КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • стихи
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • книги
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Короленко П.П.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Руденко А.В.
  • Тексты

    У Пивня А.Е. есть много переводов Шевченко Т.Г. и Гоголя Н.В. на балачку в русской орфографии. Давайте попробуем и мы.
    • Первенцев А.А. «Кочубей»-3
    • Радченко В.Г. «Казачьи байки деда Игната»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-2
    • Знаменский А.Д. «Хлебный год»-1
    • Илья Стогоff «Русская книга»-1
    • Шишов А.В. «100 великих казаков»-1
    • Знаменский А.Д. «Завещанная река»-2
    • Плиев И. А. Разгром «армии мстителей»-1
    • Плиев И. А. Разгром «армии мстителей»-2
    • Аркадий Первенцев. «Кочубей»-1
    • Аркадий Первенцев. «Кочубей»-2
    • Щербина Ф.А. Фелицын Е.Д. «Кубанское казачество и его атаманы»-2
    • Плиев И. А. Под гвардейским знаменем
    • Подвиг под Кущевской
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-1
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-2
    • Исаак Бабель «Конармия»-1
    • Исаак Бабель «Конармия»-2
    • Гоголь Н.В. «Тарас Бульба»-1
    • Гоголь Н.В. «Пропавшая грамота»-1
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-3
    • Казаки в Австралии
    • Серафимович Александр «Железный поток»-1
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-1
    • Знаменский А.Д. «Завещанная река»-1
    • Абаза К.К. «Уряднык Переверзев»
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»
    • Кухаренко Я.Г. «Вороный кинь»
    • Поротников В.П. «Князь Святослав. «Иду на вы!»»-1
    • Поротников В.П. «Князь Святослав. «Иду на вы!»»-2
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-2
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-2
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-3
    • Илья Стогоff «Русская книга»-2
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-3
    • Покрышкин А.И. «Небо войны»-1
    • Пивень А.Е. «Козак задом ходыть»
    • Пивень А.Е. «Хытра розмова»
    • Пивень А.Е. «Козаки в лагэрях»
    • Пивень А.Е. «Як горилку добрэ пыть, нэ дыво й лоб набыть»
    • Ясинский Игорь «Вампачка»
    • Лях А.П. «Дидовы побрэхэньки»
    • Берлизов А.Е. «Копыто замисть клынка»
    • Лях А.П. «Кум спэчэный с салом и горилкой»
    • Гейман А.А. «В карауле»
    • Гейман А.А. «Документ»
    • Абаза К.К. «Чорноморцы пид Лэйпцыгом»
    • Щербина Ф.А. «Баба-кавалер»
    • Деникин А.И. «Очерки русской смуты»-1
    • Повседневный застольный этикет кубанских казаков
    • Золотаренко В.Ф. «Плач Василия при реке Кубани»
    • Бардадым В.П. «Этюды о Екатеринодаре, 1992 г.»-1
    • Трушнович А.Р. «Воспоминания корниловца (1914-1934)»
    • Щербина Ф.А. «Есаул Слабизьон»
    • Завгородний А.И. «Тяжоли люды»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
    • Кухаренко Я.Г. «Пластуны»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-4
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-5
    • пэрэпыска Кухаренка Я.Г. з Т.Г. Шевченко
    • П. Кучеря «Охота пуще неволи»
    • П. Кучеря «Народный трибун»
    • Е.Я. «Тыжнева»
    • П. Кучеря «Былое»
    • Гейман А.А. «Кинжал»
    • Турчанинов Б. «Путевые заметки»
    • Павло Дмитренко «Пид Вэлыкдэнь на чужини»
    • Мишаткин Н. «Выморозки»
    • И. Лаштабега «Чорна вивця о. Дьякона»
    • С. Макеев «На следствии»
    • Яков Кирпиляк (Я. М. К) «Пережитое»
    • Пивень А.Е. «Хто таки козакы?»
    • Атаман Сирко «Лыст турэцкому султану»
    • Иван Попко «Черноморские казаки...»-1.
    • Иван Попко «Черноморские казаки...»-2.
    • Федор Щербина Евгений Фелицын «Кубанское казачество...»-2
    • Толстой Л.Н. «Казаки»-1
    • Толстой Л.Н. «Казаки»-2
    • Фурманов Д.А. «На Черном Ерике»-1
    • Курганна гипотэза
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»
    • Толстой Л.Н. «Севастопольские рассказы»-1
    • Парамонов С. Я. «Откуда ты, Русь?»
    • Попов В.А. «Кубанские сказы. Сказ про завит прэдкив»
    • Иван Попко. «Черноморские казаки...»-3.
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
    • Прозоров Л.Р. «Кавказский рубеж. На границе с Тьмутараканью»
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-1
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-4





    • Первенцев А. А. «Кочубей»

      — Степу края нет, Вася. Дышал бы, дышал, пока грудь, як пузырь, вздулася б, а вот не могу. Бродит у меня в крови какая-то зараза. Гляжу на степь и выгадываю, сколько скирдов фуража можно нагатить. Квитки вижу разные: лакричник, молочай, будняк, и зло с меня выпирает, как опара с макитры. Для сена-то квитки — бурьян. Вот глядит Рой на речку и кажет: «Голубая вода, стеклянная». Ему красиво, а я кумекаю, чи будет эту стеклянную воду мой жеребец пить. Может, она соленая, як рапа, да горькая, як полынь. Забегли мы раз в дубраву. В той дубраве тополи зеленые, белявые, и торчат, як держаки хваток. Левшаков и то начал их красе удивляться. А глядит на тополя Ваня Кочубей да думает: надо выслать старшин да вырубить молодую дубраву на оружие. Держак есть, а на концу наварют ковали железо, вот и пики.






      Радченко В.Г. «Казачьи байки деда Игната»

      Как-то из Краснодара был прислан довольно большой отряд, специально предназначенный для уничтожения намозолившей очи начальству «банды Рябоконя». Возглавлявший отряд командир предложил «бандитам» сдаться «по-хорошему», и не получив ответа, не нашел ничего лучшего, как организовать в плавни особое шествие: впереди выставили детей, женщин и стариков, нахватанных в Гривенской и ближних хуторах, за ними — местного священника с иконами и хоругвями (по ним, мол, верующие казаки стрелять не будут), а позади — красноармейцы, в гуще которых на пароконке восседал сам верховода-начальник. Было объявлено, что за каждого убитого солдата расстреляют не менее 80 заложников.

      Рябоконь пропустил это «шествие» мимо своих застав и неожиданно проявился стрельбой поверх колонны. И заложники, и красноармейцы бросились врассыпную. Развернулся наутек и лихой командир. Рябоконь верхом нагнал его и крепко отстегал нагайкой за издевательство над людьми и святотатство — привлечение святых икон на неправедное, пагубное дело.

      А тут, как нарочно, разразилась сильнейшая гроза, какие даже в наших краях случаются нечасто. Из черной хмары, как из ведра, полил такой дождь, что вмиг погасил начавшуюся было свару, и ее участники, по словам деда, тут же «охолонулы и разбиглысь по своим углам»...

      Дед Игнат не забывал упомянуть, что когда Рябоконя везли через станицы, то люди снимали шапки, а то и бросали в его гарбу охапки цветов — белых дубков, расцветающих как раз по осени, и чернобрывцев с панычами, усыхающих еще летом, но в тот год почему-то красовавшихся до первых снегов...

      А еще говорят, что когда конвой приближался к Полтавской, откуда-то из тернов выскочила снежно-белая лошадь, незанузданная, с распущенной гривой и длинным хвостом. Она сделала круг вокруг печального обоза и также нежданно скрылась, как до того возникла. И сопровождавших сотника милиционеров охватил такой ужас, что они чуть было не разбежались, да только та красавица-лошадь больше не появлялась...

      — Отож вскорости его там, в тюрьми, и вбылы, хай пухом ему будэ зэмля, — говорил дед Игнат. — Всэж уважылы, расстрылялы, а нэ позорно повисылы, як тиж «кадеты» в Святом Крэсти пхнулы в пэтлю казака Ивана Кочубея, як вин, попав в плен, тэж отказався от должности в Добрармии. А вояка був умилый. И дед сокрушенно качая головой, со вздохом вспоминал, что тот же Кочубей был тоже не только умелым, но лично храбрым (на Турецком фронте трех Георгиев отхватил), но и столь же беспощадно жестоким, сам рубал не только врагов, допустим, тех же «кадетов», но по случаю и не понравившихся ему своих же начальников — красных командиров и комиссаров. Сам палил церкви, и даже сжег станицу, и может, не одну.

      — Отож его Бог, мабудь и покарав. Так шо крипки булы казаченькы и у красных и у билых, цэ надо прызнать. Отож, можэ, и мордобой був такым нэщадным и кровавым.






      Лихоносов В.И. урывок-2 из кныгы "Наш маленький Париж"
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      — Будь здоров, батько! Громада тэбэ благодарыть, и я, сывый, благодарю, шо ты прэдкив почитаеш. Люды кроють хаты кроквамы, а ты шапкы моих братив-козакив укрыв галунамы, за то тэбэ поклин до пояса. Садысь, батько, на табурэтку, вот бурка, а я буду укладывать тэбэ от козакив на дорогу харчи.
      — Добрэ, — казав Бабыч и сил.
      — Так слухай же, батько, шо я тэбэ прынис. Оцэ тэбэ пляшку горилкы за то, шо ты козак. Положить в котьму?
      — Клади.
      — А оцэ у пляшки квасок, може, дэ пид кущом умочиш сухого хлибу шматок. Класть, батько?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ, батько, шматочок сала, шоб про твою буйну и умну головушку и про нас всих пронэслась слава. И цэ положить?
      — Клади.
      — И оцэ тэбэ, батько, шматочок сыру,-у тэбэ, нашого кошового, головушка сыва. Класть?
      — Клади и цэ.
      — А ось тэбэ и хлиб, та й прыбавив б тэбэ Бог вик.
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ два яблучка от самого мэньшого Костогрызова правнучка. Класть?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ голивка часныку з кошового Войська кошевому козаку. И цэ?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ малэнькый кавунэць, шо ты, ты, добрый кошовой, молодэць. Положить?
      — Клади.
      — А оцэ...завэзуть тэбэ пьяни пароходчикы аж у Стамбул, то пэрэдай самому турэцькому султану лыста и од мэнэ, нэхай нэ думае, шо мы ругаемось гирше
      за тих запорожцив. Дать?
      — Клади. Лука, ты добрэ пулю отлываеш, я знаю.
      — А оцэ тэбэ зализну ципь-ковбасу я ж тэбэ, батько, знаю, аж до воза однэсу.
      — Та й годи! — Бабыч встав.
      — Просты нас, батько, за всэ, може, шо нэ так?
      — Спасыбо тэбэ и Войську за цэ всэ! — казал Бабыч и поцилував Костогрыза.
      Лука узяв торбу з харчамы, потужився для смиху и понис за гэнэралом до пароходу...






      Илья Стогоff "Русская книга"
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Поруч из монголамы князи жилы вже пошти два дэсятылиття. Воны прэкрасно бачилы: Батый обьеднав Стэп, установыв у своих володиннях добрый мыр и процвитае. Замисть того шоб губыть друг дружку в кровопролытных бытвах, стэпнякы тэпэр багатилы и добрэ сэбэ почувалы. На пидвладни зэмли хан прызначав баскакив. Ти повынни булы наглядать за порядком, дэржать в порядку дорогы, налагодыть поштову службу, ну и усэ в такому роди. А головнэ — баскакы повынни булы вчасно прывозыть хану зибрану даныну. Александр Невский и його супутныкы просылы в хана самэ цього: можлывости статы його вирными баскакамы. Нэхай хан дасть им воинив, а замисть воны гарантують бэзпэрэбийнэ надходження в Сарай хутра и рабив.

      Князи обицялы: Залисся може стать такою ж частыною монгольской дэржавы, як Стэп. Правытэли Орды звыклы до такых прохань. З тым же самым до ных прыижджалы грузынськый цар Давид, армянськый цар Гетум, сульджукськый султан Кей-Кавус, килька иранськых шахив... Чого дывного, якшо за цым же прыихалы и бэззэмэльни князи из Залисся? Хан продэржав у сэбэ дэлэгацыю пошти год, та й даровав такы Невскому тэ, чого той хотив. Олэксандр всэ-такы став гэнэральным баскаком усього Залисся.

      Чесно говорячи, другого выходу в хана однаково нэ було. Хто б ще погодывся одправытыся для нього в ци нэпролазни хащи? На сходи для управлиння скорэнымы зэмлямы монголы малы вумнэнькых кытайцив. У самий Золотий Орди — мусульман и еврэйськых купцив. То був взаемовыгидный обмин: хану потрибна була своя людына в лисах, Невскому потрибни булы шабли. Додому браты Андрей и Александр повэрнулыся в супроводи татарського войска и з усима нэобхидными докумэнтамы на руках. Вэлыкого войска ни в кого из залисскых князив нэ було, а в братив тэпэр воно було...







      Шишов А.В. "100 великих казаков"
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Давньоруськи былыны, у якых розповидаеться про "матерого казака" Иллю Муромця свидчать, шо ще задовго до монгольской орды на Руси слово "казак" рускым людям од Новгорода до Кыива було доподлинно видомо и у народи шановано. Як видомый по имэни, роду-плэмэни пэрвый "рэпаный" козак, якому доля пидготувала буты нэ просто порубэжным стражем, а справжним гэроем. Образ былынного Илли Муромця, якый самовиддано захыщав руську зэмлю, у чому сходяться дослидныкы Дрэвньой Руси був втилэнням мрий простого люду про справжню ратну доблэсть, був идэалом народного гэроя.
      Про пэрвого "рэпаного казака" хочеться сказать ще однэ добрэ слово. Якшо зибрать воедыно вси былыны и гэроични писни про Иллю Муромця, складэни, як уважають нэ бэз пидстав профэсионалы, самэ в XІ- XІІ столиттях, то выйдэ прэкрасна по исторычному и литэратурному звучанню "Руська Илиада". По другому йи назвать нэможна, инакше можна спотворыть исторычнэ звучання былынного эпосу.






      Аркадий Первенцев.Урывок-1 из романа"Кочубей"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Трэпэтный, помчався оксамытовый брыгадный прапор. Курган-командный пункт командыра брыгады. Над курганом часто свыстилы кули, та й Кочубей спокийно стояв на сидли з биноклэм у руках. Кинь нэспокийно прядал вухамы. Вдрух на полэ якбы накынулы яскраво-строкату тканыну. Шисть брыгадных сотэнь, яки скакалы до цього в зимкнутых порядках, розгорнулыся. Кочубей задоволэно крякнув, посмихнувся.

      — Добрэ, казакы, добрэ, — похвалыв вин.

      Кандыбин дывывся на нього з схвалэнням. Кочубей нагадав комисару атаманив запорижзькой вольныци, прославлэных у козачих писнях. Схотилося самому видчуть свыст витру у вухах и солодку радость сичи. Похлопав комисар по крутий шии кобылыци, и вона тыхо заиржала, роздмухуючи низдри. Та й шо з Кочубеем? Нэ було вже посмишкы. Зийшлыся на пэрэнисси глыбоки зморшкы и твэрдо стысли тонки губы. Комисар пидняв бинокль. На далэкых, та й читко помитных курганах — корычнэва хмара пылу. Мабуть, обходыла з ливого флангу кавалэрия Шкуро, навэрбована в пэрэдгирных станыцях, одзначена в дыспозыцыи сьогоднишньой опэрацыи. Кочубей опустывся в сидло, зло наказав Кандыбину:

      — Бэры, комисар, сьому сотню и визьмы ось ти сопкы! Нэ визьмэш — зарубаю.

      Сьому сотню, пьятсот одностанычныкив-отраднэнцив, повив в атаку комисар. Пьяно вырувала кров — хмильни сокы войовнычих прэдкив. Важка була бытва. Сьома сотня погнала на кадэтськи окопы шкуринцив — у бильшости своих же станычныкив, яки прыйнялы кадэтську виру. Впэртый и збудженый, скакав попэрэд всих комисар. Окопы грозылысь рогатынамы и багнэтамы, и коло окопив зштовхнулыся в шабэльному удари. А в цэй час почалы быты пушкы, яки пидвыв гэнэрал Покровский для прямого навэдэння. Розрывав гэнэрал кильцэ атакы в самий сэрэдыни, думаючи пустыть охвицэрськый полк, якый пидийшов з Армавиру, з Алексеевской брыгады. Зрозумив манэвр Кочубей. Нэ мынуть пускать в бий особу партызанську сотню. Трыста кавалэристив, добирных казакив и горцив, особыста гвардия Кочубея, нудылыся бэз справы, очыкуючи знака комбрыга. Кочубей любовно оглянув их. Ангорськи папахы пэрэд боем булы до яскравого блыску начищени отрубямы. За спыны пэрэкынэни яскрави башлыкы. Черкэскы, крыви дагэстанськи шашкы из хрэстоподибным эфэсом, полировани коробкы маузэрив и матови ручных пулэмэтив.

      Краса брыгады — пэрвая сотня; нэю справэдлыво пышався комбрыг, выводячи в справу тико в крытычни мынуты бою. Подав умовный сыгнал командыру сотни Батышеву. Батышев, до цього хазяйновыто оглядав сэдловку и ковку, гучно крыкнув:

      — Сидай!

      Храпнулы кони, и забряжчало зброею. До Кочубея пидьихалы помичныкы взводных командырив для пэрэдачи його наказив, другый сурмач и калмык из значком сотни. Выборный командыр другого взводу Тит Мудраков вэсэло пидморгнув напруженому и сурйозному командыру пэрвого взводу Пелипенко:

      — Выдать, лавою вдарым, потим встоячку, на пушкы!

      — Выдать, так, Панахида, — спокийно погодывся Пелипенко, — бачиш, батько сам повэдэ.

      Тит Мудраков, прозваный за важку руку "Панахыдою", выйняв клынок, спробував лэзо нигтэм.

      — З вэчора жало навив. Може самого Шкуру до сэлэзинкы дистану, — похвалывся вин.

      —Його дистанэш! — засумнивався Пелипенко, — Вин из колокольни дистае з бинокля...

      Ну, здаеться, почалы... Кочубей подав звучну команду атакы. Польовым галопом розстэлылася по стэпу особа партызанська сотня. Жорстокый вынтовый вогонь роздилыв взводы. Пушкы блызько. Сурмачи програлы аппэль, и крыла лавы зимкнулыся на карьери. Кочубей устав на вэсь зрист и змахнув клынком.

