.

      — Я так и думав, шо це якись важный, зробивший дуже богато за совицку власть. Но нам буде дуже тяжко выговаривать то слово, бо хвамилия якась навроде германска, иностранная. Дайте нам шо-нибудь наше, там красное чи червоное, шоб народу понятно.

      Народ одобрительно смеется, многие кричат: “Правильно!” Тут с огненной речью выступает двадцатипятитысячник:

      — Стыдно советскому гражданину не знать имени человека, являющегося одним из основоположников коммунизма!.. Разве вы не видели его на картинах вместе с Карлом Марксом?.. Мы должны знать наших вождей! Странно слушать от красного партизана “дайте нам что-нибудь русское”!.. Мы нерусские, у нас нет отечества, мы являемся интернационалистами, мы являемся гражданами всемирной революции и всемирного Союза Советских Социалистических Республик! А товарищ Энгельс — один из вождей нашего Интернационала!

      Затем выступил секретарь райкома, знакомый нам по чистке. Он также отрицал отечество:

      — Вы должны быть благодарны судьбе, что она дала вам возможность стать организаторами колхозов, которые скоро покроют собою весь мир!

      Задававшиеся затем вопросы были совсем не всемирных масштабов:

      — А блины дома печь можно будет без разрешения правления?

      — А в город можно будет ездить без командировочной бумажки?

      — А курей дома можно будет держать?

      Выступил другой красный партизан:

      — Вот вы говорите, что мы будем получать по трудодням. Сколько дней проработал, столько и получай в натуре. Денег, значит, никаких?

      — Нет, конечно.

      — А доктора, хвелшера, бугалтера и другие будут получать деньгами?

      — Пока своих колхозников не выучим, должны будем им платить. Ведь не мы платили за их учение.

      — Все равно, они за наши кровные народные деньги учились, если нам трудодни, то и всем трудодни!

      — И райкомам и обкомам тоже! — подают негромко голоса из задних рядов.

      — Конечно, вы правы, это все в проекте. Но пока, временно, советская власть этого еще не предусматривает.






      Щербина Ф.А. "Есаул Слабизьон"

      Есаул Слабизьон был очень невоздержанным на язык человеком. Не прерывая потока слов, он мог произносить самые разнообразные ругательства в течение чуть ли не целого часа. Однако, в станичном правлении, со станичным атаманом и станичным судьёю Москаленко, он держал себя сдержанно и не давал воли своему языку. Однажды есаул Слабизьон по какому-то делу отправился в станичное правление. У крыльца здания во дворе стояло несколько старых казаков в обычной своей позе, опершись на «ципки» или палки. В числе их находился и судья Москаленко. Есаул, входя в правление, бросил взгляд на старых казаков и, вопреки общеказачьему обычаю, не поздоровался первым. Казаки, в силу служебной привычки, взяли ципки в правую руку и выправились по военному; один Москаленко стоял неподвижно, опершись о ципок и как бы не замечая пришедшего есаула. Но есаул заметил его и остановился, глядя на него.

      — Що це ты, Иван Степанович, — заговорил он как бы в шутку, — стоишь, наткнувшись на ципок, неначе до ципка приклейлы тэбэ?

      — Так мени удобнише, — ответил судья, не переменяя позы.

      — Иш ты!? Суддя — вэлыка цяця! — заговорил с задором есаул. — Так ты хоч бы поздоровкався з есаулом.

      — Як же я буду здоровкаться, колы я стою, а есаул до нас з улыцы иде. Це ж нэ моя черга здоровкаться, — объяснил своё поведение судья.

      — Бач! А черга тоби горла нэ заткнула? — повышенным тоном заговорил есаул.

      — Ни! Хай Бог мылуе! — ответил судья. — Просто нэзручно якось здоровкаться пэрвим. Я ж нэ з лепортом до Вас прийшов?

      — А чом бы есаулови тоби и нэ пролепортувать? — кипятился есаул.

      — Про що ж Вам лепортувать? — заговорил Москаленко. — Ваше благородие, свини у городи. Так чи що? Так и я хоч цяця, та выборна громадою, як водилось це и в Запорижжи, и нэ водиться у панив, — отрезал судья.

      — А як за таку мову есаул начальству пожалуеться, — що на це суддя, выбранный громадою, скаже? — произнёс с апломбом есаул.

      — Нехай жалуеться, — спокойно ответил судья. — Я по правди всэ розкажу. Скажу, який гарний есаул е у нас в станици, що нэ лаеться, нэ бьеться, нэ коверзу — всэ як слид, по порядку доложу.

      Есаул хорошо знал, что судья Москаленко так распишет его перед начальством, что ему придётся свои глаза и уши глубоко в карман прятать, сильно озлился и хотел было перейти на свою обычную руготню.

      — Нэвиряка! — крикнул он судье, но, взглянувши на его спокойную позу, сдержал себя.

      — Це правда, Ваше благородие, — почтительно сказал судья. — У козакив нэма вири до тих панив, яки козачи порядки, та звичайи руйнують, а я ж — козак!

      Есаул ничего не сказал, а замахавши руками и, видимо, сдерживая себя, поспешил уйти в здание правления.

      Когда же за Слабизьоном закрылась дверь, старики, смеясь, говорили своему судье: «Дэ у тэбэ, Иванэ Стэпановичу, слова оти бэруться? Нэначе як горобци литають. Одчыкрыжыв самого Слабизьона на вси бокы; ни до чого йому и причепиться». И старики по всей станице разнесли, «як балакав суддя Москаленко з есаулом Слабизьоном».






      Руденко А.В. "Про Норд-Ост"

      Два года тому довилося побувать в зымовому Гэлэнджыку. Звинок — заказ на роботу, сив на автобус, пойихав. Узымку добрэ йиздыть на курорты у порожньому автобуси. Другэ крисло автоматычно стае двухспальным, у навушныках козача дыскотэка на всю дорогу и час нэпомитно пролитае. Був звычайный зымовый ранок, дув лэгкый витэрэц з гир. Прохолодно, сухо. Выйшов на автовокзали у подножья гир, дывлюся, над горамы высять свынцэви хмарочкы. Спустывся по улыци Садовой в цэнтр, зайшов до клиента. Поробыв дила. Ось иду до скляных двэрэй на выхид и нэ пизнаю Гэлэнджыка.

      За двэрыма гул и лэтыть сниг. Стэмнило. Сниг лэтыть паралэльно зэмли, до моря, з такою швыдкистю, шо выдно тилькы били полоскы, яки мыготять выще-ныжче за склом. А шо робыть. Трэба шагать дали, чэрэз тры годыны мий послидний автобус додому, родычыв у городи в мэнэ нэма, спать на зымовому пляжи — нэ фонтан. Тяжко-важко одкрываю двэрь, витром йи сыльно прыдавыло усэрэдыну. Напиводкрыти двэри рвануло у зворотню сторону, удэржав од рывка, прыкрыв. Йты нэможлыво, усэ занэсэно снигом з однией, гирськой стороны. Витэр налитае порывамы, з паузамы миж рывкамы. Повэртаюсь спыною до витру, роблю шаг и... побиг.