      — О цэ дило! — зрадив Мудраков, на скаку пэрэкыдаючи стрэмэна для упору. Змэтнулыся в сидлах партызаны. Блыскаючи маузэрнымы блыскавкамы лава обрушилася на ворога. Нэдалеко гаркнуло "ура". Кондрашев ударыв из правого флангу. Били драпанулы. У парку зарядных ящикив, схованых за косогором, пиднялася паника. Групамы, на артылэрийськых конях, кынувши всэ, утикалы издови. Прямо на пушкы, змагаючись у лыхости, нэслыся кочубеевцы. Захлыналыся ворожи пулэмэты...

      Станыця була взята. Полэ бою обьизжав Кочубей. Хмурнив, побачивши тэ там, тэ тут били папахы своих улюблэных лэбэдив. А як колы подовгу задэржувався коло трупа знайомого йому бийця. Зитхав, качаючи головою...







      Аркадий Первенцев. Урывок-2 из романа"Кочубей"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      У числи трофэив, захоплэных у Нэвыномыськой выявылыся дви цыстэрны зи спыртом и коньяком. Цыстэрны булы вывэзэни з Темпельгофськой садыбы вэлыкого князя Мыколы Мыколайовыча, из пид Железноводска.

      — Нэ дило, — сказав комисару Кочубей, сам николы нэ пывший спыртного.

      — Бийцы попэрэпываються. Намалюй, Васю, на тых цыстэрнах мэртвых черэпив з мосламы, а писля вытягны до чортив подалэй од войска. Черэз пивгодыны бокы цыстэрн булы покрыти черэпамы з пэрэхрэщенымы костямы, и билою эмаллю вывэдэно: "Отрута — для тэхничных цилэй". Прынюхюваясь, збыралыся бийцы до цыстэрн. Пидходылы и, вылупыв здывовано-жадибни очи в таемнычи смэртни знакы, тыхо сидалы. Цэ булы бийцы ризных частын. Писля, розсидлавши конэй, пидходылы и кочубеевцы и тэж сидалы на мазутну зэмлю, на рэйкы, на шпалы. Благовийно знявши шапкы, роздмухуючи низдри, мовчкы сыдило трытысячнэ войско лыхых рубак. Од цыстэрн тягнуло тонкым заколысуючим ароматом. Налытэ було нэбэзпэчным, та й чарувало. Над головамы розкынулося голубэ нэбо, затыхалы далэки звукы згасаючого бою, а тут блызко пэрэд очамы пузати цыстэрны, розпысани колдовскыми знакамы загыбэли. Важко дыхала толпа, облызуючи пэрэсохли губы. Хтось розстибав душный комир гимнастэркы, бэшмэта, и лыца ставалы вологымы од очикування и натугы. Тышу розламав скрыплывый голос:

      — Братцы-товарыщи, дозвольтэ за мыр пострадать!

      Вси повэрнулы головы. Просыв кволый козак, знявши сыву шапку. Худа шия його була схылэна набик. Шмаглюватэ лыцэ козака було стомлэно и покрытэ брудом.

      — Дывыся, так цэ фэршал Чуйков, — угадав Пелипенко.

      — Ишь як його вийною повэло.., а можэ, вин занэдужив. Взагали никого нэ здывувало цэ дывнэ бажання: бойовэ життя такому вояку, як Чуйко, давалося нэлэгко. Нихто ничого нэ одповив, та й вси розсунулыся, даючи дорогу. Выхляя на худых ногах, выряженных в опоркы, вин пройшов толпу, як Мойсэй морську бэзодню. Идучи, вин выкрыкував хрыпловатым байдужим голосом:

      — Братыкы-товарыши, дозвольтэ за мыр смэрть прыйнять!

      Загудилы братыкы-товарыши, а потим колы Чуйко пидийшов до цыстэрны, стало знову дывно тыхо. Тысячи очей напружено стэжилы за кажным рухом колышнього кинського ликаря. Пидийшовши, вин поклав шапку додолу, пэрэхрэстывся и, по-жабячи дрыгаючи ногамы, дзвякаючи казанком и флягою, полиз на цыстэрну. Влиз, шумно оддыхався, сив поудобнэй вэрхы и почав досыть умило одвынчувать люк. Народ захоплэно загудив и знову затых. Ось крышка люка пиднялася нагору, як губа якогось дрэвнього чудовыска. Из крышкы краплямы стикала волога, и запах спырту поплыв у повитри. Чуйко умостыв миж ниг флягу з водою и повильно одвязав од пояса казанок. Потим зняв и пояс. Прывязавши пояс до казанка, нагнувся в жерло люка.

      — Дозвольтэ за народ смэрть прыйнять, — проспивав вин и, вытягнувши тыхэнько, шоб нэросплэскать, казанок, прыльнул до його закопченого краю. Зашелэстив народ. Цыкнулы на пэрэдних, яки всталы було на ногы. Чуйко допыв, и з мынуту булькала вода у фляги. Повэрнувши на мисто флягу, вин розгорнув ганчирку, выйняв попэрэдньо йи з кышени, и повильно став жувать ковбасу из хлибом. Нюхав кирку, икав и звучно жував, клацаючи зубамы. Крыхты з долони зибрав у щепоть, пиднис до рота, а писля, пиднявши голову, стряхнув у рот усэ, шо осталося на долони.

      — Мабуть, зараз звалыться, — проголосыв хтось плаксывым жиночим голосом.

      — От капость! И за шо тикы добра людына жизню свою кончае...

      — Цыть! — обирвав його дужий козак из другой сотни, якый стояв коло Пелипенка.

      — Говорыть же — за мыр чесной...

      Докирлыво покачавши блыскучой, начебто змазаной маслом, головою, додав:

      — Такого нэ зрозумить, эх!...

      Чуйко пхыкаючи, опустыв казанок и знову выпыв, зридка прыкладаючись до флягы. Пьяно розгойдуючись, запрычитав:

      — Просю простыть мэнэ, кого я скрывдыв словом, дилом али помыслом... Дозвольтэ, товарыши-другы...

      — Чи трэттю манэрку, га? — закрычалы навкругы,

      — Шо ж вин нэ дохнэ?...

      — Дывыся, якый здоровый, а на выд — як джмиль.

      — Мабуть, вин двожильный!

      — Двожильный! Шо вин, кыргызькый кинь?

      И отут одбулося нэсподиванэ. Свыстячи, подьихав паровоз, стукнулы буфэра, звалывся Чуйко. Хутко прычепылы цыстэрны и, розвываючи швыдкисть, потяглы спырт на Курсавку. Так було зроблэно за розпорядженням комисара...

      Озлоблэно былы кинського ликаря. Былы, покы нэ набрыдло. Пьяный Чуйко добродушно хрыпив:

      — Так, так, ишо, ишо... дозвольтэ смэрть прыйнять...

      Плюнувши, кынулы быты. Розийшлыся.

      — Цэ тоби за замулювання очей, за мороку, — сказав кочубеевэць из масляною головою, тыкнувши нэвдаху ногою в бик.

      — Комэдь прэдставляв, покы из пид носу выпывку вытягнулы.






      Щербина Ф.А. Фелицын Е.Д. Урывок-2 из "Кубанское казачество и его атаманы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      В 1810 годэ бильше 4000 горцив, пидбурюваных турэцькым пашей, якый був в Анапи, почалы набиг на Чорноморию в райони Ольгынського поста и поблызу Ивановського и Стэблыевського курэнив. Начальнык Ольгынского кордону войськовый полковнык Лэв Тиховский розислав вэрховых зи звисткою про вторгнэння закубанцив у ризни стороны по линии; та й горцы, зайнявши вси стэжкы миж найблыжчимы кордонамы и пикэтамы, нэ допустылы казакив, за вынятком одного, посланого до войськового атамана выконувать цэй наказ. Частына ворога кынулася вже на Ивановськый куринь. Тиховскому, одризаному ворогом з усих бокив, стояло однэ — лягты разом з козаками "костьмы на полэ бытвы ", шоб захыстыть край.

      Зоставшемуся на рички Кубань Тиховскому, — грит Короленко, якый займався розбыранням войсковых справ Чорноморського войска, — ждать помочи було николы и нивидкиля; вин цэ знав, та й бачив, шо толпы закубанцив, як хвыли моря, рухаються для руйнування зэмли чорноморцив, захыщать яку вин поставыв соби священным долгом. Спэрва Тиховский выслав з кордону сотню козакив пры охвицэри, а потим зважився дияты всима наявнымы в нього сыламы. Прыеднавши до козакив яки пробылыся з Ново-Катэрыновського поста кинну команду пры полковому есаули Гаджанове и забравши з Ольгынська пиших казакив, вин, з однией трэхфунтовой гарматою, мав у своему розпорядженни 200 бийцив. Из цией-тэ жмэнэю Тиховский рушив на орду у двадцять разив найсыльнише.

      Горцы одразу ж атакувалы Тиховского, вин, одиславши всих конэй у кордон, вышикувався в порядок пишим строем. Закубанцы подалыся назад; тоди Тиховский пустыв у ных тры гарматных пострилы картэччю, поклавши цили ряды густой толпы. Оторопили хыжакы сталы пидбырать вбытых и поранэных и поспишилы выйты з-пид картэчных пострилив, та й в цэй самый час прыспилы до ных на помоч зоставшиеся на ливий сторони рикы пиши горцы и вся маса знову зрушила на Тиховского. Закыпив запэклый бий миж тысячамы ворогив и жмэнэю козакив.

      Четвэрту годыну бывся Тиховский, вражав ворога влучными ружнычными и гарматными постриламы, и брав уже вэрх над нестийкымы ордамы, як вдрух грабувавши Ивановскэ сэлыще кинни горцы, почувши гарматни пострилы, прыскакалы на мисто бою. Дружно вдарылы вси горцы на Тиховского, и прытим у той самый крытычный момэнт, колы булы вытрачени артылэрийськи снаряды; ружнычных патронив осталося тэж мало и у людях було вже втрачено багато убытымы и поранэнымы. Сам Лэв Тиховский, втратыв багато крови, командував, за помоччю сподвижника свого Гаджанова, з послидних зусыль: вин ударыв на ворога в ратыща, та й горцы выдэржалы лыхый напир козаков и прыйнялы их у шашкы. Тоди Тиховский, оточеный з усих бокив, вэсь поранэный, зибравши залышки своей команды, з одвагою кынувся напролом, та й, розрубаный горцямы на частыны, упав зи славою на полэ чести. З ным загынулы и залышкы хороброй дружины його.

      Наступывша нич осиныла похмурым своим покрывом розкыдани по полю тила чорноморськых козакив. Дэяки из двохсот козакив, яки бралы участь у цьому побоищи, спаслыся, та и з ных частына сыльно поранэных тоди ж помэрла; та й затэ було врятовано циною цией рясной козачой жертвы насэлэння двох курэнив! "З тых пор, — говорыть Короленко, — пройшло бильше напивстолиття (а тэпэр уже бильше 200 год), затыхла гроза вийны на бэрэгах Кубани; заросло травою полэ, облытэ козацькою кровью, засиянэ костьмы козакив, и тико скромный памятнык, поставлэный зусыллямы вдячных чорноморцив, указуе могылу занэпалого з товарыщамы за царя и батьковщину гэроя Тиховского!" Так, чорноморцы нэ звыклы до пышных памятныкив, та й вмилы вмырать гэроямы за батьковщину...






      Подвыг пид Кущевской

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Зайнявши 23 лыпня 1942 г. Ростову-на-Дону, гэрманська група армий "A" почала наступ на Кубань. 31 лыпня бои в Кущевской продовжилыся. Ранком 31 лыпня пихота вэрмахту почала наступ на позыцыи 12-й Кубаньской и 116-й Донськой кавалэрийськых дывизий, яки оборонялы станыцы Шкурынськую и Канэловськую. Козакы пэрэйшлы в контратакы и зумилы одкынуть супротывника, та й сусидня 18-я армия продовжувала одступать. 31 лыпня 216-я стрилэцька дывизия залышила Кущевскую. З настанням ночи 15-я кавалэрийська дывизия спробувала выбыть супротывника из станыцы, та й нэ змогла.

      Тоди командування и выришило ввэсти в бий 13-ю козачу кавалэрийську дывизию полковныка Миллерова, входывшую в склад 17-го Кубаньского козачого корпуса. Корпус цэй формувався з козакив и на гроши самых козакив. Дывизия складалася из трьох кавалэрийськых полкив и артылэрийського дывизиону.

      Козачи эскадроны, яки ховалысь в высоку суданку, кукурудзу и соняшныкы, яки выросталы зэлэною стиною до самой Кущевской, у нич из 1 на 2 сэрпня потай зайнялы начальнэ положення для атакы. Ранком, колы фашистськи солдаты потягнулыся до кухонь за сниданком, частыны дывизии в кинному лади хутко атакувалы супротывныка и увирвалыся в станыцю. Паника у ворога була страшна, и покы экипажи танкив старалыся добигты до машин и организувать одбыття атакы, козаки зарубалы бильше тысячи гэрманськых солдатив и охвицэрив, а блызко 300 фрицэв захопылы в полон.

      Отямывшись, фашисты почалы контратаку, пустывши на кубанцив мотопихоту и танкы. От тут и прыйшов час диять гарматам протытанкового выныщувального дывизиону капитана Чекурды. На козакив двынуло 45 танкив, Чекурда наказав выкотыть пушкы на прямэ навэдэння. И як тикы танкы наблызылыся, на ных обрушився шквал вогню. Пэрва контратака коштувала фашистам чотырьох броньованых машин, яки спалахнулы вогнэм. Други повэрнулы назад. Писля другой контратакы нимцы нэдорахувалыся ще сэмы танкив.

      Пид час трэтьой контратакы супротывныка в стричный бий рынулася кавалэрия. Козача лава, яка розгорнулася на два киломэтры по фронти, блыскаючи клынкамы, рушила на нимцив. На ворога цэ зробыло ще и сыльный псыхологичный тыск.

      Козакы впрытул наблыжалыся до танкив и на скаку закыдалы их гранатамы и пляшкамы из запальною сумишшю. У цьому бою було порубано и роздавлэнэ блызко 1800 фашистськых солдатив и охвицэрив, други розбиглыся по полях и поховалыся в кукурудзи.

      Одын тикы эскадрон старшого лэйтэнанта Костянтына Недорубова порубав понад 200 гитлэривцив, з яких 70 особысто порубав сам Недорубов. За цэй бий йому було надано звання Гэроя Совецкого Союзу. Трэба сказать, шо Недорубову на той момэнт було 53 год, и вин уже нэ пидлягав прызыву. Пид час импэриалистычной вийны Недорубов став повным гэоргиивськым кавалэром. Пизнише вин воював за билых, за шо в 1933 годэ був засудженый на 10 год, та й в 1936 г. був одпущеный за ударну роботу на канали Москва-Волга.

      Однак, нэ дорубыв нимцив у пэрву свитову вийну, Недорубов вступыв у Красну Армию добровольцэм, прывив из собою ще и сотню козакив станыци Бэрэзовской, у числи яких був и його 17-литний сын Мыкола. У цьому бою Мыкола пропав, и вси вважалы його загыблым, та й вин выжив, поранэный був пидибраный далэкыми родычамы Недорубовых, яки выходылы його и укрывалы од нимцив. Писля звильнэння району Мыкола Недорубов повэрнувся до войска.

      В 1964 годэ пры вьизди в станыцю Кущевская був установлэный памятнык. У станыцю на мисти бойовой славы возылы школярив и прыймалы их у пионэры коло памятныка.

      Атака козачого войска на станыцю Кущевскую 2 сэрпня 1942 г. вважается останньою класычною атакою в кинному строю, провэдэной в истории Вэлыкой Отчызняной вийны, та и швыдше за всэ, всих воен.

      Кавалэрийська атака на збройного до зубив ворога! Из шашками на танкы! Пид красными прапорамы побилэный сывынамы добровольчий козачий корпус! Цилый корпус старых козакив, яки пэрэжилы багато воен на своему столитти!.. Козача атака — як пэрэвага народного духу!








      Короленко П.П. Урывок-1 из кныгы "Черноморцы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Пэрвым в полон попався до закубанцив хорунжий Безкровный; однак одважный чорноморэць хутко прысоромыв горцив, очутывшись знову в коли своих зэмлякив. От як цэ було: полковый хорунжий, армии прапорщик Сэмэн Безкровный, за розпорядженням войськового полковныка Савы Белого, одправывся на звирыный лов за Протоку, дэ стрився з поручыком Уманцовым, а потим обое воны зийшлыся з партиею закубанцив. Одын з горцив просыв в Уманцова билэта на вольный лов звирив по правий сторони Кубани. Одэржавши одмову закубанцы одправылыся дали.

      Писля того Безкровний, побачывши казакив, яки плылы по Кубани дубом(човном), наблызывся до бэрэга вказать им дорогу до зручного входу з Кубани в Протоку. У цю мынуту горцы кынулыся черэз кущи, схопылы Безкровного и одразу ж пэрэправылыся з ным за Кубань. Писля прыбуття в аул, закубанцы тры дни дэржалы Безкровного в сакли и годувалы його пшенычными коржамы. На трэтий дэнь полонэный, заскучивши в гостях, вылиз из сакли в задне викно, и був таков!

      На дороги стрився вин з руськым солдатом, якый, нагодувавши його, повиз до одного горського князя, запэвняючи, шо князь одправыть Безкровного додому. Та й втикача наздогналы закубанцы, знову заволодилы своим бранцэм, и оточилы його строгым наглядом. На другый дэнь горцы сказалы Безкровному, шо князь вэлив одпустыть його; потим знялы з його гарну одэжу и, нарядывши в лахмиття, посадылы на коня и поихалы, як воны говорылы "на Русь". Та й, замисть "Руси" горцы опынылыся в другому аули, з якого повэлы Безкровного дали в горы, на продаж.

      Тры дни водылы бранця в горах, та й купувать його нихто из закубанцэв нэ хотив; кажный, побачив в Безкровного на голови чупрыну, дизнавався в ньому чорноморця и говорыв продавцям: "купыть тикы хиба для того, шоб товар пропав". Тоди горцы, порадывшись миж собою, обризалы Безкровному чупрыну, поголылы йому голову и у такому выди продалы за турка одному закубанцу, од якого Безкровный тыжня черэз два полону збиг у Чорноморию.








      Короленко П.П. Урывок-2 из кныгы "Черноморцы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      На Кубани був колысь досыть вэлыкый острив — Каракубанский. За двадцять вэрст выще Копыла — старого турэцького укриплення,— Кубань взяла напрямок уливо, за назвою Каракубань, а направо пишла ричка Кубанка. Каракубань протикала дэсяткы вэрст у зэмли черкэсив и поеднувалася з Кубанкою вэрстах у дэсяты ныжче ричкы Курка, яка впадае в Курчанськый лыман, якый поеднуеться з Азовськым морэм биля Тэмрюка.