      Стоять нэможлыво, витэр пидганяе, колючи снижынкы луплять по потылыци и вухам, спыну облипыло мокрым снигом. Бижу. Город порожний. Куды воны уси подилыся. Никого на улыцях нэма. Нэбо дужэ тэмнэ. На машынах, соснах, кущах и стинах багато мокрого снигу с одного боку. На улыци лэжать вэлыки гилкы дэрэв, стэкло од нэзакрытых форток, бачу повалэный постэр з рэкламою. Прыдывывсь, а людэ е, та й воны нэ на улыци, а в домах, из цикавистю дывляться на бидолаху, снижну людыну, яка бигае по смиттю и чэрэз гилкы. Добигаю до другого клиента, обтрусывся од снигу, стараюся зайты з нормальным выдом, та й народ дывыться з жалистю на фиолэтови щокы и снижный блыск куртки. Доробыв свои дила. Выхожу на улыцю Кирова, тэпэр витэр лупыть колючым снигом в лыцэ. Бигом у найблыжчый магазын, обтрусывся, жду маршрутку на автовокзал. Купыв кохвэ и валован. Вси цины процэнтив на трыдцять дорожче, ниж у Новороси. Курорт, шоб його. Транспорт ходыть, слава Богу, им усэрэдыни машын, мабудь, тэпло и сухо. Минут чэрэз двадцять пидийшла моя порожня маршрутка. Одкрыла двэрь. Пробигаю з магазына в маршрутку.

      Йиду коло автовокзалу, дывлюся, козачый рынок вэсь побытый. Забир з боку улыци Кирова завалывся, постэры повалэны, торгови нависы знэсло. Усэ завалэно якымсь шыфэром и смиттям. Оглянувся на морэ, цвит зымового моря свынцэво-фиолэтовый. Усэ в билых баранчыках од витру. На такэ морэ и дывытысь холодно. Улитку морэ клычэ до сэбэ, а взымку морэ — "чорнэ". В автобуси ще трое роботяг и торговка з вэлыкымы торбамы. Сам вокзал порожний, уси сховалыся, ни пасажырив, ни полыцаив нэ выдно. Поихав. Двирныкы автобуса чыстять од снигу нэвэлычку амбразуру на лобовому скли. Дорога облиплэна мокрым снигом, з гир стриляе гарматнымы постриламы витэр. Од кажного порыву автобус трохы зносыть убик моря. Бачу пэрэвэрнэный дальнобойщик. Шохвэр жывый-здоровый, звоныть комусь. Усюды смиття, гилкы, нэвэлыки дэрэва з вырванымы кориннямы лэжать зправа и злива. Сэрпантын. Попутныкы вэсэло фотають на мобилки ци дэрэва, дтп, обговорюють, посмихаючись, сытуацыю зи словамы: "якшо жывые дойидым". Народ попався вэсэлый, нихто нэ сумуе, ужэ постять в интэрнэти свои катаклизмы.

      В автобуси одигрився, одэжа пидсохнула, настрий пиднявся. Выжыв. Новорос стрив нас тиею же ранковою погодою. На Шесхариси сухо, лэгкий витэрэц и трохы падае сниг. Нормальна погода. Якбы и нэ було ничого такого, якбы прыснылась та прыродна аномалия, покы спав на сыдиннях автобуса.






      Руденко А.В. Атракцыон "Штурм бикэту"

      2016г.

      От вам нова фишка для турыстов — штурм бикэту.

      Трэба: полэ, розмиром з футбольнэ, дэсяток кинных и дюжыну пишых артыстов. Кинни артысты зображують абрэкив, а пиши — козакив на бикэту врэмэн Кавказькой вийны.

      Ще трэба сам бикэт: подвийный тын з зэмлэю усэрэдыни, вышка, очэрэтяный курэнь, рэпликы гарматы, крэминных карабинив та мушкэтив. Сыдиння для турыстив на краю поля, як на стадиони.

      Атракцыон почынаеться запалюванням сыгнальных вогнив на вышки, крыкамы и гыканням абрэкив. Воны скачуть коло бикэту, показуючи элэмэнты джыгитовки. Завьязуеться пэрэстрилка. От абрэкы спишуються и почынають штурм бикэту. Пэрэстрилка з обох сторин, фэхтування на тыну. Всэ ришае пушка. Пострил з нэй, усэ обкутано дымом пороху и крыкамы жаху. Атака одбыта з втратамы сторин. Абрэкы утикають, козакы бикэту вмисти з глядачамы радуються.

      А потим турысты оглядають бикэт, гармату, мушкэты. Можна дать им покататыся на конях, попробувать козацькой каши, навчыть танцювать лэзгинку, фото з воинамы.

      Знаю, шо пушка була тикы на кордони, та й це просто пуста трата и суета. Компактным розмиром и нэвэлыкымы вытратамы можна в кажному райони такый атракцыон организувать.




      Лихоносов В.И. "Наш маленький Париж"-3

      — Та це я заплющил очи и поехал до хаты, где батько с матерью свадьбу гуляли. Перед филипповскими заговеньями была та свадьба. Их посадили за стол, когда входит приятель Турукало и подает знак рукою: "На минутку!". Батько встал: "Зараз вернусь". И пришел аж на третий день. Щека разрублена, в левой ноге засела черкесская горошина, и трясла его лихорадка. "Я думал, шо скоро вернусь, не так вышло. Ну, ничего, зато две ружницы та шаблюка добра в очерети захованы". И мать моя видела своего Маная на масленную да на Велик день. Их никого уже, деточки, нема, черноморцев. Ось я ще живой. Никого нема.

      Та ще три моих друга, ну они помоложе: один в Каневской, один в Кущевской, один в Васюринской. В лагеря до Диониса внука поеду, так проведаю по дороге и их. Никого больше. Если не веришь, Василь, то сними мою люльку и носи в кармане. Никого. То кресты носили на черкесках, а теперь сами под крестами лежат.






      Кухаренко Я.Г. "Пластуни"

      1862г.

      Стари козакы-сичовыкы (покы ще нэ попэрэводылысь) було розказують так: шо в запорозцив на Днипри пихота сыдила в Сичи, а коминныкы жылы в Вэлыкому Луги, для доброй паши коням. Там воны пускалы кони в табуны. Кошовый насылав вийськового стадныка (бо тоди ще нэ звалысь табунщикамы). Вийськовый стаднык мав пирнач зализный; йому коминныкы наряжалы з сэбэ пидпасычив, котри зминялысь другымы почерэжно. Як пихоти, так и коминныкам, вильно було в мырнэ врэмня займатьця — кому рыбальством, кому пластунством, а рэмэсни козаки зоставалысь в Сичи. Пластуны стрилялы дыкый звирь, якого тоди в днипровых плавнях було доволи. Пластунамы, кажуть, звалысь за тэ, шо нэпосыдячи булы, всэ вэшталысь по плавнях и як бильше им прыходылось мисыть грязь, ниж ходыть по сухому, сырич пластать, то й прозвалысь пластунамы. Шо зробылось з Сиччю и запорозцямы — вси знають (бодай нэ згадувать). Дванадцять рокив ни Сичи ни Запорожжя нэ було. На трынадцятому Турчын пиднявся, стався розмыр; почалы выклыкать козацтво. Ось колы його впьять стало трэба! — Пишов и старый и молодый, зибралось вийсько; зробылы и кош: два рокы звалы його кошем вирных козакив. Як же посидала пихота на лоткы пид Очаковом, та зайшовши з Чорного моря, взяла сама бэз помочи вид московськой вармии, на острови Березани турэцьку крипость, то тоди и прозвано их вирным вийськом Чорноморськым. За тэ, бач, шо воны на Чорному мори з своих лоток пушкамы зъбандырувалы Турчына: нэ выробыв булыголова, здав крипость нашим з усима пушкамы, знамэнамы и всим запасом.