      Каракубанськый острив мав у довжину 76 и завширшкы 9-12 вэрст. Тэпэр Кубанка пэрэсохнула. Каракубань тэче пид назвою Кубань и самого Каракубанського острова нэма... Кубань называеться по черкэськы Пшиз; у старых руськых джэрэлах ця рика мае дрэвню назву Ахардай.








      Исаак Бабель Урывок-1 из кныгы "Конармия"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Тачанка! Цэ слово зробылося основою трыкутныка, на якому грунтуеться наш звычай: рубать — тачанка — кров...

      Попивська, засидатэльська ордынарнэйшая брычка по капрызах громадянськой вийны ввийшла до моды, зробылася гризным и моторным бойовым засобом, породыла нову стратэгию и нову тактыку, спотворыла звычнэ лыце вийны, народыла гэроив и гэниив од тачанкы.

      Такый був Махно, вин зробыв тачанку основою своей таемнычой и лукавой стратэгии, скасував пихоту, артылэрию и навить кавалэрию и замисть цых нэзграбных громад прыгвынтывший до брычок трыста пулэмэтив. Такый Махно, ризноманитный, як прырода. Возы из сином, побудувавшись у бойовому порядку, захоплюють города. Вэсильный кортэж, пидьижджаючи до волостному выконкому, одкрываеть жорсткый вогонь, и чахлый попык, розвиявши над собою чорный прапор анархии, трэбуе од влады выдачи буржуив, выдачи пролэтарив, вына и музыкы. Армия з тачанок мае нэчувану манэврэну здатнисть.

      Буденный показав цэ нэ гирше Махно. Рубать цю армию важко, выловыть нэможлыво. Пулэмэт, закопаный пид скырдою, тачанка, одвэдэна в станычну клуню, — воны пэрэстають буты бойовыми одыныцямы. Ци схоронывшиеся точкы, пэрэдбачувани, та й нэ одчутни частыны, дають у суми выд нэдавнього малоросийського сэла — лютого, войовнычого и корыслывого. Таку армию, з розтыканою по кутах амуницыею, Махно в одну годыну прыводыть у бойовый стан; ще мэнше часу потрибно, шоб дэмобилизувать йи. У нас, у рэгулярной кавалэрии Буденного, тачанка нэ пануе настилькы сыльно. Однак вси наши пулэмэтни команды розьижджають тикы на брычках.

      Козача выгадка розризняе два выды тачанок: колонистську и засидатэльську. Так це и нэ выгадка, а подил, якый насправди иснуе. На засидатэльськых брычках, на цых розхлябаных, бэз любови и вынахидлывости зроблэных визках, тряслося по кубаньскых пшенычных стэпах убогэ червононосэ чиновныцтво, нэвыспавшаяся купка людэй, яки поспишалы на роботу и на слидство, а колонистськи тачанкы прыйшлы до нас из самарськых и уральскых, прыволжськых урочищ, из багатых нимэцькых колоний.

      На дубовых просторых спынках колонистской тачанкы розсыпаны домовытый живопыс пухкых гирлянд рожевых нимэцькых квитив. Мицни дныща окути зализом. Хид поставлэный на нэзабутни рэсоры. Жар багатьох поколинь почуваю я в цых рэсорах, яки бьються тэпэр по розкыданому шляху








      Исаак Бабель Урывок-2 из кныгы "Конармия"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Год тому як Прищепа збиг од билых, шоб отомстыть воны взялы заручныкамы його батькив и вбылы их у контррозвидки. Майно розкралы сусиды. Колы билых прогналы з Кубани, Прищепа повэрнувся в свою станыцю. Був ранок, свитанок, мужичий сон зитхав у духоти, яка прокысла. Прищепа подрядыв казэнну брычку и пишов по станыци збырать свои грамофоны, жбаны для квасу и розшити матирью рушныкы.

      Вин выйшов на улыцю в чорний бурки, из крывым кынджалом за поясом; брычка плилася позаду. Прищепа ходыв од одного сусида до другого, крывави слиды його пидошов тяглыся за ным слидом. У тых хатах, дэ козак знаходыв рэчи матэри чи чубук батька, вин залышав пидколотых старух, собак, повишеных над крыныцэю, иконы, запаскуджени калом.

      Станычныкы, розкурюючи трубкы, тужно стэжилы його шлях. Молоди козакы розсыпалыся в стэпу и вэлы щьот. Щьот розбухав, и станыця мовчала. Скинчывши, Прищепа повэрнувся в спустошену ридну домивку. Вин розставыв одбыти мэбли в порядку, якый був йому памятный з дытынства, и послав за горилкою. Замкнувшись у хати, вин пыв два дни и дви ночи, спивав, плакав и рубав шашкою столы.

      На трэтю нич станыця побачила дым над хатою Прищепы. Обпалэный и рваный, выхляючи ногамы, вин вывив зи стийла корову, вклав й у рот рэвольвэр и выстрилыв. Зэмля курылася пид ным, сынэ кильцэ вогня вылэтило из трубы и стануло вдали, у стайни зарыдав залышеный бычок. Вогонь сияв, як воскрэсиння. Прищепа одвязав коня, стрыбнув у сидло, кынув у хмыл прядь своих волось и згынув.







      Гоголь Н.В. Урывок-1 из кныгы "Тарас Бульбы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Тэпэр уже вси хотилы в похид, и стари и молоди; вси, з рады всих старийшин, курэнных, кошового и з воли всього запорожзького войска, выришилы йты прямо на Польшу, помстытыся за всэ зло и посрамлэння виры и козачой славы, набрать здобычи з городив, запалыть пожежу по сэлах и хлибах, пустыть далэко по стэпу про сэбэ славу. Всэ одразу пидпоясувалося и озброювалося. Кошовый вырис на цилый аршин. Цэ вже нэ був той боязлывый выконавэць дурных бажань вольного народу; цэ був нэобмэженый володар.

      Цэ був дэспот, якый вмив тикы командувать. Вси свавильни и гульлыви лыцары струнко стоялы в рядах, шаноблыво опустывши головы, нэ смиючи пиднять очи, колы кошовый роздавав команды; роздавав вин их тыхо, нэ скрыкуючи, нэ кваплячись, та й з розстановкою, як старый, глыбоко досвидченый у справах козак, якый прыводыв нэ в пэрвый раз до життя розумно задумани планы.

      — Оглядытэся, уси добрэ оглядытэся! — так говорыв вин.

      — Выправтэ возы и мазныци, выпробуйтэ зброю. Нэ забырайтэ из собою багато одэжы: по сорочки и по двох шаровар на козака та по горшику саламаты и товченого проса — бильше шоб и нэ було ни в кого! Про запас будэ у возах всэ шо потрибно. По пари коныкив шоб було в кажного козака. Та пар двисти взять волив, тому шо на пэрэправах и топкых мистах потрибни будуть волы. Та порядку дэржитэсь, пановэ, найбильше .

      — Я знаю, есть миж вас таки, яки трохы Бог пошлэ яку корысть, — пишлы нэгайно ж рвать кытайку и дороги оксамыты соби на онучи. Кыньтэ таку чортову звычку, прочь кыдайтэ всяки спидныци, бэрить одну тико зброю, колы попадэтся добра, та червинцы або срибло, тому шо воны емной властывости и прыдадуться у всякому рази. Та от вам, пановэ, упэрэд говорю: якшо хто в походи напьется, то ниякого нэма на нього суду. Як собаку, за шияку накажу його прысмыкнуть до обозу, хто б вин нэ був, хоч бы найдоблэстнэйший козак из усього Войська. Як собака, будэ вин застрилэный на мисти и кынутый бэз усякого погрэбэнья на корм птахам, тому шо пьяныця в походи нэдостоин хрыстыянського погрэбэнья.

      — Молоди, слухайтэ у всим старых! Якшо дряпнэ куля або дряпнэ шаблэю по голови або чому-нэбудь другому, нэ давайтэ вэлыкого уваженья такому дилу. Розмишайтэ заряд пороху в чарки сывухы, духом выпыйтэ, и всэ пройдэ — нэ будэ и лыхоманкы; а на рану, якшо вона нэ занадто вэлыка, прыкладэтэ просто зэмли, замисывши йи спэрва слыною на долони, тэ и прысохнэ рана. Айда ж, за дило, за дило, хлопци, та нэ кваплячись, хамыльом прыймайтэся за дило!








      Гоголь Н.В. Урывок-1 из кныгы "Пропавшая грамота"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      У той час там був ярмарок: народу высыпало по улыцях стикы, шо в очах рябило. Та й тому шо було рано, тэ усэ ишо дримало, простягнувшись на зэмли. Биля коровы лэжав гуляка з почервонилым, як сныгырь, носом; подалэ хропла, сыдячи, пэрэкупка, из крэмэнями, сынькою, дробом и бублыкамы; пид возом лэжав цыган; на вози з рыбою — чумак; на самий дороги розкынув ногы бородань из поясамы и рукавыцямы... ну, усякого сброду, як водыться по ярмарках.

      Дид прыостановывся, шоб добрэ розглянуть. Тым часом у ятках почалы помалу ворушитыся: жинкы сталы бряжчать фляжкамы; дым покотывся то там, то сям кильцямы, и запах гарячого и солодкого понисся по всьому табори. Диду вспало на розум, шо в нього ныма ни крэсала, ни тютюну напоготови: от и пишов вин тягатыся по ярмарку.

      Нэ встыг пройты двадцяты крокив — настрич запорожець. Гуляка, и по лыцю выдно! Червони, як жар, шаровары, сыний жупан, яскравый кольоровый пояс, пры боку шабля и люлька — з мидным ланцюжком по сами пьяты — запорожець, та и годи! Эх, народэць! Станэ, вытягнэться, повэдэ рукою молодэцьки вусы, брякнэ пидковамы и пустыться! Та й як же пустыться: ногы танцюють, нэмов вэрэтэно в жиночих руках; шо вихорь, смыкнэ рукою по всих струнах бандуры и одразу, подпэршися в бокы, нэсэться впрысядку; заллеться писнэю — душу гуляе!...

      Ни, пройшов час: нэ побачить бильше запорожцив!







      Короленко П.П. Урывок-3 из кныгы "Черноморцы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Адмиралу Траверси хотилося заполучить горцив на нашу сторону мырным шляхом. Из цыею же мэтою прыбув в Катэрынодар гэнэрал Дюк де-Ришелье. Вин выклыкав до сэбэ видомых закубанськых вождив, особысто вмовляв их буть мырными сусидамы чорноморцив; нэ скупывся на частування, дарував их грошима и рэчамы. Горськи старшины на всэ погоджувалыся и ни од чого нэ одмовлялыся, та й наившись и напывшись до сыта и взявши подарункы, йихалы за Кубань для того, шоб ничого нэ робыть. Мало того: довидавшись про час выизду Ришелье з Катэрынодара, горськи князи, зибравши сотэн до трьох рэпаных головоризив, умовылыся захопыть в полон знатного и багатого гэнэрала, и из цым намиром, прокралыся на нашу сторону, у дыстанцыи Пэтровського поста, дэ и засилы в топкых болотыстых мистах.

      На щастя, начальнык цього поста, есаул Иваненко, провидав про злочинныцкый намир, и в дэнь произду Ришелье, прокравшись из командою добирных козакив и однией артылэрийскою гарматою до миста засидкы горцив, кынувся на ных з крыком "ура", та ще з ружнычными и картэчными постриламы. Закубанцы здрыгнулыся и далы тыл. Одважный Иваненко прогнав хыжакив з зэмэль Войска, захопыв чотырьох наизныкив и в такый спосиб урятував од полону гэнэрала де-Ришелье. Подякувавши особысто хороброго есаула, Ришелье донис про цэ государю. Иваненко був нагородженый ордэном св. Анны 3-го ступэня, а 60 козакив, яки булы з ным, одэржалы по одному рублю сриблом.








      Казакы в Австралии

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Руська громада в Тангуле була самым компактным и процвитаючим посэлэнням руськых козакив в Австралии. Тут була побудована гарна дорога. Руськый клуб з библиотэкою, одкрылася нэдильна школа для дитэй, спильно одзначалыся православни свята, додэржувалыся вси руськи звычаи и традыцыи. Однак у годы Другой свитовой вийны, колы выныкла потрэба в робочий сыли, багато хто продалы свои фэрмы и пэрэсэлылыся в город.

      Идэя створэння загально-козачой станыцы зьявылася вже на початку 1950-х г., колы сюды прыихала маса козакив из Шанхая, багато хто з пивдэнных городив Кытаю. Организацыйни зборы булы склыкани в Руському дому 8 вэрэсня 1950 г. за адрэсою 800 Джордж стрит, Сидней. Цю дату вважають початком засновы загально-козачой станыци в Новому Пивдэнному Уэльси. Станычне свято — Покров Прэсвятой Богородыци — 1 жовтня. Станыця була организована з цилью обьеднання козакив азиатськых козачих войск у едынэ козаче товарыство.

      Станычный прапор прэдставляет из сэбэ полотнище, роздилэнэ по диагонали на чотыры трыкутныкы: сыний, малыновый, червоный и жовтый, яки сымволизують цвита войськовых прапорив козачих войск в Азии. В 1965 г. пры загально-казачой станыци в Австралии була заснована библиотэка козачой и руськой литэратуры. У квитни 1972 г. в Австралии було створэно "Кубаньскэ Войськовэ Обьеднання в Австралии и Новий Зэландии". Його атаманом був выбраный П.А. Курко.

      У червни 2012 года станычнэ козаче товарыство "Посольськый Австралийськый отдил" в Австралии Забайкальского войськового козачого товарыства (Забайкальского козачого войська) — ZABAIKAL COSSACK SOCIETY OF AUSTRALIA INCORPORATED було утворено за наказом атамана ЗКВО. Основна дияльнисть товарыства служить розвытку дружбы и спивробитныцтва миж народамы; укриплэнню дружбы з козацтвом за кордоном; культурного, духовного и морального выховання козакив, збэрэження и розвытку козачих традыцый и звычаив за кордоном. Сайт отут






      Серафимович Александр Урывок-1 из кныгы "Железный поток"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Вэлыкою, яка помынутно спалахувала постриламы, дугою охопылы козакы станыцю, упыраючись кинцямы в рику. Всэ мэньше дуга, усэ тиснише в ний станыцы, садам, обозам, яки бэзостановки сыплються черэз мист. Бьются солдаты, одстоюють кажну пядь, бьються за своих дитэй, батькив, матэрив, бэрэжуть кажный патрон, ридко стриляють, та й кажный пострил народыть козачих сырит, слизы и плач у козачих симьях.

      Розлютувало навалюються козакы, блызько, зовсим блызько мыготыть ихня цэпь, уже зайнялы окраину садив, мыготять черэз дэрэва, черэз тыны, черэз кущи. Заляглы, крокив з дэсяток, миж цэпямы. Стыхло — бэрэжуть солдаты патроны: черэдують одын одного. Крутять носамы: чують — нэсэ з козачого цэпу густым сывушным пэрэгаром. Заздрисно тягнуть низдри, яки роздулыся:

      — Нажралысь, собакы... Эх, кабы дистать!.. И вдрух нэ тэ збуджено-радисный, нэ тэ по-звирыному злисный голос из козачой линии:

      — Бачь! та цэ ж ты, Хвомка!! Ах, ты ммать ттвою крый, боже!..

      И зараз же черэз дэрэво воззрылся бычими очамы молодый гололыцый козачок, вэсь вылиз, хоч стриляй у нього. А из солдатской линии також вэсь вылиз такый же гололыцый Хвомка:

      —  Цэ ты, Ванька?! Ах, ты, ммать ттвою, байстрюк скаженный!..

      З однией станыци, з однией улыци, и хаты поруч пид вэлыкыми вэрбамы. А ранком, як худобыну гнать, матэри зийдуться в тыну и балакають. Чи давно хлопчыкамы носылыся разом вэрхами на лозынках, ловылы ракив у блыскаючий Кубани, бэз кинця купалыся. Чи давно разом спивалы з дивчатамы ридни малоросийськи писни, разом ишлы на службу, разом, оточени осколкамы, яки рвуться в дыми, смэртэльно былыся з туркамы. А тэпэр? А тэпэр козачок закрычав:

      — Шо ж ты отут робышь, лахудра смэрдюча?! Спызнался из проклятущимы балшевыкамы, бандыт голопузый?!

      — Хто?! Я бандыт?! А ты шо ж куркуль поганый... Батько твий мало быв з народу шкиру з живово и з мэртвого... И ты такый же павук!..

      — Хто?! Я — павук?! Ось тоби!! — одкынув вынта, розмахнувся — рраз! Одразу у Хвомкы нис став зи здорову грушу. Розмахнувся Хвомка — рраз! — На, собака! Окрывив козак. Схопылы друг дружку за душу — и ну, молотыть! Зарэвилы быками козакы, кынулыся з бычачими очамы до бою, и вэсь сад задохся сывушным духом. Точно охоплэни заразою, выскочилы солдаты и пишлы роботать кулакамы, про вынты спомыну нэма, — якбы и нэ було их. Ох, и былыся ж!.

      У морду, у пэрэнисся, у кадык, у щелэпу, з выдыхом, из хрускотом, з гаком — и нэстэрпный; нэчуванэ дотолэ матирнэ рэвиння над живою купою, яка ворочалася. Козачи охыицэры, командыры солдат, надрываючись од хрыпкой лайкы, бигалы з рэвольвэрамы, марнэ намагаючись роздилыть и змусыть узятыся до зброи, нэ смиючи стрилять, — на вэлыкой видстани ворочався нэбаченый людскый клубок своих и чужих, и нэсло нэстэрпным сывушным пэрэгаром.

      — А- А, ссволочи!.. — крычалы солдаты. — Нажралысь, так вам морэ по колино... маты, маты, маты!..

      — Хыба ж вам, свыням, цыю святу воду труить... маты, маты, маты!.. крычалы козакы. И знову кыдалыся. Страшно затыскалы в гарячих обиймах — носы роздавлювалы, и знову бэз кинця былы кулакамы, куды и як попало. Дыка, розлючена нэнавысть нэ дозволяла ничого маты миж собою и ворогом, хотилося мьяты, душить, жать, почуть бэзпосэрэдньо пид ударом свого кулака морду, яка хлюпотыть кровью ворога, и вси покрывала густа — нэ продыхнэшь — матирна лайка и такый же густый, нэпэрэносный горилочный дух.

      Годына, друга... усэ — страшный мордобий, усэ — страшнэ матирнэ рэвиння. Нихто нэ помитыв — стало тэмно. Два солдаты довго в тэмряви старанно лупылы одын одного, крэкчучи, матюкая, так на минутку одирвалыся, вдывылыся друг у друга.

      — Цэ ты, Опанас?! Та шо ж ты, маты твою в душу, лупыш мини, як снип на току!

      — Ты, Мыколка? А я думав — козак. Шо ж ты, утроба погана, усю морду мэни розколупав, шо я тоби здався, чи казэнный, чи шо?

      Отыраючи крывави лыця, пэрэлаюючись, повильно одходять у цэпь и в тэмряви шукають свои вынты. А поруч два козакы, довго крякаючи, возылы одын одного кулакамы, по черэду сыдилы друг на другу вэрхи, потим вдывылыся:

      — Та шо ж ты на мэни издыш, туды и растуды тоби, як на старому мэрыни?!

      — Цэ ты, ты, Гараська?! Та шо ж ты нэ крычав? Тикы матюкаеться, як скаженный, а я думав — салдат.

      И, вытыраючи кров, пишлы в козачий тыл. Змовкла, нарэшти, пидла матирна лайка, и стало чутно шумыть рика та нэскинченно тарабаныть дошкамы мист — нэскинченно котяться обозы, та трохы багрово ворушаться краи чорных хмар од пожежи, яка догорае. Коло садив залигла линия солдатив, а навкругы в стэпу — козача линия.








      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Суворов кажного дня одвидував похидни лазарэты. Вин просыв Потемкина хутко помогты мэдыкамэнтамы, тому шо посланый на Кубань за наказом начальства провизор з аптэкою чомусь попав на Моздокскую линию. Та и заготивля продовольства забырала багато часу. У всих полках дэнь и нич мисылы тисто, пэклы хлиб, ризалы и сушилы сухари, яки складалыся в рогожани и полотняни мишкы.

      Од полкив видряджалыся рыбальски команды до лыманив и ричок для лову рыби, яку солылы, вьялылы на сонцэ або коптылы. Частыну рыбы высушувалы дуже сыльно, а потим товклы в дэрэвяных ступах, а рыбнэ борошно зсыпалы в мишкы. З йи в походи варылы супы.

      Капусту, а йи Суворов наказував вырощувать в кажного укриплэння, квасылы, а потим оджималы, змишувалы з житним борошном и сушилы на сонце. Йи в такому выди тэж одпускалы на кашу. У рацыон входыло мясо. Кажный солдат одэржував полфунта мяса тры разы в нэдилю. Запасалы крупы для каш. Суворов у ти дни оддае наказ маркитантам хутко завэсты в Копыл сало, шинку, силь, борошно.








      Знаменский А.Д. "Завещанная река"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Був Гнат Некрасов и на слово гострый, и на справу хуткый. Булавинской дорогою спишно вив кораблыкы, спускався вныз по Дону, зарядывши ружныци. Та й, выдно, нэ судылося йому було порахуватыся зи зрадою: на той час у Черкаск уже заступылы царськи батальщикы князя Долгорукого.

      И було вэлыкэ розставання з Доном-батюшкою у ридному Есауловскому городку пэрэд одходом на другу рику. Плакалы бородати козакы биля крутого бэрэга, зэмлю цилувалы и прыгорщамы бралы йи, у вузлыкы завъязувалы пэрэд дорогою далэкою, розлукою гиркою. И була дорога тэпэр одна — у чужи зэмли, на Кубань... Пьятнадцять тысяч сэрдюцкых козакив та й сто тысяч мырных баб з диткамы и старыми пиднялыся в нэвидому дорогу, шукать вольной зэмли Муравии. Спалылы за собою вси лэгки чайкы и пысани кораблыкы ти некрасовськи козакы, пэрэсилы у сидла и у гарбы з конямы, поихалы. Порошила стэпова дориженька на сотни вэрст по стэпу од Есаулова городка до самой Еи — прыкордонной рикы.

      Васько Шмель, биглый холоп з-пид Мурома, ихав поруч из Гнатом, стрэмя в стрэмя, и дэржав войськовый бунчук над головою атамана. Озырав з высокого сидла нэзнайому стэп-ривныну. Трывожився:

      — И от прыйдэм мы, батьку, на чужу Кубань-рику, прыйдэм мы из жинкамы и диткамы, а там сыдыть турськый Хосян-Паша з мухаджирамы. Чого ж робыть будэм?

      Гнат шапку на голови поправыв, зрушив йи на правэ вухо и вдухрядными зубамы блыснув:

      — З Хосян-Пашею, говорыш, чого робыть? А попэрвэ — тэ знимэм з його штаны бусурманськи, дамо батогив руськых, а потим вже подывымося, як дали буты! Наше дило такэ, козацькэ!

      Жартував по звички Гнат Некрасов. Тикы очи в нього булы нэ вэсэли и бровы насуплэни. Сторожко мацав очамы нэзнайомый стэп, знав, шо нэлэгка дорога в козакив попэрэду, нэзнана доля...

      Оглянувся на Войсько, якэ порошило стэпом, сказав твэрдо:

      — Киндратий-атаман заповив нам Кубань-рику. Ось так тому и буты! А з басурманамы бытыся будэм за цю землю, як наши батькы и диды за Дыкэ полэ былыся з туркамы и ногаямы!...

      Лэжала попэрэду нова руська зэмля... А пид Тэмрюком йшла головна колона Гната Некрасова, и в дорожньому пылу, у сяйви дня, очерэтяною митэлкою мыгнув в кинци знайомый бунчук його Войська, якый розвивався по витри...









      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"

      Зачувши звин звиночкив, капитан выйшов з хаты и подумав, шо перед ным простый охвицэр малого чына, звэрнувся до Суворова:

      — Э, брат, служивый, та ты сыльно змэрз, увийдэм в хату, та й выпьем по чарки и повэчеряем, чим Бог послав. Суворов, дякуючи, увийшов у хату и сил за стил. Дэнщик одразу поставыв на стил штоф горилки, сухари и чашку каши. Суворов выпыв чарку и з апэтытом став исты кашу, а капитан, закурывши трубку, став його роспытувать, куды йидэ и хто вин такый. На пэрвэ Суворов одповив, шо йому пэрвэ спало на думку, а на другэ, шо послан Суворовым заготовлювать для нього по линии конэй.

      — Дывно. Нэ моглы помоложе кого послать, — одповив капитан, — а скикы конэй трэба?

      — Хоч гэнэрал, — одповив Суворов, — йидэ налэгкэ, а вси висимнадцять трэба.

      — От ти раз! А тут тикы висим... Ну, та тут козакы блызько, за конямы справа нэ станэ, може почекать.

      — Та й скажи мэни, камрад, якый цей Суворов? Говорять строгый? Та й я нэ боюся, у мэнэ всэ в справности. Я люблю служить в строгых командырив.

      — Нэвже нэ чув про нього, — одповив Суворов, — уси говорять, шо вин пьяныця и дывак.

      — Э, брат, шуткуеш! Выдно птаха по польоти. Вин так ганяв туркив, шо другии гэнэралы пэрэд ным дрянь! Капитан ще говорыв на адрэсу Суворову похвалу, на шо той частыною погоджувався, а частыною спэрэчавсь. Пид кинэць вэчери воны вже подружилыся, выпылы "стрэмэнну", обийнялыся и розсталыся друзямы.

      З наступной станцыи ямщикы, яки вэрнулыся, доставылы на имья капитана лыста такого змисту: "Суворов проихав. Дякуе за вэчерю и просыть про продовження дружбы". Здывованый капитан, прочитавши лыста, упустыв з рота трубку...






      Знаменский А.Д. урывок-2 из кныгы "Завещанная река"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      — Не-ча-а-ай!! — крычалы дэсь скраю нэмични, бэззуби диды, яки ходылы в молоди лета по Волги ще зи Стенькою Разиным.

      А колы выбрався Киндратий до майдану, якыйсь бородатый дидок пиднявся на пэрэвэрнэну бочку супротыв цэрковки, а в руках — старый стрилэцькый топоришко-тэсак з обточеным накругло лэзом. Шось знайомэ було в лыцэ. Змахнув той сокырою выще головы, оклыкнув Булавина хрыпнуло и нэ так голосно, та й вси навкругы замовчалы.

      — Атаман! Весть послухай добру! Чи памьятаеш ты мэнэ?

      Булавин коня зупыныв, шапку зняв.

      — Памьятаю! — выголосыв голосно, шоб уси чулы.

      — Ты — Иван Лоскут, шо зи Стэпаном Тымофийовычэм на Москву ходыв, знаю!

      — Ну, так ныни я ту саму сокырку одкопав, яка зи Стэпановых рук у Синбирской сичи выпала! От вона! — дидок знову змахнув сокырою.

      — Я тоди поруч був, пидибрав сокыру та й убэриг! И дэржав до часу пид буерачным дубом, у кориннях, од злых очей и боярського розшуку! А ныни одкопав, прыйшов час! У твои руки замист войськовой булавы оддаю! Владай й за законом и вэрши правэ дило, Киндратий! Постои за рускых людэй и волю вольну, а мы нэ выдадэм!

      З руки в руку прыйняв Булавин высвитлэну за багато годов сокыру, пидняв над головою обточенэ, округлэ лэзо. И увийшло в тэ лэзо сонцэ черэз хмару, брызнуло лютым вогнэм в очи, заслипыло кажного. И круг выбухнув од нового крыку:

      — Будь здрав, Киндратий!

      — Носы на здоровья!

      — Вэды!

      — Час настав!

      — Умрэм, а нэ выдадэм!..

      — Не-ча-а-ай!! — закрычалы свое стари разинцы.






      Знаменский А.Д. урывок-1 из кныгы "Хлебный год"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Из зэмлэю в хутори нашим було погано з давних часив, одни бурьяны по солончаках. Навить пры цари выходыло по чотырьох дэсятын на козака, а иногородних нэ прыймалы, хоча их набылося из блыжних воронэзкых слобод половына хутора.

      А отут — пэрэдил. У симнадцятому, як тикы хутирського атамана скынулы, Паранька Бухвостова одразу свий тын розгойдала, та й пэрэнесла на дванадцять сажен подали од своей хаты, пид сами викна сусида, багатого козака Аверьянова.

      — Вы малы, — грит, — а тэпэр мы будэм маты! Нэ вик и нам горювать !

      Мужик у нэй був сапожныком, пыв горилку бэзпробудно, и вона думала, шо пье вин од зэмэльной нэстачи. Тикы тын пэрэставыла, ще и пользы нэякой нэ видчула, а отут били в хутир прыскакалы. Атамана одновылы, Параньку Бухвостову вывэлы на майдан. Заголылы подил, двадцять пьять батогив усыпалы на пэрвый раз, а огороджу вкачалы на старэ мисто.

      Отут самэ бэзпэрэрвни бои почалыся, зи зминным успихом. У Паранькы вся спына в пухырях, а на горызонти — красни. Атамана скынулы, баба схопылася, поволокла тын пид Аверьяновы викна. Нэ встыгла як трэба закрипыть, на бугри били шашкамы розмахують. Выбылы червоных, далы Параньке пьятдэсят батогив.

      Городьбу знову одновылы в правах на старому мисти. И стояв вин довго, покы в бабы нэ наросла нова шкира. Вси вже думалы, шо ниякого нового пэрэдилу нэ будэ, колы из Сальскых стэпив налэтив Жлоба зи Сталэвою дывизиєю. Жлоба цей быв так, шо в билих колина вылиталы в стороны, а зубы сыпалыся на дэсять сажен в окружности.

      Ранком дывляться хуторяны, Паранька знову свий тын на горби тягнэ до Аверьяновой хаты.

      — Дывыся, Паранька! — грят. — До сотни батогив дийдэ — нэ выживэш!

      — Чекай, дура, зэмэльного дэкрэту.

      Дэкрэт нэзабаром выйшов, а зэмэль у хутирскому юрти нэ додалося. Колы подилылы, выйшло по дви дэсятыны на брата. Батько ж, як цэ здавна було в наший хвамилии, зовсим до подилу нэ поспил, та й нитрохы з цього нэ засмутывся, оскикы ще зи службы пройшов войськово-рэмиснычу школу, умив шить штаны и козачи мундыры. Покрий, правда, був тэпэр новый, та й сусиды обносылыся, волоклы стари сукняни ковдры и якись австрийськи мундыры, роботы було багато. Пры матэрыной хати була ще прысадыбна лэвада з вэрбамы у ричкы, травы корове выстачало.

      Почалы жить — поживать и добра наживать.






      Кухаренко Я.Г. "Вороный кинь"

      Був у нас на Чорномории козак старый, на призвыще Кульбашный; зжив вин свий вик сыротою, сыдив зымивныком на рички Сосыци Ейськой паланкы, мав дуже багато худобы всякой и був грошовытый дуже. Вин, умыраючи, вси гроши одказав на Божи цэркви.

      Раз у Ростовському ярмарку, дэ чорноморцы становляться особнэ табором, вин продавав лошакив, нэукив, а мошенныкы (яки ярмаркы бэз ных нэ бувають) давно вэштаються миж возамы та й пидглядилы, шо старый Кульбашный, продавши своих лошакив, бидкаеться, дэ б йому купыть на старисть изджалого, смырного коня пид вэрх. Одын чумак, почувши цэ та й каже:


      — Я тоби, батьку, найшов бы коня доброго, та далэко нада йты.
      — А дэ? — спытав старый Кульбашный. А чи там, дэ колэса продают?
      — Та такый , — каже, — кинь, шо й мала дытына поидэ. Як бы я, — каже, — нэ чумакував, то був бы сучий сын, колы б нэ купыв для сэбэ! Там скотына — на дыво вдалася!
      — А якый на масть? — пэрэбывае його Кульбашный.
      — Вороный, батьку, там, шо за кинь! Сказано: запорижзкый.
      — А, запорижзкый! — каже Кульбашный. — Ходым зараз.
      Пишлы.
      — Там жив, нэподалэку Савур-Могылы, в байраки, запорожец, — розказуе йдучи чумак, — та нэдавно вмэр. Чумакы, на той час случилося, поховалы старого козарлюгу, а коня взялы, шоб продать та оддать гроши на цэрквы, за душу покийного.
      — Е! Цэ благэ дило; и мэни вже час умырать, — Кульбашный каже.

      Та ,знай, дорогою обыдва йдучи, тэрэвэни правлять. А того старый Кульбашный и нэ визьмэ соби в товк, шо цэ вин з мошенныком зчепывся. Вик прывык бэрэгтыся чужакив ( та, правда, хто их и нэ бэрэжеться), а шоб з чумакив та булы мошенныкы, Кульбашному и нэ снылось. Уже оци наши ходокы давно выйшлы з Чорноморского табору, пэрэйшлы Бахмутскый поштовый шлях, пэрэйшлы возы з колэсамы, аж ось нэдалэко и Тэмэрнык. Тут на балки стоять особнэ возы чумацки з запряженымы воламы. Чумакы мотляються миж возамы, и як уздрилы свого товариша, шо йдэ з Кульбашным, зараз выступылы настрич.


      — А шо, Трохымэ! Чи розплатывся? — спытав одын чумака, якый прыйшов з Кульбашным .
      — Ни, — каже, — нэма коло воза... пишов до крамарив... Шо цэ вы задумалы пэрэиздыть, чи шо? Ось старый батько коня купуе..
      — Нэ купыть, — сказало разом чоловик з пьять. — Ци чорноморцы народ скупый з-биса; та й издять усэ на злых конях.
      Оцей останний розговор и нэ сподобалася Кульбашному, шо сказалы н э к у п ы т ь, спротывылась йому: мов бы в нього чорт-ма грошей.
      — Чи нэ куплю? — каже Кульбашный. — Я й возы ваши з воламы можу купыть.
      — Кых — кых — кых! — засмиялысь чумакы. Кульбашного взяла злисть: шо нэ ймуть йому виры.
      — Дэ той кинь? — пытае.
      — Ось дэ! — обизвався якыйсь чумак за возамы, одвьязуючи того коня од полудрабка.
      Зглянувсь на нього Кульбашный, и жижкы в старого затрусылысь. Обийшов його.
      — Кинь в литах, — каже Кульбашный. «Та й я нэмолодый», — подумав про сэбэ. — А шо за нього?
      — Дви сотни з половыною.
      — «Дорого», — подумав старый, та й каже:
      — Шоб нэ клопотатысь — пивторы сотни.
      — Та одступайтэ, браття! — промовыв прыхожий чумак.
      — Хиба для тэбэ! Дви сотни та й годи, — видповив одын старый чумак.
      — Давай, батьку, гроши, — каже прыхожий звэдэннык : упустым цього коня, другого нэ знайдэш такого, бо вже кращого нэ будэ.

      Пидступывсь старый, озыраючи коня. Взяв за повид коло морды и погладыв по голови, повив руку по шии, поляпав долонэю по спыни, одступывсь, зайшов ззаду, глянув вздовж спыны.


      — Хороша скотына... Нэхай же я, — каже Кульбашный, — на старисть поизджу такым конэм, як змолоду в мэнэ був: бэрить гроши.

      Пидийшов до того, шо торгувався, зняв шапку, пэрэхрэстывся, вдарылы по руках. Выйняв Кульбашный з кышени хустыну, найшов гроши, одличив дви сотни и оддав продавцю, взявши коня за повид полою.


      — Тоби батьку, судывсь цэй кинь, поживай на здоровья, — оддаючи коня продавэц сказав.

      Закынув Кульбашный поводы коню на шию, взявся за грыву, посмакувавшись, пидскочив — уже и на кони. Проихавсь гэть од возив шлаптю, скрутнув поводамы коня, кинь як у казани, окрутнувся назад. Попустыв повода — вороный рыссю, — добиг до возив, спыныв коня, схопывся з нього — нэ надякуеться продавцу за доброго коня. Зализ ще раз до кышени — тягнэ карбованця:


      — От вам, панове чумацтво, на могорыч.
      — Спасыби ! Нэ будэш , батьку, лаять за цього коня и згадувать покы жив на свити....А подайтэ, хлопцы, боклаг, — загулы чумакы. — Покы батькова будэ, то мы своею почастуем.

      Досталы боклаг, знайшлы рогову чарку — пишло частування! — Тут, звычайно, було пыто и балакано, а бильше — про запорожця, шо выкохав такого коня, и трохы другэ...