      В сьому розмыри, пластуны булы и в пихоти и в коминныках, алэ нэ було их выдно. Як же замырыв Турчын, Чорноморци прыйшлы на Кубань. Там на Кубани знайшлы воны таки ж плавни, як и на Днипри. Жонатых сталы обсэлять слободамы, а сирома — хто рэмисный — в Нову Сич по курэнях, а охочи до звиря — розсыпалысь по плавнях и на запорозькый гшталт добувалысь. Пры пластунах булы охочи хлопци, пры ных воны и зросталы, а вывчывшись характэрства, робылысь пластунамы. Цилу осинь и зыму, покы звирь порошковый, пластуны жилы в плавнях, а вэсною прыходылы в слободы и прыносылы свою добыч, звирячи смухы, продавалы их, куповалы порох, олыво и из одэжи шо трэба. На останню ж копийку, поводывши музык на пидпытку, инши зоставалысь до осэни на литню роботу в слободах и хуторах, а инши зараз одходылы в плавни: хто стрильцювать, а хто рыбалчыть. Плавни в Чорномории, нэ тилькы на одний Кубани, воны закрывають мало нэ половыну бэрэга Азовського моря; в ных водятця: олэни, дыки козы, дыки свыни, вовкы, лысыци, виддыхы, харсуны, а в ридкость попадаютця и бобры. Пластуны, окрим стрильбы з ружжя, ставляють всяки самоловы: капканы, ступыци, цивкы, пружины, сильця, ныткы, або тэнэта. Пластун нэ зна розкоши, нэ гаразд одижный, понэвиряетця, а пластунства нэ кыдаетця. Высоки комыши, полома, мистамы чагар, зхыщають його. Одно нэбо в плавни пластун бачыть, як глянэ вгору; по його ясных зорях, в ночи, миркуе вин соби дорогу, а як хмарно, то по витру, котрый нагынае вэрхы очерэтив высокых. У витэр, як у дэнь, так и в ночи, сама лучча охота. Як витэр подыхае, зашелэстыть комыш, пластун идэ ходом смило, а як витэр оддыхае, то вин стоя наслухае. Отак идучи наткнэтця блызько на звиряку. Пид витэр пластунськый выстрил нэ полоха звиря; бо пластун идэ протыв витру, то витэр од його и луну зносыть за собою. Колы ж витру нэ бувае, то пластун пидбармовуетця ходом тией звирякы, яку вин по мисту сподиваетця знайты. У кожного звиря в плавни е свий похид, прымир: олэнь мае хид ривный; свыня прошелэстыть ходом ривным, становыться и наслухае и впьять тэж; коза — прыйшовши ривно разив два, тры, скочыть; вовк мае хид ривный, та як мэнший за олэня, то й шуму од його в комыши мэнше. Так пластуны прыминывшись, зъучають похид прочого звиря. Пидпустывши звиря блызько, пластун нэ даетця йому в знакы, шоб нэ сполохаты, а понявши яка звирына, стриля на триск и мусыть повалыты. Отож и пластун, шо, нэ бачывши звиря очыма, застрэлыть його пэвно, та ще так угадае, шоб выстрил нэ пропав; прымиры: дыкого кнура бье по лопатах, або пид вухо; нэ повалэный на мисти кнур кыдаетця на дым и своимы здоровэннымы икламы порубае пластуна, як нэ вспие зхыбытысь. Убыту дыч мусыть выбандурыть, шоб нэ спортылась, и, зробывши скилько закруток на комыши, шоб писля можна було знайты, йдэ дальше. На другый, инколы на трэтий дэнь, пластун з хлопцем або з товарышем, идуть забэраты побыту дыч, якой пластун сам забрать нэ змиг. З нэзъидомого ж звиря, прымиром: вовка, харсуна и проче, дэруть одни смухы. Тым врэмям, як пластун ходыть на охоту, його хлопэць з куриня оббига розставлэни по стэжках капканы, чи ступыци, сильця; повыбэрае шо попалось, познима смухы; пэрэбаныть ловучый посуд (бо звир на закривавлэный капкан або ступыцю нэ пидэ), та знов розставыть по стэжках. Инши пластуны, чоловика по два и по тры жывуть в односумстви, в одним курэни, то отаки односумы розиходятця на охоту по сэкту в ризни стороны, шоб одын на другого нэ наткнувся. Бо трапляетця в-ридкость, шо инший нэ здэржав сэкту, та й повэрнэ в ту сторону, дэ вже ходыть одын товарыш, а як всякый пластун в плавни дэржить похид тии звирыны, пид котру бармуетця, то, обманывшись обыдва, убывае товарыша той из их, хто поспишитця попэрэду выстрэлыть.

      В плавнях бувають сухи гряды. На ных роблятця пластунськи курэни.

      Пластуны, в прыкубанськых плавнях, сталы часто натыкатьця на Черкес, котри прокрадаюця плавнямы черэз Кубань (Чорноморську гряныцю) в нашу сторону, шоб украсты корову, або вола, ато и чоловика. Як набрэдуть на шляху, або в поли, то, вставывши йому жерэбок в рот, та на бычовци и затягнуть до сэбэ в нэволю, або и порубають. От сым-то пластунам уже нэ до охоты; им охота выпада вже на чоловика, з такым же розумом, як и воны. Затым обходы пластунськи роблятця по два, ато и чатамы: одын за одным идуть нэ блызько, бо бувае, як Черкеси засядуть, то вдарывши залпом з ружжя, можуть побыть, або кынувшись раптом похапать, то и йдуть, кажу, пластуны, хотя в дэнь, хотя в ночи чатою: одын за одным ридко. Колы пэрэдний станэ, то и другый и трэтий и вси тэж, а чи прысядэ — то и вси. Як пэрэдний выслухае, так и вси. Хто кого пидстэрэже: чи пластуны впэрэд замитять черкес, то их и вэрх, а якшо черкесы, то й пластунам бида. Хиба нэ сыла тых, шо впэрэд замитять, то й пропустять сыльнищу чату, сыдячи мовчкы. Як же черкесы, то писля такого случая, або ж вэртаютця назад, або йдуть скорише на дряпаныну дальше; а як пластунська нэ-сыла, то, пропустывши черкес бьють, з потылыци. Од такой пынфы гаспыдська орда губыть рахубу, падае, дэ хто попав. Наризуватьця на черкес тэпэр нэ прыходытця, трэба умкнуть, бо пластуны сэбэ вызначылы, шо мало их, и як бы им одкрыто вдарытьця на черкес, то их ружжя нэ выстэлэнэ и всякый их выстрил будэ бэз промашкы, алэж воны дальше нэ пидуть, трэба вэрнутысь, бо од пластунськых выстрилив гряныця зтрэвожылась, то черкесам вдачи нэ будэ.

      Найлучче пластуны плюндрують черкес на их сторони. Там воны в сэбэ нэ бэрэжутця и як раз инший нарижэтця на пластуна, то й аминь йому.