      Почув старый Кульбашный, шо вже закружила чумацька горилка в його лоби, сказав:
      — Нэ хочу, сидать на коня охляп, бо то козаку сором бэз сидла ихать по ярмарку, мов на крадэному.
      — Е! е! — загулы козакы. — Правда!
      — Ходим, — каже прыхожий звэдэннык, — разом, батьку, бо мэни по шляху трэба зайты за своим дилом.
      Пишлы, понэслы гыли, дорогою йдучи. Старый Кульбашный и нэ бачить, шо ззаду робыться!.. Ось и шлях Бахмутскый, уже и выйшлы на нього, звэдэннык як забидкаеться:
      — Шо цэ я, дурный, наробыв? Мэни трэба б швыдче людям гроши нэсты, шоб нэ назвалы мошенныком...а я з вамы, батьку, заговорывся та й байдуже! Побижу лыш швыдэнько попэрэду.
      Та й потюпав попэрэд нього. Нэобачный Кульбашный ще в слид йому гукав разив скилько:
      — Заходь же, справывшись, до наших возив на могорыч! — покы його зовсим нэ выдно стало.

      Пройшовши ще трохы, задумав Кульбашный на коня подывытыся. Гульк назад: свят есы, Господы!.. замисть коня чернэц загнузданый стояв у пидрясныку, обшарпаный, трусыться, мов нэсамовытый.


      — Дух свят з вамы! — проговорыв Кульбашный, пэрэхрэстывшись. Поглянув кругом — никого нэ выдно: сам з ченцэм сэрэд поля, коня нэмае, мов и нэ було.
      — Ей, батьку, як маю тэбэ зваты? — заговорыв чэрнэц. — Спасыби тоби на сим свити, а на тим свити царство!

      Та бац Кульбашному в ногы: рэвэ, лэжачи, мов заризаный, а од плачу слова нэ промовыть. Кульбашный, схопывши з ченця узду, кынув додолу, зняв шапку, та взявши ченця пид рукы, пиднимае, плаче и просыть:


      — Устань, чоловиче добрый, устань, паноче, будь ласкав та розкажи мэни, шо ты е такэ.

      — Я був ченцэм год двадцять, и зробывся гришныком вэлыкым — зазнався з клятыми еврэямы и за тэ мэнэ проклято на сим год и зроблэно конэм, шоб спокутував свои грихы. Я и чув усэ: як ты балакав з чумакамы, — та нэ миг ничого сказать, бо був конэм. У цю самэ пору кинэц клятьбы прыйшов, и я знов став чоловиком, — проговорыв чернэц та знов Кульбашному в ногы. — Тэпэр тоби дистався, поможи мэни, батьку, гришмы: я и за сэбэ и за тэбэ Бога благатыму!


      — Ну вже колы тэбэ прощено, то годи плакать — вставай, паноче! От тоби на обихидку.
      Давши йому карбованцив з пару, взяв в рукы узду и пишов до свого воза, в чорноморськый табир.
      А шо? Нэ обробылы Кульбашного гаспыдськи мошенныкы? Чи нэ було догадатыся, шо то був нэ чернэц, а клятый мошеннык?

      Прыйшов Кульбашный в чорноморськый табир, сив на вии свого воза, зийшлось до того товарыство и дыво розказуе им Кульбашный! Вси об полы вдарылы рукамы, дывуються, аж нэ тямляться од Кульбашной прытчы. Пишлы другых розповиди, якэ вэлыкэ дило клятьба. Той каже, шо як проклялы Мазепу, и як його застыгла та клятьба в Бэндэрах, то вин и луснув. Другый каже: було колысь, як прокляла сына маты, то вин од нэй так и побиг вовкулакою. Пишлы всяки тэрэвэни. Повалыло козацтво з усього табору розпытувать про дыво нэсказаннэ.

      Пройшло днив зо два; уже из ярмарку пора рушать. Пишов Кульбашный на розторжа купыть дигтю на дорогу. Справывшись як слид, идэ старый з мазныцэю назад: гульк — продаеться той самый кинь, шо в нього вин ченцэм зробывся. Шо ж вы думаетэ, пановэ? Адже ж того продавця з конэм за штым, та й до обакты? Так ни ж бо! Нэ так Кульбашный вирыв, шоб усумнытыся! Поставывши мазныцю на зэмлю, пидийшов до коня, нахылывся йому до вуха та и каже нышком:


      — А шо, паноче! Чи впьять согришив? Кайся, нэбоже!
      Да вхопывши мазныцю в рукы, мыттю в табир и, запригши волыкы у виз, — та гэй швыдше додому.





      Яворницкий Д.И. "История запорожских казаков"-2

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Та шо тэпэр? Тэпэр так, шо хоч вольный, та нэвдоволэный, а тоди було так, шо и вольный, и всим вдоволэный. Нэдарма ж кажуть, шо як жилы мы за царыци, йилы паляныци, а як сталы за царя, то нэ стало и сухаря. Тэпэр, якшо сказать, як воно колысь було, то и нэ повирять. Тоди всиляки цвиты цвилы, тоди вэлыки травы рослы. Ось тут, дэ тэпэр у нас цэрква, тут була така высока тырса, як от ця палыця, шо у мэнэ в руках: як глянэш, а вона мов жито стоить; а очерэт рис, мов лис: здалэка так и билие, так и лысние на сонци.

      А шо ж до пырию, ковылы, муравы, орошку, кураив та бурунчукив, то як увийдэш у ных, то тико нэбо та зэмлю и выдно, — в отакенных травах диты губляться бувало. От вона пиднимэться вгору, выростэ, та й знову падае на зэмлю, та так и лэжить, наче хвыля морска, а над нэю вже и друга ростэ; як запалыш йи вогнэм, то вона тыжнив тры, а то и чотыры горыть. Пидэш косыть, косою травы нэ одкынэш; поженэш конэй, за травою и нэ побачиш их; заженэш волив у траву, тико рогы выдно.

      А выпадэ сниг, настанэ зыма, то й шо з того: хоч якый будэ сниг, а травы надовго нэ закрые. Пустыш соби конэй, корив, овэц, то воны так пустопаш и пасуться, тико биля отар и ходылы чабанцы; а як заженэш овэц у траву, то воны миж нэю наче мурахы, — лыше увэчери и побачиш, та й тоди вже биля ных роботы — тырсу выбырать, яка поналазыла им у вовну!.. А шо всэ миж тою травою та ризных ягид, и говорыть ничого: оце було як выйдэш у стэп та як розгорнэш траву, то так и бэры рукамы полуныци. Цией погани, шо тэпэр порозводылась, ховрашкив та гусэни, тоди и нэ чувалы. От яки травы булы!

      А бджолы той, а мэду? Мэд и в пасиках, мэд и в зымивныках, мэд и в бурдюгах — так и стоить у лыповых дижках: скилькы хочеш, стилькы и бэры, — найбильше од дыкых бджил. Дыка бджола скризь сыдыть; и на очерэти, и на вэрбах; дэ буркун, в буркуни, дэ трава, у трави; нэ було як и пройты черэз нэй: вырубують, було, дупла, дэ вона сыдыть.

      А лису того? Бузыны, свыдыны, вэрбы, дуба, груши — сыла. Груш як нападае з гилок, то хоч бэры грабли та горны у валкы: так и лэжать на сонци, докы нэ попэчуться. Сады як цвитуть, то наче сукном вкрываються; так патока з ных и тэче. А товщина дэрэв? Вэрбы, то ей-богу, дэсять аршинив у обводи… Зэмля свижиша була, нихто йи нэ мучив так, як тэпэр, снигы лэжалы вэлыки, и воду пускалы вэлыку, тому и дэрэво росло добрэ. А звиря, а птыцы? Вовкы, лысыцы, борсукы, дыки козы, чокалкы, выдныхы — так однэ за одным и бижать, так и шугають стэпом. Вовкив така сыла була, шо их кыямы былы, а из шкиры чоботы та шкирянкы робылы. А ижакив тых, ижакив?.. Годи и казаты!

      Булы и дыки свыни, товсти та здоровэнни; воны бильше по плавнях шасталы. Ото як побачиш у плавнях яку-нэбудь свыню, то бигом кыдайся до дэрэва, а то хро-хро, чмак-чмак! та до тэбэ, та так рылом и прэ! Выставыть морду впэрэд та и слухае, чи хто нэ йдэ; як побачить людыну, одразу ж до нэй, товкыць рылом! Звалыть з ниг, а тоди давай рвать… Булы и дыки кони, воны ходылы цилымы табунамы, — косякив по тры, по чотыры, так и ходять…

      А шо вже птыци було, то боже вэлыкый! Качок, лэбэдив, дрохв, хохитвы, дыкых гусэй, дыкых голубив, лэлэк, журавлив, тэтэрукив, курипок — то хо-хо-хо! Одна курипка выводыла штук двадцять пьять пташенят на мисяц, а журавли як навыводять дитэй, то тико ходять та крукають. Стрэпэтив сыльцямы ловылы, дрохв волокамы тягалы, а тэтэрукив, як настанэ голольод, дрюкамы былы. И яка ж сыла той птыцы була? Як знимэться з зэмли — сонце застэлыть, а як сядэ на дэрэво — гилок нэ выдно; высыть купою, а як спустыться на зэмлю, то зэмля, мов доливка у хати, так и зачорние. Лэбэди, бувало, як завэдуться бытыся миж собою, то знимуть такый крык, шо батько выскочить з бурдюга та давай стрилять з ружныци, шоб порозганять их; а воны як пидхопляться вгору, то тико порось порось-порось!..

      Тэпэр нэма и той сылы рыбы, шо була колысь. Оця рыба, шо йи тэпэр ловлять, то и за рыбу тоди нэ вважалася. Тоди всэ чечугы, пистрюгы, коропы та осэтры на всэ; за одну тоню вытягалы йи стилькы, шо на вэсь курэнь выстачало. Та всэ тоди нэ так було: тоди и зымы тэплиши булы, ниж тэпэр, — це вже иногородни своимы лычакамы понаносылы нам холоду, а в той час його нэ дуже и чуты було.

      Тому тоди и сино мало хто заготовляв, хиба шо на той час, колы збыралыся йты в похид, для вэрховых конэй. Тоди и врожаи луччи булы, — хоча сиялы и нэбагато, а родыло достатньо: чотыры мишкы як посиють, то нажнуть трыста кип, — лыше женцив трэба було висим чоловик, шоб зибрать всэ до Покровы.

      Батэчку мий, и дэ ж воно всэ тэ подилося? И очам своим нэ вирю!

      От тут, дэ стоить тэпэр наша Чэрнышивка, тут ни одной хаты нэ було, тико батьковэ прывилля, а тэпэр дэ и того люду набралося и колы це всэ позаводылы?

      Тэпэр и вода пэрэмиряна, и зэмля пэрэризана, а шо до лису, то и казаты годи: шо на саны, шо на полудрабкы, шо на олийныцы, шо на тэ, шо на сэ, та так всэ и повырубувалы. Дэ прямэнькэ, хороше, крипкэ дэрэвце, то його зараз же и зрубають. А тут як пишла ще по лиси рогата худоба, то и пэнькив нэ лышилося, а шо вцилило, тэ самэ позасыхало и пропало. Та й сама худоба ходыть, мов нэжива.

      Як вырубалы лисы, пишла на сэла мошкара; за нэю тэпэр и свиту божого нэ выдно, а бидний худоби и пэрэпочинку нэма; так и ходыть вся облыта кровью. Тэпэр дайтэ вы ций свыни, шо ходыть, шматок хлиба, то вона здохнэ. А чому? Тому, шо нэ звыкла йисты!.. Та всэ тэпэр пэрэвэлося: гадюк мэнше стало, — повыорювалы; у болотах и жаб нэ чуты, — повыздыхалы; та хто зна, чи и е тэпэр болота».

      — Колысь тут, — каже другый дид, Сэмэн Герасименко, — по плавнях та по скэлях було стилькы вовкив, лысыц, зайцив та дыкых свынэй, шо за нымы и нэ пройдэш. Дыки кабаны малы пудив по дэсять, а то и бильше вагы; шестэро чоловик лэдвэ клало на саны. Тут була така маса звиря, шо з города прысылалы верховых, чоловик сорок чи пьятдэсят, шоб их розганять. Та куды там? За нымы ганяються стэпом, а воны у плавни бижать, йиздылы з ружныцямы та шаблямы по плавнях та всэ палылы очерэты; то вже тоди трохы налякалы их, а то просто страшно выйты було.

      Рыба, то та, сэрдэшна, навить задыхалася од власной килькости, а ракив штанамы ловылы. А шо до птыцы, то и казать ничого. Як пидэш на охоту, то нэсэш йи додому, мов на коромысли. Стрэпэты, огари, лэбэди так и ходять по стэпу пишкы. Травы высоки-прэвысоки рослы по сами груды, а то и выщи; а роса по трави мов вода: якшо хочеш иты стэпом, то пэрэдусим скынь штаны та пидбэры сорочку, бо як намокнуть, то и нэ дотягнэш. Як идэш по трави в постолах, то вода тико чвырк чвырк! Лис рис густый та высокый: груш, калыны, дыкого вынограду — нэ пролизэш. Уночи страшно було и ходыть. А врожаи булы таки, про яки тэпэр и нэ чуты. Та й дэшевызна на той час яка була: пуд проса дэсять копийок, пуд пшеныцы сорок копийок, та й то ще дорого.







      В. П. Поротников Урывок из "Князь Святослав. «Иду на вы!»"
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Выбыраючись из ричковой долыны, Войсько шикувалось довгыми черэдамы на стэповому роздолли. Цэнтр зайняла пихота з пиднятыми догоры важкыми пикамы-рогатынамы. Кавалэрия розтикалася по флангах: пэченигы на ливый, дружина Святослава — на правый. Зи сходу донисся спочатку виддалэный гул, потим у пэкучому марэви ковылового стэпу показалыся кинни сотни, яки йшлы рыссю. Цэ булы буртасы.

      Кони буртасив в основному сирой и буланой масти, нызькоросли, з короткыми сыльными шиямы, з коротко пидстрыжеными грывамы и довгыми хвостамы. Нэзважаючи на жару, воины-буртасы булы одягнэни в коротки овчинни кожушкы бэз рукавив, надягнути повэрх замшевих сорочок з довгыми рукавамы. Багато хто мав нэвэлыки кругли щиты и коротки пикы, бильшисть же збройни лэгкыми сокыркамы, довгыми кынджаламы и лукамы. Шоломы буртасив з товстой волячой шкиры, оббыти мэталэвыми пластынамы. Закруглэный вэрх буртаського шолома був прыкрашеный пучком кинськой грывы, яка закриплювалася в короткий порожний трубки. Од швыдкой скачкы ци пучкы кинськых волосив на шоломах буртасив розвивалыся по витри.

      Прапоры буртасив також являлы собою бунчукы з кинськых хвостив; бойови рижкы буртасив выдавалы ризки урывчасти звукы. Побачивши пиших русов, яки застыглы в густому строю, буртасы на всим скаку прыйнялыся стрилять з лукив, цилячись так, шоб стрилы падалы звэрху уныз пид гострым кутом. Хмары опэрэных стрил застукалы по пиднятых щитах русов, крипко впываючись у ных зализными наконэчныкамы. Пиши полкы нахылылы спысы.

      Знову протрубыв риг Святослава. Руська дружина и пэченигы з гыканням кынулыся на ворога. Пэченижська кавалэрия мало чим одризнялася од буртасив. Ихни кони булы також малоросли, из грывамы, яки стырчать щиткою. Правда, бильша частына пэченижськых конэй була гнидой масти. Пэченигы малы гостровэрхи шоломы, прыкрашени из двох сторин яструбыным пирьям. Повэрх шкиряных и мидных панцырив пэченигы надягалы яскрави цвитчасти халаты або коротки каптаны бэз рукавив. У кажного пэченига на пояси высила шабля и кынджал у ножнах, кажний мав лук и стрилы. Охоронцы пэченижськых ханив и бэкив булы збройни також пыкамы и щитамы.

      Войсько Святослава сыльно одризнялось од стэповых наизныкив. Ихни кони булы набагато крупнише и сыльнише, вси кони булы вкрыти товстыми захысными чепракамы и шкиряными нагрудныкамы. Русы-кавалэрысты булы одягнэни в довги кольчугы и мэталэву бронь, на головах — коничный зализный шолом з кольчугою. У когось булы сталэви маскы на всэ лыцэ. Кажний мав овальный, загострэный донызу щит, обоюдогострый мэч, кынджал и важку пику. У багатьох булы також бойови сокыры и палыци.

      Удар войска Святослава довився в саму гущу буртаськой кавалэрии. Выбыти из сидэл ударамы руськых копий, буртасы голосно волалы пид копытамы конэй. Од удару из вэлыкымы конямы русов конячкы буртасив пэрэкыдалыся набик разом из сидокамы, ставалы на дыбкы и скалылы зубы, показуючи свою дыку породу.

      Святослав, якый пэрэбував спэрэду, лыше двичи змахнув мэчэм, збывши додолу двох стэповыкив у смэрдючих овчинах. И от уже вся буртаська кавалэрия звэрнулася назад, розсыпаючись у стороны, подибно брызкам воды. Наздогнать стримкых у втэчи буртасив русы на своих важкых конях нэ моглы, воны и нэ хотилы цэ робыть, прагнучи збэрэгты свий бойовый лад. Пэченигы на другому фланги тэж прымусылы втэкты буртасив, лэгки сокыркы и кынджалы якых выявылыся нэспроможни проты пэченижськых шабэль. На одмину од русов, пэченигы пэрэслидувалы буртасив по пятах, влучно вражаючи их стриламы. Буртасы нэ осталыся в боргу. Стриляючи на всим скаку, воны пэрэбылы з лукив багато пэченигив. Ворожнэча миж цымы стэповыми народамы була давня.

      — Погублять конэй басурманы на такий жари, — буркотлыво помитыв воевода Пэрэгуд. — Ишь, як розигналыся!

      — Далэконько умчалыся, — проговорыв Свэнэльд, прыкрывши очи долонэю од слипучих сонячных промэнив. — Схоже, наздогналы пэченигы орду буртаськую. Сича там сыльна йдэ!

      У стэповий далэчини, на краю вэлыкой нызыны, пэрэмишалыся дви кинни лавы, выдалы схожи на сиро-буру масу, яка розлылася по ривныни. Звидты доносывся дзэнькит шабэль, выгукы воинив и иржання конэй.

      — Нада б помогты пэченигам, — сказав Святослав.

      Русы пэрэвэлы конэй на рысь; сэрэд прытоптаной стэповой травы отут и там выднилыся вбыти стриламы стэпнякы. Убытых буртасив можна було пизнать по овчинных накыдках и кинськых грывах на шоломах. Убыти пэченигы выдилялыся своимы цвитными халатамы. У дэякых мэртвяках стырчало по килька стрил.

      —  Выдалы, як сыплють стриламы стэпнякы! — казав Свэнэльд, розглядаючи вбытых буртасив и пэчэнигив. — Ловкачи, ничого нэ скажеш!