      Шоб напысать вси пластунськи порядкы, то булаб цила кныжка. Може знайдутця молодци, до того охочи. Я ж, здаецця, сказав стилькы, шо выдно будэ жодному, шо то за пластуны?

      Справжний пластун загавка як лысыця, зачмыше як кабан; крыкнэ як олэнь, або як коза дыка, заспивае дыкым пивнэм, захарчыть харсуном, завые вовком, забрэше собакою. Жодэн пластун хоч одно, або двое з такых удач в соби мае. Воно бувае нужно подать, якый будэ у ных по сэкту, голос; або як розсыпавшись у плавни, нужно будэ швыдко зибратысь до купы; чи по який мови трэба подать другому гасло.

      Так як пластуны ходять от жодного кордона и жодна чата мусыть обходыть свое займыще, то у их есть по сэкту прыкмэты: або суха вэрба, або кущ чагарю, озэрце, пидкова, закрутка на комышу, або прямо комыш клячэный. Там лэжить схована прыкмэта: або цурпалочок, або шо инше; яка чата вспила дийты впэрэд, то та, знайшовши прыкмэту, пэрэклада йи на другый лад и вэртаетця. А як прыйдэ писля друга чата, то зараз и поймэ, шо товарыство з другого кордона доходыло до того мисця; пэрэложивши знов прыкмэту, вэртаютця назад другым обходом, або розсыпаютця на охоту по плавни.

      Пид засидку на стэжках кыдають протыв ночи сухого комышу, або дрибных сухых гиллячок, котри на огни засушуються впэрэд. Памятаетэ, пановэ, як пластун бье на триск звиря? Отож, накыдавши на стэжку суши, пластуны залягають, и як крадэцця черкес по тий тропи, то пид ногамы в його суш и триснэ, то отут його и пластун триснэ.

      Наши пластуны одягаютця в черкеську одэжу, и пид их бармуючысь, запускають бороды, хто хоче; на пояси рэминному носять: кинжал з ножэм, жаривныцю, чабалтас кулишныцю, видвэртку. За поясом пистоль и збоку черкеську шабэльку. На ногах онучи суконни, або портняни з шерстянымы, або прядивьянымы волокамы. Черэвыкы, або постильци, бильш свынячи навэрх шерстю, шоб нэ шамтило в трави.

      Нэ дыво пластунам буть и прудкымы и чуткымы, второпнымы и проворнымы. Зимою на холоди, а литом на комарях та з голодом. Нэ бачывши луччого, думалы, шо так на всим свити. Трапылось им буты в Севастополи, як Туркы, Франци та Брытанци дэржалы з намы розмыр. «Там, кажуть, годувалы нас добрэ, давалы горилку; нужды такой нэ прынялы, як у сэбэ на кордонах. Вик бы так служилы и додому нэ пишлы б. Нас там хвалылы, та нэ знаем за шо, бо мы прывыклы ривно тягты службу, як той вил, нэ хыбылы зъроду».




      Руденко А.В. "Про планшет"

      Ихав седни в Новорос. Сбоку сив колхознык, якый купыв тилькэ шо планшет. Дистав, включыв. Усэ английською балачкою. Палэць мынут пьять высыть над клавою. Клац. Попав на навигатор. Офнутый. На ньому карта Краснодара.

      Турыст мынут пьять-сим дывыться на планшет, потим у викно, знову на планшет, знову у викно. Горы биля дороги нэ схожи на центр Краснодара. Чэше макитру. Нэ помогло. Побачив плюс. Збильшив карту Краснодара до максымуму. Викно-горы-Краснодар. Нэ то. Палэць як спутнык НАТО высыть над клавою. Выключив планшет.

      Сыдыть мынут двадцять мовча, скушно турысту. Знову дистав планшет з хрусткого кулька з торбы. Включив. Пьять мынут палець высыть над клавою, бац, попадае на смс-кы. Ясно, шо знову брытанська балачка. Палэць знову мынут пьять высыть, чуты як хрумтять байты в черэпушци, клац, английська буква. Тут вин думае, якшо килька раз нажать, будэ руськый алфавит, цебто як на тэлэфони. Давыть дэсяток раз "джей". Палэць завыс. Удаляе. Давыть килька раз "джи". Удаляе. Высыть палэць.

      Тут пэрэгрився мозковый процэсор. Выключае планшет. Загортае його в хрусткый кульок и кыдае в торбу. Сыдыть мовча до кинця поиздки. А мэни одразу захотилося в Австралию, можна сьогодни, надовго, там тэж горы, морэ, поля кукурудзы и пидсолнуха, тикы народ трохы бильш благополушный, щаслывый, адэкватный.




      Руденко А.В. "Замиткы"

      Про гибискусы

      И пишла по Кубани мода на гибискусы, просты Господы за слово. Це таки вэлыки цвиты з высокымы стэбламы. Бувають чэрвоного, рожэвого, малынового и билого одтинкив. Ужэ на кажний улыци ростуть. Подывывся в Интэрнэти, а ци гибискусы - далэки родычи кубаньскым мальвам. Ну, от. Було врэмня, колы вси кубаночкы вырощувалы мальвы пэрэд хатою, фактычно, це був гэнэтычный цвиток краю.

      А цей гибискус прыжывся в нашим климати, добрэ зымуе, цвиты в нього ще бильше, кущ ще выще. От звидкиля и любов пэрэкочувала од мальв до гибискусив. Цвиткарям на замитку, народ хоче сажанци того цвитка, вырощуйтэ, продавайтэ, мода на нього нэ пройдэ, це наши нови мальвы. От це так.



      Чорноморськый аквариум

      Багато хто дэржав у хати аквариум з рыбкамы. Хтось знае про морськи аквариумы. А чи чулы вы про чорноморськый аквариум? Це аквариум з флорою и фауною Чорного моря. А плюсом вам идэ нуль вытрат на жывнисть. Вси прыготування нада зробыть до поиздки на морэ.

      Дэ взять морську воду? Магазынну силь розчыняем у води так, шоб було 0,18 % на литр. Тры дня води трэба, шоб збалансуватыся до жывой, оживае багато микроорганизмив, хлорка вывитрюеться и кыслород насычуе воду. Выбыраем гарный грунт, можна мармурови каминня, схожи на кораловый писок.

      Тэпэр - корча. Шукаем корч чи сухи выгнути виття дэрэва. Циль пошуку - знайты корч як у казци, з пэрэкрученымы виткамы, загадкового выду. Проблэма в тим, шо корч плавае, а нэ лэжить на грунти. Бэрэм вэлыку каструлю (выварку), залываем водою, высыпаем пачку соли и вмисти з корчем кыпьятым килька годын. Вси шкидлыви бактэрии загынуть пры кыпьятинни и корч, просочывшысь силлю, ляже на дно. Так же кыпьятым скэлю и грунт.

      Дэ взять скэлю? Трэба найты лэгкый, пластычный каминь. Чэрэпашнык-ракушнык в идэали, а можна и стару цэглу. Зубылом и пылкою робым з цэглы загадкову скэлю, можна дви-тры штукы, якшо ваш аквариум вэлыкый. Готово. Солона вода залыта, грунт, скэли, корчи розставлэни. Можна йихать одпочывать на морэ.