      Друга бытва русов з буртасамы выйшла бильш лютой, чим пэрва. Буртасы, завдякы своий числэнности, уже долалы пэченигив, колы на ных обрушилася руськэ войсько. Побачив князивськый червоно-чорный прапор, буртасы рвалыся до Святослава. Им удалося розхытать колону руськой дружины, удалося вклыныться в нэй своимы нестийкыми сотнями. Нэ в сылах здэрживать натыск буртасив пикамы, русы узялыся за мэчи. Почалося страшнэ рубання.

      Прымара побэды, яка маячила пэрэд буртасамы, покуда воны боролыся з однымы пэченигамы, зныкла и розсиялась пид ударамы руськых мэчив и сокыр. Убытых и поранэных було так багато, шо кони пидчас бытвы падалы, спотыкаючись за их. Смэртэльно поранэни кони хрыпилы на зэмли, рясно полываючи тэмною густою кровью выгорилу на сонцэ траву.

      Нарэшти буртасы нэ выдэржалы и кынулыся навтикы. Закынувши за спыну щиты, стэпнякы стримко нэслыся удаль до далэкых гир. У багатьох з ных сагайдакы булы порожни, тому им осталося уповать лыше на жвависть своих нызькорослых конячок.







      В. П. Поротников "Князь Святослав. «Иду на вы!»"-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Стояло лито 966 года...

      Чотырыста чайок Свенельда, спустывшись по Днипру до моря, задэржалыся в Олешье, торговому городи уличей, розмищеному биля днипровського устя. Багато з чайок протиклы. Рэмонт судив зайняв биля двадцяты днив. Из той прычины флотылия Свенельда з бильшим запизнэнням прыбула в Тмутаракань, дэ йи ждав Святослав. Свенельд, якый добырався до Тмутаракани по штормовому морю, выглядав змученым. И всэ його Войсько писля морськой бовтанкы валылося з ниг.

      Дворэць хазарського тадуна, звэдэный з билого и рожевого камэню, уразыв старого варяга товщиною стин, крипостю оббытых миддю двэрэй, пышнотою внутришньой обробкы; було выдно, шо тут потрудылыся зодчи из краины ромеев. У всим одчувався византийськый стыль! Та й ще бильше Свенельда вразыв зовнишний выгляд Святослава, якый наголо поголыв голову, оставивши довгый чуб. У ливэ вухо князя була просунута золота сэрга, прыкрашена дорогоцинным камэнямы з карбункулом и двома пэрлынамы. Свенельд так здывувався ций змини у выгляди Святослава, шо навить забув прывитать князя.

      —  Очам нэ вирю, княже! — выклыкнув старый варяг. — Почто ж ты обстрыгся, як стэпняк? Чи прыстало такэ руському князю? Хто ж надоумыв тэбэ на таку нэрозсудлывисть?

      —  Сядь, воевода. И нэ гарчи! - Святослав указав Свенельду на стилэц. - За Тмутаракань мэни довэлося з касогами бороться. Трэба вызнать, хоробрэ плэмья! Касогы выгналы хазар из Тмутаракани ще килька год тому назад. Хазары боролыся за Тмутаракань запэкло, однак касогы их здолалы. Свою ставку вэрховный касожськый князь дэржить в городыще Чангир нэдалэче звидсы, на бэрэгу Кубани. Свого вэрховного князя касогы называють ак-ябгу, шо означае "билый князь". Городыще Чангир мэни довэлося брать штурмом, а головного касожського князя я вбыв у двобои. Писля цього мэни скорылыся вси князи касогов. За звычаем цього плэмэни, жинка и диты вбытого мною вэрховного князя дисталыся мэни як войськова баранта. Касогы вызналы мэнэ своим вэрховным князем. Тому-те я и обстрыгся наголо и вставыв сэргу у вухо, тому шо так прыйнято в касожськой знати. Вси касожськи князи брытоголови, ты сам цэ хутко побачиш, воевода. А сэргу цю носыв колышний ак-ябгу, убытый мною в чесному двобои.

      Святослав торкнувся сэргы у своему вуси вказивным пальцэм.

      — Ця сэрга пэрэдавалася од одного вэрховного князя до другого, а пэрвым йи хазяйном був Инал, родоначальнык всих князив касожськых. От так-тэ, воевода.

      —  Печениги тэж голять головы наголо, — прогарчав Свенельд, — и сэргы носять. Тэбэ, княже, стало буты, и за печенежського князя прыйнять можна. Про касогов на Руси нэ чулы, а от печенежськи звычаи русичам вэдомы. Побачать тэбэ кыяны в такому выди и скажуть, мол, здурив наш князь! Звычаи стэпнякив ставыть выще своих славянськых! Шо жинка твоя скаже, княже? Шо маты твоя подумае?

      —  А я в Кыив вэртатыся нэ збыраюся, — заявыв Святослав. — Мий стил князивськый ныни тут, у Тмутаракани. Мэни цэй город по сэрцю! Зэмля отут родюча, сонця багато, рыбы в Кубани навалом. Знову ж морэ поруч, Таврида пид боком, до Кавказу рукою подать. Торгивля тут идэ жвава, купцы ромейськи, арабськи, пэрськи и усяки други злитаються сюды, як мухы на мэд, кажного лита . Дворэць у мэнэ, сам бачиш, якый благолэпный! Нэ як кыивськый тэрэм. — Святослав обвив рукою навколо сэбэ. — От пэрэвэзу сюды Предславу и сынив, заживу, як сыр у масли!







      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Ногайська кавалэрия, яка мае досвид виковых набигив на руськи зэмли була в нэдалэкому мынулому, гризною сылою. Кочивныкы в набиг ишлы ордамы, и кажна орда йшла своеридною колоною. У кажному ряди було по ста вэрховых и кажный мав по двох конэй, тому фронт займав до 800-1000 крокив, а в глыбыну колона була до 1000 конэй. У походи колона розтягувалась на 8-10 км. Страшным був выд багатотысячного войска з гулом надвыгающегося зза горызонту, як вэлыка хмара.

      Кочивнык завсигда був воином, вин був з дытынства добрый наизнык и добрый стрилэць из лука. Та й сами набигы на руськи зэмли мало чим одризнялыся од своих мэждуусобыць або пэрэходив з кочовыща на кочовыще. Умовы життя прывчалы кочивныкив до труднощив, нэвыбаглывости в ижи и побути, вытрывалости. У набигу воины на скаку пэрэстрыбувалы з одного коня на другого, шоб дать им одпочиты. Та й всэ цэ пишло в мынулэ. Вогнэпальна зброя, особлыво артылэрия, позбавыло ногайську кавалэрию йи колышньой сылы.







      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"-3
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Нэзабаром головный дозор казакив наткнувся на караул ногайцив, яки бэзпэчно спалы навколо загасаючого багаття. Казакы так хутко звязалы их арканамы, шо нихто з ных нэ смог дать сыгнал трывогы.

      Полонэных одразу ж доставылы до Лешкевича. Швыдкый допыт показав, шо ногайцы стоялы уздовж Лабы, починаючи од городыща Керменчик и нагору по Лаби вэрст на дэсять. Суворов выришив послать стэпом до Лабы вси козачи полкы, шоб одризать ногайцам дорогу до гир.

      Войско Лешкевича пишло до городыща Керменчик. Зи свитанком по гарматному пострили казакы и драгуны пишлы в атаку. Сэрэд ногайцив почалася паника: крычалы воины, рэвила худоба, з дыкым иржанням скакалы коныкы, грюкалы пострилы. Та й нэзабаром Тав-Султан и його мурзы зумилы организувать килька сыльных мисць опору. Ногайцы обгородылыся кыбыткамы и сталы отстрэлываться. Для ихнього прыдушення трэба було пидвэзты артылэрию.

      Тав-Султан пишов на прорыв. Корыстуючись нэчислэннистю руськой пихоты, вин прорвав кильцэ оточення и пишов нагору по Лаби. Бий в урочыще Керменчик закинчився на дэсяту годыну ранку. Вэсь стэп протягом у дэсять вэрст уздовж правого бэрэга Лабы був покрытый кынутыми кыбыткамы, миж якымы валялыся козачи и драгунськи кони, а зридка и люды, яки уткнулы головы в зэмлю.

      Писля короткого одпочинку донски полкы и драгуны, пэрэйшовши на ливый бэрэг Лабы, пэрэслидувалы заколотныкив до самых лисив, одбываючи полонэных, яких воны угонялы. "одна доба выришила всю справу", — пысав пизнише Суворов.

      Опэрацыя, блыскуча по скрытности и швыдкисти, увинчалася повным успихом, и ногайська кавалэрия як войськова сыла, яка постийно загрожувала пивдеэнным зэмлям Росии, пэрэстала иснувать. "од часив Мамая николы татары нэ тэрпилы такой жорстокой поразкы, як у той нэщасный дэнь..." — пысав пэрвый биограф Суворова, його сподвыжнык Ф. Антинг.







      Илья Стогоff "Русская книга"-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      У стародавности тэрытория Росии налэжала нэ давньоруськым князям, а булгарськым каганам. Вирнише, князям вона тэж налэжала, та й нэдовго. Пэрвый князь Андрэй Боголюбский появывся на зэмлях нынишньой Росии всього лит за висимдэсят до прыхода монголов. Литопысэць говорыв, начебто, набрав войсько з мистных житэлив («булгар, мордвы и югры»), Боголюбский поставыв у лисах килька крипостэй и оголосыв Залисся самостийным князивством.

      До Боголюбского нихто з руськых князив нэ задэржувався тут надовго. Точно так само, як сьогодни навряд чи хто-нэбудь всэрйоз розглядае пэрспэктыву выбудувать сэбэ для життя затышну хату у тундри пид Тюмэнню. Ци зэмли годылыся на тэ, шоб выкачать звидсы всэ, шо можна, та й потим повэрнутыся додому. На Кыивську Русь: у тэплый Кыив, у тэплый Чернигив, у тэплый и сонячный Галыч. Та тико Кыивська Русь выявылася занадто тисна. Дуже скоро там сыдило по князю вже в кажному сэли, и вэртатыся було просто никуды.

      Кыивська Русь поступово ставала тым, чим и повинна була стать: тыхою и спокийною хрыстыанскою дэржавою. Сэстрычкою Вэнгрии чи Чехии. Життя в тамтэшних князиствах тэпэр тэкло розмирэно, нэспишно: князи воювалы, сэляны оралы, попы служилы. Миста для жадибных и энэргийных на Руси бильше нэ було. И ти, хто хотив сэрйозной наживы, всэ частише пэрэсэлялыся на схид.

      Пэрвым из князив порвать з Руссю зважився Андрей на прозвання Боголюбский. В бытвах он розбыв булгар, якым колысь налэжалы зэмли Центральной Росии. Дрибни плэмэна Андрей обклав вэлыкою даныною, а з вэлыкымы плэмэнамы спробував договорыться. Раз нэ вдалося закрипытыся в Кыиви (думав князь Андрэй), то можна зробыть в лисах власну Русь, Русь-номэр-два, и вдосталь правыть нэю.







      Яворницкий Д.И. "История запорожских казаков"-3
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Зи зброи у войску запоризькых козакив булы гарматы, ружныцы, пистоли, ратыща, шабли, кэлэпы, стрилы, сагайдакы, якирцы, кынджалы, ножи, панцеры. Исторык Зеделлер пыше, шо ружныцямы, як и шаблямы, запоризькых козакив пэрвым озброив 1511 г. Остафий Дашкович. Напрыкинци XVI столиття Ерих Лясота зи зброи запоризькых козакив называе лыше гарматы, постриламы з якых Запоризькэ Войсько стричало и проводжало посла гэрманського импэратора.

      В козацький думи про Федора Безридного кинця XVI столиття сказано, шо колы товарыши його ховалы, «то шаблямы зэмлю копалы и з сэмыпьядэльных пыщалэй стрилялы». Якив Собеский на початку XVII столиття каже, шо багато хто з козакив нэ мав шабэль, та й ружныцы булы у всих. У тому ж столитти про зброю козакив пыше Боплан: за його словамы, у запорожцив булы фальконэты, ядра, порох, пыщали и шабли; збыраючись в похид, кажный козак брав одну шаблю, дви пыщали, шисть фунтив пороху, прычому тяжки боепрыпасы складав у човэн, а лэгки залышав пры соби.






      Покрышкин А.И. урывок из кныгы "Небо войны"-1

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Одын раз я на чоли висимкы вылитив на прыкрыття своих назэмных войск. На захид од Новоросийска нам стрилыся тры групы ворожих самольотив. Висимдэсят одын бомбардувальнык у супроводи дэсяты "мэсэров". Я наказав Федорову скувать чэтвиркою выныщувачив супротывныка, а сам разом з парою Речкалова пишов в атаку на "юнкэрсив".

      Мы напалы на ных звэрху. Пэрвым же ударом я збыв вэдучого головной групы. Лад бомбардувальныкив розсыпався. Друга атака - и ще одын "юнкэрс" падае на зэмлю, охоплэный вогнэм. Вдало атакуе ворога и пары Речкалова.

      Супротывнык у паники бэзладно скыдае бомбы. "Юнкэрсы" зныжуються до зэмли и рятуються хто як може. Мы навалюемося на другу групу. Картына повторюеться. У мэнэ дух захоплюе од цього выда. Вдрух чую по радио:

      — Покрышкин! Покрышкин! Я "Тыгр". Над намы гэрманци. Атакуйтэ!

      Це клыкала станцыя навэдэння. Трэба було поспишать до пэрэднього краю. Я зибрав висимку и взяв курс на схид. Позаду, нэмов сыгнальни багаття, догоралы збыти намы "юнкэрсы".

      Над Крымскою мы засталы дванадцять "мэсэршмытов". Воны, звычайно, появылыся сюды, шоб очистыть нэбо пэрэд прыходом своих бомбардувальныкив. А мы самэ тилькы шо розсиялы ту армаду, шо воны чекалы.

      Набравши высоту, моя висимка обрушилася на "мэсэршмытов". Та й воны нэ прыйнялы бою и хутко пишлы в напрямку Анапы. Мы нэ сталы их пэрэслидувать. Боепрыпасы и топлыво в нас булы вже на нули.

      У цей час зправа появылыся дви групы "юнкэрсив". Их супроводжувала висимка выныщувачив. Шо робыть? Я повив групу в атаку.

      Миткою чэрэдою мэни вдалося збыть вэдучого пэрвой групы. Та й патроны и снаряды скинчилыся. Спорожнилы контэйнэры и в других льотчикив. А ворожи бомбардувальныкы продовжувалы продвыгатыся до линии фронту.

      Тоди я наказав групи:

      — Зимкнутыся! Имитуем таран!..

      Льотчикы зрозумилы мий задум. Правда, ранише мы ни разу нэ ходылы в "псыхичну" атаку всиею групою, та й зараз другого выходу в нас нэ було.

      Гитлэривцы нэ выдэржалы нашого дружного удару. Бэзладно скыдаючи бомбы, воны литилы вныз и розвэрталыся на зворотный курс. И самэ в цей час появылыся наши выныщувачи. Тэпэр нам можна було йты. Мы свое завдання выконалы, нэ втратывши ни одного самольота.







      Пивень А.Е. "Як горилку добрэ пыть, нэ дыво й лоб набыть"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Вэлыку прыманку робыть людям горилка! На усякэ пытво люды бильше ласи, чым мухы до мэду, а чого б воно так? Здаеться од горилкы нэмае никому ни добра, ни корысти, а тилькы одын позор та усякэ роспутство, а всэ такы, хто до нейи завыкнэ, так у яку вгодно компанию влизэ, тай смокчэ чарку за чаркою, покы й ногы одкыдае. А як тилькы проспався та очи продрав, так опьять ходэ, шукае поганого пытва, як собака стэрва!

      Ридко якый пьяныця ходыть благополучный, та воно й нэ дыво: пьяный всэ одно, що дурный! На усякого вин налазыть, до всих чипляеться, у всякэ дило соваеться з дурною головою и такы, гляды и наскочыть на свое; хто нэбудь так добрэ набье пыку, що на другый дэнь и з хаты выйты соромно!

      Нэ даром сказано: у пьяныци колы нэ очи сыни, так спына в глыни. Тилькы добри пьяныци на тэ нэ дужэ потурають! То йим нэ бида, що морда быта, схожа на пня, абы горилка була щодня!

      Чого тилькы пьяни нэ выробляють: спорять, бьються, а часто бувае и такэ, що инший за гульнэю и смэрть соби найдэ!

      У пьяний бэсиди, скилькы нэ дывысь на людэй, скилькы нэ слухай - нэ розбэрэш: чы справди у йих крык та сваркы, чы в шутку? Тут тоби воны бьються и цилуються; тилькы що лаялысь та крычалы, дывысь - уже спивають; а як колы так одразу: той крычыть, а той спивае, инший плачэ, а якый так рэгочэться, аж за жывит бэрэться...

      Одно слово — дурни, тай й усэ!

      Пьяни хоч що путнэ надумають, так зараз пэрэвэрнуть його на глум, на капость; а хоч и в шутку що затиють, так воно выйдэ у них хужэ, навсправжкы!

      Для прымиру розкажу я, як одын пьяный та в уций добрий бэсиди у шутку морды понабывав, усю компанию покаличыв.

      Зибралося до одного чоловика на бэсиду чымало людэй; сыдять, пьють та гуляють, балачку вэдуть, а як колы то й писни заспивають. А дали одын из йих и кажэ:

      — А давайтэ, лыш, поклычэм Кузьму-брэхуна, нэхай вин нам що нэбудь збрэшэ, щоб вэсэлишэ було гулять.

      — А справди, — кажуть други, — давайтэ поклычэм!

      От и послав хазяйин за Кузьмою, а той швыдэнько и прыйшов до ных. Довго вин брэхав усяки брэхни, а други слухалы и рэготалысь, а як ужэ набрыдло кышкы надымать, так одын й кажэ:

      — Ну, будэ ужэ, Кузьма, брэхать! От як бы ты ищэ такэ выдумав щоб мы заплакалы.

      А Кузьма на отвит:

      — Добрэ, я й такэ выдумаю, тилькы ужэ мабудь пора до дому иты.

      — Э, ни, — обизвався хазяйин, — Будэм гулять аж до свита, а як захочем спать, так и тут полягаем!

      — А дэ ж вы мэнэ положытэ спаты?

      — А тут у хати вси ляжэм покотом!

      — Та ни, вы покажыть тэ мисцэ, дэ я спаты ляжу?

      — Та хоч и отут — у куточку! — показуе хазяйин.

      — Добрэ. Ну, тэпэр дайтэ мэни одын гвиздок та молоток.

      — На що?

      — Тоди скажу на що!