      Жывнисть. У прыбэрэжных водах моря повно всякой жывности. Рачкы, крабы, крэвэткы, рапаны, морськый дракончык, рыбка-зэлэнушка, вугры, багато ракушкы пид камэнямы, грэбинци, актынии. Збираем у нэвэлыкий килькости морськи рослыны прыкриплэни до каминчыкив. Жывнисть ловым сачком в послидний дэнь, збэригаем у вэлыкий пластыковий банки з крышкою (на кажному базари). Чым швыдше доставытэ посылку до вашого аквариума, тым бильше шансив у рыб и рачкив выжыть. Воду тэж залываем в аквариум, у ний маса корму (фитопланктону) для вашых новых родычей. У пэрвый год вам хватыть рачкив и крэвэток.

      Потим можна завэсты и скорпену. Йи заказують у дайвэров чи рыбаловцив. Це така колюча хыжа рыба. Якшо будэтэ пэрэсажувать губкы з морського аквариума, нэ забудьтэ додать ще силь в воду. Ваша жывнисть лэгко пэрэжывэ морську воду, а губкы в чорноморський води нэ жывуть. От вам нормальнэ цикавэ хобби, гостям на радисть и куточок жывой Кубани в городськой квартыри. Бильше отут



      Про зэрно

      Посивають на Кубани нэ тилькы зымою. Литом от станыц до Новороса тягнэться цила дорожка зэрна збоку дороги. З машины того зэрна нэ выдно, а выдно по воронах, гусях, курах, яки грэбуть гравий. Скилькы того зэрна пропало, нэвидомо никому.

      Битва на Тереке

      Важным событием для судьбы северокавказских степняков стала битва на Тереке в 1395г.

      Битва на Тереке — крупное сражение, состоявшееся 15 апреля 1395 года между войсками эмира Тимура (Тамерлана) и золотоордынской армией хана Тохтамыша. Сражение завершилось полным разгромом ордынцев. Тамерлан собрал под знамена 600 тыс. воинов, а Золотая Орда Тохтамыша 450 тыс. Сначала в битве перевес был у Тохтамыша, но личное вмешательство Тамерлана, бившегося вместе с рядовыми воинами, переломило исход сражения. Всего погибло около 600 тыс. человек.

      « Между Тереком и Курой, близ нынешнего Екатеринограда, произошло славное в восточных летописях кровопролитие. Потомки Чингисхановы сражались между собой в ужасном остервенении злобы и гибли тьмами ».— Н. М. Карамзин, «История государства Российского», том 5, глава II .

      Понятно, что алано-болгаро-касожско-славянское воинство билось на стороне Золотой Орды. После победы Тамерлан начал зачистку степных земель, разорил множество донских, касожских, болгарских поселений. Угнал в Закавказье массу пленников. Если после Куликовской битвы 1380г. Золотая Орда оправилась, Тохтамыш спалил Москву и снова обложил данью, то битва на Тереке 1395г. явилась поворотным пунктом в истории Орды, началом ее распада. Большинство северокавказских степняков-христиан, спасаясь от зачистки и исламизации, перекочевало на пограничную службу князьям Руси и Великого княжества Литовского, начиналась эпоха Запорожской Сечи и Донских казаков.



      Про статуэткы

      От вам фото статуэток на стэпну тэматыку казахстанського и украинського выду. Чого нэма такых краевых, нэ знаю. У нас история багатше сусидськой. И фигуркы запорожцив, и пластунов, и казаков у форми 30-х и 70-х годов 19 столиття, и конвойных, и атаманов, и пэрвой мыровой, и на конях, и макэты бикэтов. От добра робота бэзроботному кубаньскому художныку. И в казачых класах з фимо-глыны можна сэрии липыть. Шоб одну таку фигурку зробыть, нада талант, знання элэмэнтов этничной кубанской одэжы, обувкы, конструкцыи зброи, спробувать характэр гэроя пэрэдать. Потратыть багато сыл, поту и врэмэни. А плюсом будэ вам слава и заробиток.



      Про смартфоны

      З кажным годом смартфоны стають усэ тоньше, усэ лучче. Черэз пару год будуть 20-ядэрни и 60-мэгапиксэльни, та й нашо нам це нада. Очи наши и пальцы лышилыся як булы, пальцы мэнше и очи гострише нэ сталы, хто ж оциныть нови мэгапиксэли и нови гигабайты. А от якбы програмисты повэрнулыся лыцэм до людэй, начинылы б смарты корыснымы для життя датчикамы и софтом. В ных самэ головнэ, потужный процэсор и вэлыкый экран, уже е. Судыть сами:

      Устав ранком, дыхнув у датчик, на экрани повна розкладка здоровья, анализ крови, глюкомир, сэрце. Цю кыслу морду и нэздорову шкиру я и так у зеркали бачу, а от як довидатыся прычину? Якых натуральных витаминив зараз додать, а чого нэ нада. Зайшов у ванну, включив воду, датчиком пэрэвирыв воду. На экрани надпыс: "вода нормальна, по ГОСТу, ну, або ни". На око бачу, шо корычнева вода нэ може одповидать, а як доказать, а отут кажного ранку у всього насэлэння на экрани проблэмка.

      Иду до холодыльныка. Чого вси рэцэпты по кухнях мыру. Мае буты навпакы, забываеш у пошук остаток продуктив з холодыльныка, а програмка пыше, шо з ных можна швыдко прыготувать. Пиднис смартфон до фрукта, клыкнув и знаеш, чи есть нитраты, пэстыцыды, якый ривэнь свижости фрукты.

      Выхожу з квартыры, старый тэлэфон з датчиком на двирной глазок, хтось позвоныв-постукав, одразу фото прыйшло. Це ж добрэ. На заправки залыв бак, пиднис смартфон до бака, гоп, октановэ число заныженэ, прысадкы есть. Я по " чих-пыхам" и так це знаю, а як доказать. А отут вся дэржава на экрани бачить и знае. На пляжи до воды пидийшов, пэрэвирыв смартом, гоп, кышкова палычка, тэмпэратура +19, програмка нэ рэкомэндуе седни купатыся. На базари продавця нэ слухаем, датчиком пэрэвирылы мнясо-рыбу, одэржалы повный розклад по свижости, робым корысный для здоровья выбир. Увэчери налылы чарку, датчиком клыкнулы, гоп, и градус пэрэвирылы, и мэтыловый спырт. Це ж добрэ. Зараз половыну того алкоголю мигранты по пидвалах розлывають, лучче пидстрахуватыся.

      И от ще зручна програмка, знать, колы вам звоныть нэтвэрэзый абонэнт. По тэлэфону балакаем, а програмка пидсвичуе, шо, може, звоныть пьяный. И ще трэба програмку з баном на маты, двосторонню, и твои шоб маты прыглушала, и маты того, хто звоныть. Бувае выслухать трэба, а од слов-связок печалька. Пэрэд сном знову дыхнув у датчик, одэржав довидку по здоровью и спать.

      Про Шевченко

      Кажуть, шо булы таки шеуджены на Кавкази. Так называлы тут до 15 столиття хрыстыянськых батюшок. А Хромой Тимур вогнэм и мэчем пройшов по Кавказу, погромыв хрыстыян. От ти вольни стэпнякы розсэлылыся по Руси и Лытви, всталы на охорони стэпной гряныци. Од цих шеудженов, може, идэ рид Шевченко. У адыгов -ко означае, чий сын, из чийого роду.

      Про Нацыональный парк "Красный лис"

      Есть биля Краснодару и рички вэлыкый лис, называеться Красный лис. "Красный" балачкою значить красывый. Там пасуться олэни, козули, кабаны. Живуть еноты, шакалы, вовкы, зайцы. Хто цю красу з вас бачив — нихто.

      Тому шо тэрытория закрыта, въизд тилькы для начальства. Блатни людэ з краю по выхидных стриляють там дычыну, возять туды своих сэкрэтарок, бухають и гуляють. И всэ за крайовый бюджет. на ваши податкы все це свято. Вэртолитни площадкы, зарыблэни ставкы, асвальтна дорога черэз лис, готэль, команда егэрив. Удэнь по тэлэвизору вам розказують з сумом про крызыс, на выхидных у лиси свято життя.

      Есть у тому вэлыка нэсправэдлывисть. А шо, якбы забороныть в лиси будь-яку охоту, пияцтво и гулянкы, а зробыть з нього кубаньскый нацыональный парк. Краса в лиси нэзвычайна, дубы в килька обхватив, кызыл, орихы, ожина, грыбы. Прыручить олэнив и козуль. Можэ, колысь звири зрозумиють, шо людэ можуть нэ тикы вбывать их, а и годувать з рук, фотографуватыся з рогатымы звирюхамы. Ще можна завэсты туды вэрблюдив, якив, коз. И егэря нэ пропадуть, можуть обилэчувать, чистыть лис, охоронять од браконьера и хулигана. Кажному городському житэлю з дитьмы захочеться побуты з живою прыродою. Поробыть нормальни пиши трэкы по пэрымэтру лису, кафешкы, туалэты, автостоянку и маршрутный автобус з Катэрынодара. Це ж город-милионэр, парк будэ на самооплатности, от вам зымова фишка для турыста.

      Про балачку

      Бидна балачка, завсигда ворожа для кажной дэржавы. Оби дэржавы хотилы б бачыть вмираючу балачку, як забуту сторинку стородавньой истории. А от хрин йим. В балачки багато ще рэсурсу для розвитку. Маса кубаньскых тэкстив 19 вику, дэсяток живых крайовых виршоробов и пысакив. Плюсом йдэ вольна граматыка, пышить так, як ваша душа хоче. Хоч як Пивень А.Е., а хотить, як Радченко В.Г. чи як Варавва И.Ф. Чи можетэ пысать свойим новым стылэм, абы було цикаво. До краю прыбуло ще 40 тысяч биженцив из Украины. От вам ще багато новых грамотных балакунов. Нэ пропадэ ваш скорбный труд...

      Про сэриал "Сваты"

      Пройшов слух, шо сэриал "Сваты" закрываеться черэз вэлыки всэсвитни проблэмы. На Кубани цей сэриал став народным, куды ны зайты, скризь крутять по ящику. И чого ище нэма продовження у нас, кращой рэкламы курорту нэ можна и прэдставыть. Знять по одний сэрии в Гэлэнджику, Сочах, Анапи и т.д. Сюжет на фони красот краю: панорама прыроды, луччи фишкы курорта. Добронравов и Кравченко прэкрасно зигралы традыцыйный тып кубанця. Ну и нашо ж вытрачать курортный бюджет на дурновати рэкламни щиты?

      Про топинсолнечник

      Кубаньски сэлэкцыонэры в сэрэдыни того столиття вывэлы нову рослыну шляхом схрэщування топинамбура (зэмляной груши) з пидсолнухом — топинсолнечник. На Майкопской опытной станции ВИР Пасько Н.М. вывив сорт топинсолнечника «Восторг» (ЗМ-1-156). Клубны у цього сорту вэлыки, овальни, з гладкою повэрхнэю. Урожай бульб досягае 400 цэнтнэрив з гэктара и бильше, зэлэной масы — 600 ц/га.

      Йя рослына багатолитня, розмножуеться топинсолнечник клубнямы, як топинамбур, и дае сэмэна, як пидсолнух. Доктор биологичных наук Пустовойт Г.В. вывэла гибрыд з сэмэнамы, дуже багатымы маслом, высота гибрыда досягае 4 м. Розмножуеться клубнямы, удобрюеться гноем, выдержуе заморозкы до -15° С. . Бульбы можна оставлять в грунти на зыму и забырать навэсни. Топинсолнечник идэальный для ликувального харчування людэй, яки страждають диабэтом. Вырощуйтэ топинсолнечник, вин дае и кормови, и диетычни, и маслычни продукты.

      Про смерть

      Сегодня ночью ОНА пришла за мной. Далеко за полночь, когда кругом абсолютная тишина и весь мир заснул. Сначала чувствуешь неясную тревогу, ворочаешься, находясь в непонятном состоянии полусна. Вдруг понимаешь всеми клеточками тела — это ОНА. Покрываешься от ужаса липким потом, волосы поднимаются, а пошевелиться совсем не можешь. Она парализует тебя своим присутствием, Просто стоит рядом, тускло-блестящая, с пустыми глазницами, немая, абсолютно холодная, а ты как рыба на разделочной доске, подавлен ее могуществом и просто ждешь.

      Но есть еще кто-то, маленький, злой, зубастый. Вылезает из ниоткуда и начинает грызть тебя сбоку, отрывать кусочки твоей плоти. Похожий на карлика или крысу, ощущения от его присутствия в точности как от крысы или ядовитой змеи. Отрывает кусочки твоей плоти, ты задыхаешься, уже и не важно, во сне это или наяву. Все происходит в каком-то пограничном состоянии, ощущения реальные, но ведь ты же спишь, лежишь ничком в своей кровати. От укусов медленно, через силу, через огромное сопротивление от исходящего от НЕЕ ужаса, начинаешь шевелиться, двигаться, лезешь в какие-то щели, норы, темные коридоры.

      Просыпаешься. Мокрый и дрожащий, с бешено колотящимся сердцем и торчащими волосами. Потихоньку отходишь, глядя в темный потолок, тяжело дыша и боясь закрыть глаза. Постепенно успокаиваешься, понимаешь, что сегодня тебя пронесло, хуже уже не будет. Понимаешь, что жизнь продолжается. И можно еще что-то очень важное успеть сделать. Понимаешь, что скоро ОНА придет снова, но время на главное у тебя еще есть.

      Кубанские руны

      В 7 веке на северном Кавказе образовалась Великая Булгария. Кочевое государство воинственных степняков контролировало территорию юга России, Украины, весь северный Кавказ. Собирало дань с торговых путей. Столица находилась на Тамани, где-то в районе Фанагории. Если в племенах письменность не развивалась, то в державе письменность играет важную роль, позволяет находить общий язык разным народам, людям на далеких расстояниях, собирать и учитывать материальные ресурсы.

      Вот и в Кубанской Булгарии была своя руническая письменность. Тысячу триста лет назад кубанцы пользовались руническим алфавитом, писали на разных материалах. Могли писать кинжалом на камне, но и округленное письмо на мягких материалах тоже существовало. В Тюркском каганате использовали свои тюркские руны. На Дону во времена Хазарии были свои донские руны. Общих кубанских и тюркских рун всего десять. А кубанские с донскими совпадают на 80 процентов, но не являются производными друг из друга. Всего на сегодняшний день найдено 13 кубанских надписей и отобраны 32 алфавитных знака. Есть надписи перемешанные, доно-кубанские, видимо, позднего периода. Многие знаки удивительно похожи на кириллические буквы. Смотрите сами.