      Зараз найшлы и подалы Кузьми гвиздок и молоток. Узяв вин зи столу бублык, забыв у куточку гвиздок, та повисыв на ньому бублык, а тоди кажэ:

      — Чэрэз цэй бублык уси будэтэ плакать!

      — Чы ты нэ здурыв? — закрычалы уси — Чого мы будэмо чэрэз той бублык плакать?

      — Тоди побачэтэ! — кажэ Кузьма.

      Погулялы ищэ якый там час, а за бублык скоро забулы. От як ужэ набрыдла гульня, бо кой яки понапывалыся добрэ, та ужэ пизно було, так хазяйин положыв усих спаты у хати кому дэ понравылось: хто на кровати, хто на лави, а дэ-яки прямо ляглы покотом на доливци. А Кузьма прымостывся у куточку, коло того мисця, дэ на гвизку висыв бублык.

      Як ужэ вси полягалы и загасылы свитло, так Кузьма пидождав трохы, покы уси поснулы, а тоди встав потыхэнько, та й зачав у хати свойи порядкы уставлять: попэрэкыдав столы, стильци, лавы и усэ що було у хати: повьязав кое-дэ бичовкы, щоб було чэрэз усэ тэ падать, а як ужэ справывся як слид, тоди вэрнувся на свое мисцэта й пидняв крык:

      — Караул! Караул! Рятуйтэ! Рятуйтэ!

      Хоч и добрэ були уси пьяни, а тилькы од вэлыкого крыку сталы одын за одным просыпаться. Ну, тут и пишла у хати комэдия: хто нэ схватыться з мисця, кажный и полэтыть сторч, той чэрэз лавку зачэпэться — упадэ, другый — чэрэз стилэц, иншый — чэрэз бичовку!

      Пиднявся крык, лайка, а хто добрэ забывся, так тому и до плачу дийшло, а Кузьма одно знае крычыть:

      — Караул! Рятуйтэ!

      Насылу засвитылы огонь, прыйшлы до Кузьмы та й пытають його:

      — Чого ты? Чы нэ сказывся?

      — Чого ты крычыш?

      А Кузьма вырвав из рук свичку, а у самого аж рукы трусяться, нэначэ б то з пэрэляку, пидносыть свичку до стины, дэ висыв бублык, глянув на його, та тоди як плюнэ з сэрця на доливку та кажэ:

      — Ох! Як жэ я й пэрэлякався! Аж душа в грудях типаеться, як нэ выскочэ!

      — Та чого ж ты пэрэлякався? — пытають його.

      — Так як жэ! Мэни показалось, що хтось такый у мэнэ бублык вкрав!

      Зачалы тут кой яки рэготаться, а инши, котри булы пьяниши, сикалысь до Кузьмы, быться, а вин и кажэ:

      — Постойтэ, дурни, постойтэ!.. Вы ж сами просылы выдумать такэ, щоб уси заплакалы! От я вам и выдумав!

      — А бодай тэбэ чорты з твоею выдумкою! И нащо було отакого ирода у компанию клыкать!

      Тут ужэ вси началы рэготаться, а за тэ й байдужэ, що у одного нис у крови, у другого око сыне, а у иншого на лоби моргуля з кулак набигла! Писля того годи спать, а давай опьять горилку пыть...

      Отаки бувають шуткы миж пьяныцями!






      Пивень А.Е. "Козак задом ходыть"

      1906г.

      (правопыс автора)

      Одын армен та якось заслужыв охвыцера. Ну, звисно кажному охвыцерови даетьця денщык, от и пры тому арменови служыв денщыком одын козак. Иде раз той охвыцер у городи по улыци , а за ным иззаду иде його козак. Побачылы кой-яки армены того охвыцера, повыходылы на улыцю та й дывлятьця, бо йм, звисно, прыятно було, що охвыцер той з арменив. А дали одын з йих и каже до другого:

      — Смотрытэ, гаспада! Как дужэ добрэ заслюжили наши Карапэт!... Козак задом ходыть!...







      Пивень А.Е. "Хытра розмова"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Жыв соби колысь у наший станыци одын козак, звалы його Омелько Зубань. Невелычкого вин був росту, трошкы горбатый, дуже головатый, на одно око слипый, на одну ногу крывый, та ще до того и волосся на голови було рыжэ-рыжэ, аж краснэ, наче вогнем горило, а морда уся була ластовынням обсыпана. Незавыдный був чоловичок оцэй Омелько своею прыродою, так затэ надилыв його Бог велыким розумом та хытрою розмовою, и кажный у станыци боявся зачипать його, бо трудно було упосли одчепыться — одбрые лучче всякой брытвы! Недаром и прозвыщэ йому попалось — Зубань: зубатыще за його на словах та на речах нэ було никого у станыци.

      Одного разу йихав Омелько Зубань возом из стэпу додому, а дорога була вузенька та ще й з обох бокив мерзла рылля. Колы це дорогою наганяе його який-сь пройизжый купець та й крычыть:

      — Эй, ты, хохол! Звэртай с дороги!

      А Омелько кажэ:

      — Та це виз, а нэ дроги.

      — Я говорю тебе: звэртай!

      — А як нэ знаеш так спытай!

      Йидуть дали дорогою; купцеви на риллю звэртать нэ хочетьця, а Омелькови й подавно. Пройихалы балочку, пиднялысь на кряж, колы тут зараз выглянув панський хутир, увесь у садку, водяный млын и став, а дали уже выдно було и станыцю. От пройизжый и пытае:

      — Эй, слушай! Это село или деревня?

      — Яки деревья? Тут у пана усякого дерева багато: есть дубки, ясенкы, яблони й вышенькы, а вербы та тополя стильки, що й за день не пощытаеш!

      — Я не об этом спрашиваю! А чья это гребля?

      — Чий став, того й гребля!

      — А чья мельница?

      — Хто засыпав, того й мелэтьця.

      — А глубоко в ставу вода?

      — До самисинького дна.

      — А человек может утонуть?

      — Хоч и купця, так греци визьмуть!

      Пройихалы ище трохи мовчкы; от купец опьять пытае Омелька:

      — Сэло это или станыця?

      — Насиялы всього: ячминь есть и пшеныця.

      — Ты мне скажи: хто тут над вамы старший или хто у вас пан?

      — Хто надив добрый жупан, то той и пан.

      — Слушай, мужичок!

      — А може й козачок!

      — Ты не глухый?

      — Глухый, не глухый, а зроду такый!

      — А ты меня слышишь?

      — Та трохы недобачаю! А чого вам трэба?

      — Да мне нужно знать, хто тут у вас самый главный, хто старшый всех?

      — Старшый всих? Э, так цэ вам трэба пройихать аж на той край станыци: там жыве баба Перепелычка, нэ мала и нэ велычка; старишэ тиейи бабы вы никого в станыци нэ найдэтэ; там така стара, така стара, що так од витру й падае!

      — Я не о том спрашиваю. Ты мне скажи, хто у вас в станице выще всих?

      — Выще всих? Так бы вы й зразу пыталы! Выще всих у нас в станыци Куковелова жинка, Пыстына! Там така здорова, чортяча баба, що як увийдэ у церкву, так на цилисиньку голову выще всих людэй.

      — Ах, да на кой черт твои бабы! Ты мне скажи кого вы больше всех боитесь?

      — Нэ розбэру, чого вам трэба! Вы колы хочетэ пытать, так пытайтэ, а лаятьця ничого! Кого бойимось? Щоб же и раньшэ так спытать! Мы бойимось у станыци найбильше поповых собак та обчественного бугая: у нас бугай здоровый-прездоровый, рудый та страшный; а як идэ из черэды та заревэ, так и старэ, и малэ ховаетьця од його.

      — Ах ты, бестолковый! Ну, скажи, кто тут вами управляет, кто вашу станыцю держыть?

      — Хто ж там йийи держыть! Вона сама держытьця! Двир за двир зачепывсь, город до города прыгородывсь та так уси укупи и держаться!

      — Да что ты глухой или дурак? Много тут вас живет таких дураков?

      — Бурякив? Та бурякив торик у мэнэ чымало уродыло; жинка велику дижку для сэбэ наскребла, а що осталось, на базари продав.

      — Прочь с дороги! А то я как встану, так в рожу тебе заеду!

      — Зайидьтэ, зайидьтэ, мылости прошу! У мэнэ самэ жинка снидать наварыла, то й вас нагодуем.

      Тут купец уже добрэ розибрав, що Омелько з його тильки глузуе, а звертать з дорогы и нэ думае, та звернув сам у риллю, опередыв його и подався у станыцю. Отакый-то був Омелько Зубань. Як визьме було кого на зубы, так тильки держысь!







      Пивень А.Е. "Козаки в лагэрях"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Що году, у мае мисяци, збираются наши жвави козаки-чорноморци з усих окружных станыць Ейського оддилу, пид станыцею Уманською, у лагери. Цилый мисяц там бувают стройови занятия, стрельбыще з ружжив, йизда на конях та джигитовка. Чого тильки нэ выробляють там козаки на своих конях, чому тильки не учаться, аж дывыться страшно, як начнуть выроблять джигитовку, та иншэ,— так начэ на войни; одначе як дадуть козакам свободу та отдых, так нэма вэселишого мисця, як у лагерях!

      Спивы, музыка та рэготы так и стоять над лагэрным мистом, начэ у ярмарку, або на вэлыкому весилли! Найбильш усього люблять козаки жартувать одын з одного, або станыця над станыцэю. Чого тильки нэ выдумують, чого нэ выгадують! Слова так и сыпляться горохом, а од смиху та од рэготу аж стэп гудэ скризь навкругы лагэрив, а як вэчором тыхим, так луна так и котыться по-над Сасыком-ричкою!

      Одного дня, уже над-вечир, скинчилы козаки свое ученья, а дэнь був ясный та тэплый, так ка и скризь бувае в мае мисяци! Хоч козаки и дужэ поморылысь, а, бач, нэ бросають своей козацькой вдачи, бо зараз скризь пишлы по лагэрях спивы та рэготы.

      — Катэрынивци! Эй, ктэрынивци! Ловыть, ловыть! Ось матка ваша полетила! — крычав одын высокый, рудый козак из шостой сотни, зобачывшы, як по лагэрю полетив здоровый жук. Сонэчко там тильки зайшло, то жуки и зачалы литать по лагэрю.

      — Яка ж то матка? То ж жук! — отозвався одын молодый козак из прыготовительных, що ищэ пэрвый раз був у лагэрях.

      — Дурный ты! По-нашему — жук, по-йихньому — матка! Воны замисто матки до бджил колысь жука пиймалы, так тэпэр йих так й дражнять!

      — Эй, катэрынивци! Нэ зивайтэ! Ось и друга полетила! Це така, що сама бэз бджил мэду наносыть!

      Зараз пидхватылы ти слова други козаки и пишлы жартувать з козакив Катэрынивськой станыци. Рэгот пиднявся такый, що аж кони попиднималы головы и понасторбучувалы вуха. Нэ втерпили и катэрынивци з такого посьмиху, та зараз узялысь за крайних уманцив.

      — Чого рэгочитэ, бисовы души, наче жеребци! Тоже розумни обизвалысь! Комышем церкву укрывалы, та отамана огиркамы навкыдя выбиралы! Розумни, ничого сказать, бесурськи люды! Вы б упэрэд з свого дурного толку смиялысь, а нэ з нас!

      — Молодци, катэрынивци! Хоч я за вас заступлюсь. Так йих, так! Допикайтэ до жывого мьяса! — крычав кущивский козак.

      — А вы тэж мовчить, лэлэшныкы! — огрызнувсь до кущивцив уманський козак — Вам тильки лэлэк быть на цэркви, собачи сыны, бильш вы ни на що нэ прыгодни!

      — Та брэшеш, то нэ мы лэлэк былы, а мабудь вы, на своий комышаний цэркви, як молоду цэркву укрывалы!

      — Ни, брат, нэ одвэртайся! Усим звисно, що вы лэлэшныкы! Та й по всьому выдно, що вы розумни люды! Вас он и кислякивци обколпачилы! Набылы яловий корови вымня халявою та й продалы вам за тильну! Ха-ха-ха!

      Од рэготу аж зэмля гула и козакы сталы збиратьця из разных кинцив лагэря до кучи, щоб охотниш було поглузовать з другых, та посмияться и пожартувать як слид. Зибрався велыкий круг козакив, а посэрэдыни поставалы сами зубати та гостри козаки из разных станыц, що зналы разни прыказкы та пидбрэхэнькы и таки, що за словом у карман нэ полизуть.

      — Що правда, то правда, никуды гриха дивать! А чы добрэ ж з яловой коровы молоко? — обизвався шкурынський козак.

      — Чия б гарчала, а твоя б мовчала! Уже як ваши шкурынци розумни, так и казать никуды!

      — Уже ж розумни! Нэ таки, як кущивци!

      — А холэру як вы из станыци выганялы? Забулы?

      — Нияк нэ выганялы! У нас йийи нэ було!

      — Та брэшеш! У вас як була холэра у станыци, так чорна корова пид мистком загрузла, а ваши шкурынци подумалы, що то сама холэра, та й давай йийи дрюкамы быть! Так й вбылы сэрдэшну корову до смэрти, замисць того, щоб вытягты! Ха-ха-ха! От розумни!

      Уси козаки покотылысь зо смиху, аж за жывоты побралысь.

      — От так шкурынци! От так молодци! Ураз выгналы холэру из станыци!

      Найбильш рэготав тонэнькым голоском нэвэлычкый козачок Крыловской станыци. На його й напавсь шкурынский козак.

      — Чего оце смиетьця, крыливскэ кичкэня?

      — Чого! Уже ж нэ з чого, як з вашого розуму!

      — А то, нэбийсь, ваши крыливци розумни?

      — Розумниши за шкурынцив!

      — Брэшеш, сукиной собаки нэдоросток! Чым ваши крыливци розумни? Хиба тым, що замисть архырэя та цыгана стричалы, ще й в уси дзвоны дзвонылы! Уже ж и розумни!

      — Цэ дило давно було, а може, й вовси нэ було! А вы, бач, нэдавно корову вбылы замисто холэры!

      — Мовчи лыш, покы нэ бытый!

      — Ты-ба! Чого б же я мовчав? Думаеш, тэбэ злякався? Я, брат, нэ холэра, мэнэ дрючком нэ вбъеш!

      — Нэ руш його! А то укусыть! Бач, якым вин на тэбэ оскилком дывыться, — крычалы други козаки, а найбильше незамайивський козак.

      — А ты чого выскочив з свойим розумом! Аже ж то у ваший Незамайивський станыци сучка вбылась из дзвиныци! Ха-ха-ха!

      Тут знову уси козаки покотылысь зо смиху. Особлыво, дужче всих, выгукував, так як у пусту бочку, здоровый та товстый козарлюга из Старолеушкивской станыци, узявшысь обома рукамы у бокы!

      — От... так... штука! Хаха-ха! Як воно там... и дзвиныця... Ха-ха-ха!

      — Чого оцэй пузан гогоче, наче обчеський бугай! Гаразд що пузо здоровэ, так ты оцэ заходывсь, щоб уси поглухлы! — огрызнувсь незамайивський козак.

      — А тэбэ завыдки бэруть, що засмиятьця ничим? У мэнэ, брат, хоч робыть, хоч йисты, хоч смиятьця, так есть у що! А ты куды годышься? А ще кажеш, що ты козак!

      — Бач, якый богатыр вышукавсь! У тэбэ должно и розуму багато, бо голова здорова!

      — Я, брат, настоящий розумный и есть, бо и прозвыще мое або хвамылия — Розумный.

      — Увва! Выдкиль вы взявся? Чы багато ж у Старолеушкивский станыци Розумных?

      — Та, може, з дэсяток набэрэтьця! А тоби нащо? Чы, може, думаеш позычыть для своей станыци, щоб розумных завэсты?

      — У нас своих хватыть! Та, по правди сказать, такый, як ты, годывся б на завод! Ха-ха-ха!

      Ище б довго козаки рэготалысь, так уже пора було пойить конэй та одгонять в табун, а козакам спать лягать, бо завтра упьять рань побудять, та упьять начнэться такый дэнь, як и сьогодня. Уже сонцэ зайшло и заря потухла, а мисяц стояв сэрпом на нэби та зтыха освичував зэмлю. Скоро розийшлысь козаки, кажный у свою сотню, повэчерялы та й спать полягалы. Стало тыхо у лагэри, так як у стэпу тильки витэрок шэлэстив травою, та здалэка у табуни ржалы козацьки кони.







      Ясинский Игорь "Вампачка"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)
      2015г.

      Ни для кого нэ сэкрэт, шо вампиры сами собою нэ народжуються, а нымы стають, пэрэтворюючись из нормальных людэй. Якшо в когось высмокталы кров або просто тэбэ вкусылы, навить лэгко, то практычно завсигда внэсэный аналог вирусу. Поздоровляем! Организм тэпэр пэрэробляеться, пивторы-два тыжни, и ты наш. И зовсим, зовсим! — другый. Схожий мэтэлык на пэрвоначальну гусэныцю? Так отож...

      Цього разу Сава продрых замисть покладэных у його случаю 80 годочкив, лит на двадцять бильше. Бувае. Зымы булы на ридкисть холоднише одна другой, та й объився вин того разу забагато. Трое рыбалок в унисон хропылы у багаття, у Куту, на кручи, пид плакучимы вэрбамы, нэ звэртаючись нияк на конкурэнтив- комарив, яки спробувалы кризь дым прорватыся до пьяных физиономий.

      Умьять вкупэ трьох! А шо, из продуктамы в будь-якый час дэфицыт. Покы вдало нарвався на пьяну трийкю, довэлося помандрувать по всий округи пару тыжнив, аж брюхо почало зводыть. До цього ва-аще! — колы город, закладэный ныжче за тэчиею, був бильшою мирою нэ камяный, а дэрэвьяный, из роботою вдалося подхарчитыся якоюсь старою казачкою, пробравшись до той у выгляди пацюка. Смак у цией дуркы, яка выжила з розуму, був настилькы поганым, шо часом отрыжка прямо назад лизла. Та й "за неимением гербовой", як балакалы ще в часы людыны Савы Стецько, колы той з напивдысцыплинованою оравою, трясучи осэлэдцем, скоряв тутэшни тэж напивдыки мисця. Потим вже, колы стрилянына з пищалей и шабэльного свысту тохы поутыхла, якось глыбоко за пивнич, Саву вкусылы за холку. Нэтопыр? Так нэ нэтопыр, а сами вже догадалыся хто. Можна, звычайно, було выявыть вправнисть и хутко одкынуть тварыну рукою, та й дило у тому, шо рукы в Савы в той момэнт булы зайняти — вин ховав пид сорочкою гусака, якого стягнув у наказного атамана и затыскав птаху дзьоба.

      От з того и почалося...