      Кызласов И.Л. Средневековая Евразия в свете новых открытий

      Кызласов И.Л. Рунические письменности евразийских степей

      Тмутараканская граффити

      На стенах Софии Киевской древние времена было оставлено сотни надписей-граффити. Ученые собрали их, систематизировали, на их основе удревнили возраст храма на сто лет и нашли новую азбуку. Но, для нас с вами интересно то, что одна из граффити оставлена древним жителем Тамани, Дедильцем-касогом. Надпись эта на древнерусском языке, автор христианин, касог. В переводе на современный: «Дедилец-касог, тмутаракан[ец писал], идя от святых. Ибо я, господи, чаю прийти к тебе на воскрешение. Ох, душа моя!» Текст литературный, русский язык, возможно, был для Дедильца родным. Среди христианских календарных имен такого нет, по-видимому, это мирское имя автора граффити. Имя Дедилец не встречается в осетинском или адыгейском языках. Зато в Ипатьевской летописи под 1175 годом упоминается боярин Дедилец. В Никоновской летописи под 1177 годом тоже упоминается боярин Дедило.

      В словаре славянских имен находим, что Дедилец сокращение от Дедослав. По начертаниям букв ученые относят надпись к XII веку. Получается, что в XII в. касоги молились Христу, говорили по-русски, умели грамотно писать. Ну, и напоследок смотрим имя Редедя. По летописи он предводитель касожского войска, был убит в схватке с князем Мстиславом. Имя Редедя тоже не встречается в осетинском и адыгейском языках. Но удивительно похоже на славянское имя. Думайте сами.

      Чхаидзе В. Н. Граффити из Софии Киевской

      Высоцкий С.А. Средневековые надписи Софии Киевской






      Руденко А.В.

      "Кубанская Булгария"

      Почему нельзя начать писать историю российской государственности, начиная с Кубанской Булгарии (632-650г.). Государство исторически доказанное, находилось на территории России, столица была на Тамани. Образовано воинственными горцами-степняками, именно так следует переводить слово "булгары". Были федератами Византийской империи, их вождь, Кубрат, возможно, принял христианство. Сохранилась даже могила Кубрата в Полтавской области. Воевали на конях, лавой, с пиками, луками и палашами. Носили чубы. Жили воинской славой. Даже письменность была своя — донско-кубанские руны. Громили соседей. Про них есть прекрасный болгарский фильм "хан Аспарух". Этот фильм должен стать частью кубановедения.

      После смерти Кубрата его сыновья разделили кочевую империю на части, одна орда ушла на Дунай, другая на Днепр, третья на Дон и Волгу. Днепровская орда составляла конное войско Киевской Руси — черных клобуков (просто черные шапки). Донская и Волжская орда поучаствовали в этногенезе донских казаков и казанских татар. Дунайская орда Аспаруха стала основой древнеболгарского царства. Часть степняков осталось в составе Хазарии под именем черных булгар Батбаяна. Военные победы Хазарии — слава черных булгар, то есть степняков, алано-булгар. Посмотрите, в городах Хазарии смешанные типы захоронений.

      После походов Святослава многие черные клобуки составили дружины русских князей, участвовали в междоусобицах. Надо понимать, что в кочевую орду принимали опытных прославленных воинов любого народа, этнический состав орды со временем менялся. При Батые кавказские степняки вошли в его войско передовыми отрядами, разведчиками, фактически имели в войске Золотой Орды функции спецназа или разведбатов. Воевали по всему миру от Германии до Китая. Начиная от Кубрата до Ермака отрабатывалась без изменений одна схема. Войско заходило на новую землю, ставило укрепленные городки, громило войска местных князьков или племен, собирало дань с населения, прикрывая народ от военных угроз и поборов соседей.

      Походы Тамерлана навсегда изменили мир Кавказа. Золотая Орда была разгромлена, на Кавказе огнем и мечом насаждался ислам. Христианская часть черных клобуков, то есть степняков-горцев ушла на Русь и Литву (ВКЛ) в качестве охранников границ, конного войска княжеств. Часть современных русских и украинцев, казаков, болгар, чувашей, балкарцев, казанских татар — потомки населения Кубанской Булгарии. Что же мешает нам начать историю российского государства именно с Тамани?





      Лихоносов В.И.

      "Наш маленький Париж"-4

      Диво дивное, сколько земли запахали когда-то предки: от самого Керченского пролива и до рубежей донских и терских! Всего тридцать тысяч удальцов с грамотой и хлебом-солью от матери-царицы Екатерины пришли сюда, и поставили они сорок куреней.

      — Она ж, царица Катерина, не дура была, — пискливо говорил казак станицы Васюринской, державший вожжи, — Знала, куда народ затыкать, шоб граница была невредима. Не все ж ночи засыпала под рукой Потемкина, она ж хозяйкой была...

      — Я так думаю иной раз, — вступал казак Кущевской станицы, — не иначе и наш Антон Головатый или Чепига заночевали с ней разок-другой...

      — А то шо ж! То б послала она к его столу десерт! Он казак казак, а заплакал.

      — Может, и досе в царской хате бегает какой-нибудь головатенький и не знает, на какой перине лежали его деды — решался поглумиться над историческими лицами третий, самый насмешливый из них, казак станицы Кущевской, моложе обоих на пять месяцев.

      — За то тебе и крест не дали, шо так брешешь.

      — Не-е, — опять перевел разговор всерьез васюринский, — Она не дура была. Обхитрила запорожцев.

      — Землю дала, чего ж? Слава богу! Три ковша золотых червонцев высыпала Головатому. Головатый как царь Соломон уехал. Это он ее перехитрил. Стал на колени: "Повинен, мамо, перед тобою, как перед матерью божией. Ты, мамо, отделяешь сына, даешь хлеб-соль и грамоту. Дай же, мамо, ще грошей!". Она и высыпала ему три ковша червонцев. Давайте и мы Бабыча обдурим, нехай нам бычка за хвост выводит.

      — Та хоть бы.

      — А ты, — спрашивал каневской казак, — чи был тоже у Катерины, шо все знаешь?

      — Та деды ж наши имели память не такую, как у тебя. Ты и атамана Бабыча путаешь.

      — Мне с ним жить, чи шо? Я в Екатеринодар первый раз еду. В Персии был, на Шипке был, а Екатеринодара не видел. Атаманы! Какие теперь атаманы? Зеркалов понаставили и любуются. Наш станичный атаман, пока осетрового балыка не запхнет в рот с картошкой, хлебного кваса с содой не выпьет, его в правлении не жди. Ни к черту атаманы пошли. Як шо для вас будет добрый — начальству плохой.

      — А кто у вас атаман?

      — Тю-у! У него и голос не казачий, с писком, как у тебя, — Каневской толкнул локтем васюринского: — И шея с аршин. Послали тебя к Бабычу — это точно нам бычка не выпишут, если первый заговоришь. Войдешь в кабинет, Бабыч оглядит тебя вокруг и подумает: шо це за страшилище передо мною, мощи одни? А колы мощи писку подпустят, то Бабыч скажет: неужели перевелись казаки? Кого командировали? И выпроводит нас троих. Нема атаманов. Сидят по кабинетам при открытом портрете государя. Та шоб у них задницы поотсохли. Под цинковыми крышами живут. А первый кошевой атаман Чепига в такой хатеночке спал, такое окошечко, шо курица станет и закроет свет. Чепигу в гроб положили с одним поясом, а за ним уже клали атаманов в генеральских мундирах.





      Лихоносов В.И.

      "Наш маленький Париж"-5

      Над Крепостной площадью возносился памятник Екатерине II с ажурным забором вокруг, полосатой будочкой с чахлыми еще деревцами. Казаки задрали головы, обсмотрели все стати царицы, поснимали свои шапки. До такой власти разве доберешься? — говорил их вид. Угрозой и внушением сирым и непокорным стоит с тонким длинным крестом в руке навеки уверенная царица, и — господи спаси! — вокруг ее платья в свой рост отлиты были мастерами родные запорожцы: кошевые атаманы, бандурист, поводырь с сумкой за плечами и с палкой и прочие, такие ж простые, как они, теперешние казаки.

      — Чоботы хорошие, не рваные... — сказал васюринский.

      — Слава богу, шо мы казаки, — добавил кущевской.

      — Ну, а теперь куда ж пойдем своими ногами? — спросил каневской и оглянулся, словно ждал подсказки. — В церкву?

      — Я больше не могу жить на пище святого Антония, — сказал васюринский. — Пора уже, хлопцы, за копейку гусачка взять; слыхал я, тут трактир Баграта дешевый. С музыкой.

      23 августа, на день усекновения головы Иоанна Крестителя, пучеглазого Баграта привлекали к ответственности за допущение игры в бильярде. Но он был все тот же.

      — Гусачок бараний? Шашлык по-карски? Шустовский коньяк?

      Казаки молча двинули плечами, присели.

      — А шо за напиток — шустовский?

      — Сказок мир мне был неведом, и узнал его я — как? Очень просто! За обедом пил я шустовский коньяк!

      — Вареников!

      — Кто у Баграта кушает вареники? Гусачок, к чертовой матери. Нужен милый барышня — просим оплатить, можим провести время по-семейному.

      — А зачем рюмочки? — ткнул пальцем каневской. — Рюмочками цедить до самой ночи. А нам ехать. Стаканы.

      — Бу-ди-ит!

      — Тот не казак, — похвалился васюринский, — кто горилки не пьет, тютюн не курит и чужих баб не щупает.

      — Все любят милый барышня, — сказал Баграт и ушел.

      — Родился малюсенький, хоть в кармане носи, а туда же: "милый барышня". Распрягаемся, хлопцы.

      — Ой, и выдаст нам общество волчий билет. И надо было нашим прадедам выгребать харчи аж в Тамани. Тут бы возле Баграта и начали высадку. Мы б и Бабыча застали, и с бычком были. Не зря моя бабка ругалась: "Порохня с вас сыплется, как сажа в печке, а их ходоками до наказного атамана выбрали! Та вы, стары барбосы, с ним балакать толком не сможете. Выборные ваши дурные, як овцы. Бородами трясти перед генералом? Моложе нема?"

      — Хватит скребти редьку, — приказал каневской. — Не закусил, а уже плачешь.

      — Напишем ему, — сказал кущевской, — як запорожцы турецкому султану: "Числа незнаемо, бо календаря нема; месяц у небе, год у князя, а день такой у нас, як у вас, за що поцелуй в ... нас!" Хи-хи...

      — Не будем мы казаками, если не поймаем Бабыча в цей проклятой Тамани. Харчей хватит, выпьем, за номера заплатим и погоним. Знай васюринских! И добра выдумка ця горилка, особенно в дороге... А шо б вы, хлопцы, сказали, если я на памятнике заместо Катерины стал?

      — Во такие васюринцы, матери их хрен. Недаром про вас рассказывают, шо вы церковь огурцом подпирали.

      — Та мы не каневские. Они вместо матки навозного жука в колоду подсадили.

      — Нехай тебе за такую кляузу самая здоровая жаба в рот вскочит!

      — Слава богу, шо мы казаки. А перепутают, как тимашевские, цыгана с архиреем, — ну шо ж.

      Выпили хорошо.

      — Не забрехаться бы нам... — гадал каневской. — А где наши кони? Где наши номера? Як воны называются?

      Никто не помнил, как называется подворье и на какой улице. А было уж темно.

      — Ехали утром на солнце, — гадал васюринский. — А в Екатеринодаре солнце всходит, где у нас заходит. Оце теперь будем мотаться по городу, як блохи в штанах. Стыдно и людей спытать. Подумает человек, шо мы над ним посмеяться, ще и по рылу заедет. Оце заварили каши!

      — А чего же ты не поинтересовался? Оце обмыли горе!

      Но с помощью извозчика они нашли свое подворье, поснимали чеботы и полегли спать.



      пэрэпыска Кухаренка Я.Г. з Т.Г. Шевченко

      Братэ! куринный товарышу, Тарасе Грыгоровычу! Дэ ты в Бога взявся? Год цилый, як я прошу пысьмэнно своих Черныкив, шоб далы мэни про тэбэ звистку: дэ ты дився, або дэ живэш? Алэ хоть бы одно слово об тоби од их получив. Тэпэр бачу, шо ты живый и шо в Питери обритаешся. Спасыби тоби, братэ ридный! шо згадав еси мэнэ. Скажи мэни про сэбэ трохы бильше: як ты тэпэр живэш и пры чому?

      Чи вы вже зьиздылы з Бориспольцем на билому коню в дрижках до чужозэмцив? А я миж тым порадую Харкивську громаду: шо ты охляп, нэзанузданою бидою прыихав з того свита в Питер.

      Шо ты, братэ, думаеш, з «Побытом» — напыши мэни по правди, а я нэ тилько «Побыт», готов и душу свою послать до тэбэ. Ждучи од тэбэ пысьма, на дозвилли напышу ще.

      Поклонысь вид мэнэ панам: Тихорському, Ельканови и Гулакови.

      Напыши, дэ Тихорського хватэр, може, прыйдэться пыснуты и йому колы-нэбудь.

      Прощай, братэ! Смашно цилую тэбэ. Твий покы свит-сонця

      Яцько Кухаренко.

      2 ноября

      1844,

      с. Умань.

      Пышить до мэнэ:

      в с. Щербиновскую

      Войска Черноморского.


      (добавляйте на kubanofan@gmail.com)
    головнакуб-русрус-кубкуб-адыгкуб-армчастушкыкубанцыкубанцы-2кубанцы-3кубанцы-4гуморгумор-2гумор-3гумор-4гумор-5прымовкыпрымовкы-2прымовкы-3прымовкы-4прымовкы-5тостыдумкыкинотравныкдобри сайтытэксты писэньграматыкакухняцикаво-1цикаво-2слэнгспорткоротэнькоукраинизмыстаровынапобрэхэнькыВоронович Н.В.Щербина Ф.А.гэографияпогоныскороговоркыпрыкмэтыдаты - колядкына мобилкуфутболкитэкстызброяпрынцыпыстыхыФилимонов А. П.флора-фаунамультыимэналыстызакачкыказкыигрыдобри сайты-2Трушнович А.Р.сэнрюМова В.С.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Первенцев А. А.Короленко П.П.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Жарко Я.В.Дикарев М.А.