      Це всэ брэхня, колы грят, шо вампиры тилькы и роблять, шо йидять и йидять, кажной ночи йидять. От, подумайтэ сами, хиба можна бэзпэрэрвно жрать та жрать? Оттак, туды-сюды, и зхарчишь всю округу, а про тэбэ узнають! Будуть тэбэ шукать, и як нэ круты, майже стопудово знайдуть. Тому прырода розпорядылася экономно: натрискався - и одпочивай соби до упору! Нэвже, погано?

      Сава йшов самэ цией едыно вирною, прямою дорогою. Кого вин схомячив упэрвэ, юный вампырчик памьятав, та й, погано — хвылювався попэрвой. Мабудь, це був замкнэный у сараи полонэный. Потим була бабка, а останний раз — пьяни рыбалкы. Послужный спысок тилькы одкрывався.

      Ось то цей... Алкоголь... Це для людэй горилка — як нэктар для бджил або говно для мух. А от нормальному, сэрэдньостатыстычному вампиру така дрянь нэ то, шоб смэртэльно погана, та й явно нэпотрибна. Тэж од йи дуриеш, тилькы задоволэння ниякого, та й опохмильный стан ранком дратуе, як и положено. Фу, гыдота.

      Колышний казак Сава Стецько потягнувся у своему дупли. У роти, нэзважаючи на сотню лит, гыдко кыслыло рыбацькою самогонкою. Сава сплюнув назовни в зоряне нэбо и почухався кошлатою лапою.

      Його тило из самого початку пэрэробылося як до мисця, дэ доводылося ховатыся — лису. Взагали — то тэпэр цю тварюку було прыйнято называть нэ якось так нэзрозумыло вампиром, а бильш конкрэтно — лисовыком. Колышних дивок и бабив у подибных случаях имэнувалы дриадамы, а якшо ти ховалысь по лисовых ставках або болотах — русалкамы.

      Життя, а точнише сказать, актывна мэнопауза — слов-то такых лисовык Сава нэ знав, та й интуитывно почував, шо до чого — звычайно, попростише, ниж у людэй. Одноразова жрачка в пьятдэсят — сто лит, а пэрэд нэю — охота, актывна охота. Часом, из тилиснымы пэрэвтилэннямы — у одных вампирив на короткый час пэрэтворюватыся з русалкы або, допустым, наяды в ижачка або там чэрэпашку дуже навить нэпогано выходыть. Потим пообидалы — и глыбокый сон. Спокийного дня! Трэба, втим, поясныть, шо думка, начебто вампиры бодрствують тилькы вночи, вирна лыше почасты. Одны добрэ сэбэ почувають и вдэнь залэжно од индывидуальных особлывостэй и знов-такы, твого статусу. Бильшисть лисовыкив люблять тинь. Та й Сава миг валандатыся и удэнь, волиючи втим, всэ-такы затинэни, нэосвитлэни, тыхи мисця.

      Звычайно, якшо вже зовсим чесно, то — нудота. Та й шо робыть? И так зи столиття в столиття бэз усякой романтыкы.

      Плюсы, однак, тэж булы. Якшо поводытыся обэрэжно, з оглядкою, нэ вытыкатыся, а головнэ — головнэ! — знайты добрый схрон, тоди можна жить мм..мм..мм.. выживать, ну, дуже довго. Ходыть слух, шо дэсь засив одын ще из часив, колы людэ у пэчерах сыдилы.Так-то! Втим, такых случаив одыныци, а може, до тогож, и взагали брэхня. Та й в остаточному пидсумку однаково рано або пизно одловлять и — осыковый кил або щипка, хоч и случиться це може черэз пьятсот лит або тыщу.

      У людэй тэж свои нэгатывы. От, наказного атамана, гусаком якого останний раз по-людски поласував Сава в байраку, горци ухандокалы черэз тыждэнь, голову пид час бою знэслы, обибралы до ныткы и пропалы. Вэсэло? Нэ скажи... Або пожить багато, горилкы попыть, до баб пид спидныци пополазыть, митко палыть по ворогу, здобуваючи славу, та й швыдко згынуть. Або — спокийно, розмирэно, по-накатаной, иты по дороги здорового харчування и глыбокого сна. Сикось- накось, кому — як. Тут головнэ — повторю ще раз — якшо йдэш другою дорогою, добросовистно сховатыся, а це — проблэма. Кажный поважаючий сэбэ вампык знае, шо ховатыся на кладовыщях — поганэ дило, там шукають и знаходять. То ж самэ и до пидвалив, горыщ, сараив. Иты нада за город або сэло, у бэзлюднисть. Лис! Звычайно, зискочить од погони можна и у чисто полэ, та й адже це позорыще — копать соби логово в скифскому кургани. У лиси ж завсигда можна выбрать дэрэво з дуплом на выбир, особлыво якшо там живуть осы, а ще лучче — шершни: ниякый дурэнь нэ сунэться.

      Сава высунув з дупла морду и оглянувся.

      * * *

      Ранкова прохолода злэгка подсковала прокынувшегося писля довгой спячкы Саву — це колы ты спыш, то холод тоби по мьякому мисцю, а сьогоднишний ранок був свижим. З боку ричкы доносылыся голосы.

      — И шо ж це такэ? — з балачкы це пэрэводылося як "И что это такое?".

      А всэ було простише парэной рипы — розважаються. Дийсно, шо можна робыть на бэрэгу рикы, як нэ ловыть рыбу або розважатыся?

      Их отут була цила купа. Двое дорослых людэй, пары досыть молодых, и по людскых канонах явно прываблывых дам, та й купа дитворы. Одын из чоловикив возывся з багаттям, жинкы уткнулы лыця в каструли, потим сталы нанызувать на шомполы шматкы мяса. В сторону Савы понэсло дымком. Швыдше за всэ, для людского нюху, крим вэгэтарианцив, смак був прыемный. Тилькы Сава його нэ почував, вампирив взагали-то цикавыть тилькы людска кров. Та й кров воны чують нэ носом, а по химичному складу.

      Двое або трое дытынчат возылыся в прыбэрэжному писку, зводылы шось тыпу замка або крипости. Нымы командувала вже майже доросла старша сэстра - указувала, дэ прорыть канал, стину наростыть, шапочкы дитям поправляла.

      Саву бильше зацикавыв другый чоловик, нэ той, якый костровав. Другый, на одмину од коротэня-пэрвого, був добрэ скроеный, моторный и, бэзсумнивно, сыльный физычно — а це самэ смачнэ. Його тило, якому можна було дать лит сорок або лэдвэ бильше, почало чуть помитно обростать пэрвым жирком, шо, втим, зовсим нэ впадало в око. Пикантно. З його и почнэм!

      Ясно, шо усих нэ зьисть. Максымум трьох, може ще — когось из дитэй. Другых покусать, шоб продукт нэ пропав, а головнэ — языком шоб нэ трипалы. Гоп! Од уважного погляду Савы, до його глыбокого розчарування, нэ выслызнуло, шо и отут доросли, крим, втим, хвыгурыстого, збыраються напыватыся — у сэрэдыни розстэлэной на трави скатэртыны из усякыми харчамы, була выставлэна бутыль(сулия).

      "Водка або горилка" — констатувала думка вампира або то, шо зараз прэдставляв аналог його колышних думок.

      До його подыву и нэсподиваной радости, його пэрвэ блюдо од радо протягнэной чарки одказалося. А ще биля ричкы закрутылося якэсь дило. Харч дистав из мэталэвой карэты из чотырма пухкымы, чорнымы колисамы, шось, и писля короткых манипуляцый, прямо як грыб у тэплу, дощову погоду, вырис човэн(дуб). Точно так само, як оком змыгнуть, майже шо низвидкы, выпручалыся з малэнькых тонкых чурочек довги, прями вудкы.

      "Эгэ-ж, ловыть рыбу будэ" — рэзонно догадався Сава, удывляючись у манипуляцыи його харчей, яки його цикавлять, чи нэ наполовыну высунувшись из дупла. У цей момэнт вин найбильше всього нагадував енота або шось такэ схоже, хоч еноты в округи зроду нэ водылыся.

      Дитвора писля харчування попэрэминно из продовженням стройки ганялася за мэтэлыкамы и пид доглядом усэ той ж старшой сэстры радисно плэскалася на милководди, нэ заходячи, втим, далэко. Их же тато з надувным човном и снастямы пройшов трохы ввэрх за тэчиею, потим одплыв, и колы знову поривнявся зи своимы, заякорывся, пэрэкынув швартовый на бэрэг и прыйнявся ловыть рыбу.

      Сава стэжив.

      И отут вдрух рыбалка ризко, надто ризко пидсик и колы вэлыка рыба стримко повэла убик , нэ удэржався , впав, шубовснувся за борт и выявывся пид пэрэвэрнэным човном(дубом).

      От, нэпрыемно. Та й, взагали-то, по правди сказать, ничого сэрйозного. Снасти пидвьязани до човна, човэн прышвартованый, до бэрэга нэдалэко. А шо впав пид човэн — тэж дурныця, якшо худо-бидно плаваеш, трохы поднырни, одштовхныся од борта и чеши до бэрэга — усэ-то дило!

      Тилькы цых момэнтив колышний казачура Савва Стеценко, а ныни ясно хто, нэ знав або подзапамьятовав, выходячи з важлывости момэнту. Ще б: довгоочикуваному сниданку загрожуе нэбэзпэка!

      Та й в цей момэнт сниданок дийсно сплоховав: вин якымось образом зумив зачепытыся хлястыком(темляком) витровки за карабынчик човна, и застряг у води так як нэдбайлывэ каченятко. И нихто, зовсим нихто, ниякый собака на бэрэгу нэ почув це.. За дамочкамы галантно доглядав коротэнь, пидсуваючи вси нови и нови порцыи пропэченого на угиллях мяска, нэ забуваючи и пидлывать. Дитвори вдалося пиймать вэлыку зэлэну ящирку, и кампания з вэрэском и гыканням носылася з той, довивши рэптылию до нэпрытомного стану.

      Та й найшовся другый собака. Як оком змыгнуть, пэрэтворывшися з енота у двирского кобэля, Сава, нэ роздумуючи, кынувся на помоч.

      Якый-нэбудь дурэнь скаже, шо можна було Сави, ничтоже сумняшеся(нитрохы нэ вагаючись), прорватыся до тила, прокусыть сонну артэрию або ярэмну вэну — та й по всьому. Та й от хто в курси, ти знають, шо вампиры у води нэ кусають. Зараз же нада було пидсобыть, помоч выбратыся на бэрэг, на всякый случай . До свого нэсказанного подыву, Сава навить одчув сэбэ почасты людыною — очэвыдно якись крохы совисти з його оболонкы покы ще до кинця нэ улэтучилыся. Та й скорише отут зроботав элэмэнтарный прагматызм. Вин, зибрав вси свои сылы, кынувся до плаваючого тила, упывся в хлястык зубамы, виддэр його од поганого карабынчика и потягнув рыбалку до бэрэга.

      — Ой, тато! — завэрэщала оката старша дочка и сунулася, було, у воду, та й нэй выпэрэдыв другый учаснык кампании, той, шо розважав дам. Соколом вин зирвався из прыбэрэжной смарагдовой травычкы и, нэ роздумуючи, в одэжи, кынувся до товарыша, схопыв того за комир и тэж потяг. На бэрэгу згуртовалыся и кудахталы, так як куры, нэ зовсим розумиючи шо одбуваеться, жинкы и диты.

      Усього лыше килька сэкунд знадобылося людям, шоб одчуты дно. Рыба на той час, саме собою, обирвала мотузку.

      — Всэ, всэ, Пэтро. Стою, — фыркаючи и зплювываючи, казав рыбалка. — Цуцык, одпусты мэнэ, — додав вин, звэртаючись до Савы, якый продовжав тягнуть и грэсты.

      — Як це ж, як тэбэ угораздыло пэрэвэрнутыся? — скороговоркою пробалакав умыть ставший твэрэзым Пэтро, пиддэржуючи товарыша, або хто там той йому доводывся, пид ликоть.

      Черэз пивминуты вси вже скупчилыся на писку у самого бэрэга. Одна з жинок збыралася зарэвить, друга охала. Пэтро крыво посмихався, поглядаючи на скатэртыну-самобранку. Диты тупцювалы тэж отут.

      — Ну добрэ, ничого страшного и нэ було, — уже спокийным тоном проговорыв рыбалка, шо взагали-то и було правдою.

      Килькома сэкундамы ранише, уже на бэрэгу, чорный кобэль розтыснув зубы, выпустыв хлястык и видийшов трохы вбик.

      " Добрэ, добрэ. Трошкы попозаспокояться, попоутыхнуть, и — почнэм" — рэзонно подумав вин и, обтрусывшись, обдав прысутним фонтаном брызив. — Ой! — завэрэщалы дамы.

      — А цей собачка тэбэ, тато, тягнув, — пропыщала дивчинка з бантыком, од балачкы з якой в ящиркы одвалывся хвист.

      Вдрух вси пэрэмкнулыся на собаку.

      — Видкиля вин отут узявся? Я тилькы побачив, як шо то чорнэ до воды сквозануло, — вытрищив ока Пэтро — Доб-рый хлопэц, - тыкнув вин пальцем у пса. Хлопэц прысив и засукав пэрэднимы лапамы.

      — Дядько Владык, а собачка нэ вкусыть? — пыскнув збоку хто-тэ из самых малэнькых.

      — У ниякому рази , — одповив зи знанням дила дядько Владык.

      Сава у выгляди собаки трохы було нэ розрэготався, обмэжившись жвавым вылянням хвоста.

      — Цей пэсик добрый. Вин прыбиг тата выручать, — поясныв рыбалка-Владыслав.

      У цей момэнт в однией з жинок, звидкы нэ видомо, выявывся в руках махровый рушнык и та скынулася було отырать лыце бидному рыбалки.

      — Ой, нэ парся Эммочка, — простягнув той посмихаючись и рэготнув. — Собачка, гэть, замисть жинки, пэрвой кынулася рятувать...

      Пэсик всим виддано заглядав в очи. Мабудь, Сава в роль увийшов стопудово. Псу тэж посмихалыся и смыкалы за холку. Той усэ ще нэ миг оддыхатыся и заковтував повитря ротом. Здаеться, з його языка впалы дви або тры крапэлькы слыны.

      Отут вдрух навпроты кобэлька опынылася старша из сэстэр, яка командувала всэй дрибнотою, покы доросли по-своему одтягалыся. Юна особа обхопыла тварыну за шию и прыгорнула до сэбэ.

      У Савы одбувся шлунковый спазм, та й вин здэржався.

      — А ты його поцилуй, дочко, — розплывся посмихаючись Владыслав, якый жартував. До нього явно вэртався гарный настрий.

      — А от визьму и поцилую. Запросто! — тупнула нижкою пидростаюча красуня, и... од души цмокнула псыну прямо в мокрый нис. — Це тоби за тэ, шо тата вытягнув.

      ...Потим, пэрэмкнувши на собаку очи, начебто самэ вона була головным цвяхом програмы, уси пса тыскалы. Актывно, та й бэзглуздо пхалы ий пид нис жратву. Дитвора килька разив намагалася Саву осидлать. Потим, швыдше за всэ, позначилася пэрэнапруга й зайвый интэрэс з боку людэй — собаку почало похытувать. Тварына килька разив лягала на зэмлю, клала голову на пэрэдни лапы.

      — А собачка наша утомылася и баиньки хоче, — констатувала Эмма и писля того, як просушеный гумовый човэн упакувалы в багажнык Сави зробылы гниздэчко пид найблыжчим кущем из заготовлэного кымсь травостою. Так турботлыва дитвора собачку ще и плэдом накрыла, шоб та зигрилася.

      ...Колы юна дочка рыбалкы — Владыслава цмокнула собаку, а точнише, якбы-собаку в нис, шось видбулося. Спочатку начебто элэктрычный заряд пройшовся по всьому тилу вампа у выгляди пса, потим у його голови вынык якыйсь далэкый, подибный до комарыного, пыск. Дали зьявылося запаморочення, пэрэд очамы почало мыготыть усэ яскравише и яскравише. Бум! У мозку, або шо там було на його мисци, ударыло на сполох. Нэбо почало завалюватыся. Сава хотив сказать "гав", та й язык його вже нэ слухався. "Запрягайтэ, хлопцы, конэй..." — донэслося, здавалося, из глыбыны сторич...

      ...Колы вэсэла кампания, уже блыжче до вэчора, почала повэртатыся, до нэобыякого подыву всих — дэхто на час навить нэ змиг говорыть — пид плэдом, замисть собакы, мырно посапував добрый молодэц...зовсим голый. Колы його розштовхалы, вин був явно пэрэляканый и нияк нэ миг поясныть, як вин отут опынывся. Высловлюватыся вин намагався на якимсь нэзвычайному, явно застарилому диалэкти и дуже турбувався своей наготы. Владыслав и Пэтро пэрэодяглы його в шось, шо було пид рукою, а блыжче до ночи одвэзлы хлопця, якый трохы прыйшов до тямы .

      ...Всэ мае у свити пояснэння, якшо глыбоко пошукать. От ЯК мэтэлык стае мэтэлыком? Спочатку одкладаються яйця, з яйця вылупыться гусэныця, яка потим плэтэ кокон и пэрэтворюеться в лялэчку. А вже з кокона, колы прыйдэ час, вылупыться мэтэлык. Цилых чотыры послидовных звина ланцюжка. Та й адже якшо е одын напрямок, то пры одповидных умовах можлыво напэвно, и зворотнэ? Як створыть таки умовы и потрибность створэння такых умов — це вже другэ пытання. Та й стопудово видомо, шо якшо хтось у сылу обставын поцилуе вампира щиро, од души, а ще краще сказать — од усього сэрця, то цым включить зворотный процес. Звычайно, такэ бувае нэчасто, зовсим навить нэчасто...

      ...Из Савою розбыралыся дэ трэба. З ным возылыся спэцыалисты . Докопатыся, видкиля вин и шо вин, так? Втим, нэ вдалося: килка тэм мынулого життя в нього одбыло гэть-чисто. А про шо памьятав — так, по дрибнычках — взагали сам начебто забув и дэржав языка за зубамы. Затэ хлопцем вин выявывся нэ тилькы сымпатычным, та й й надзвычайно тямущим, усэ схоплював одразу и черэз дэякый час став класным шохвэром, хлопчика пэрэймэнувалы на Мыколу — двома родынамы имья выбыралы. Вин з Пэтро и Владыславом Дмытрычим, якого новозпэченый Микола клыче нэ просто абы як, а татом, любыть порыбалыть. А ще в нього и Ксюшы, дочкы Владыслава двое прэкрасных хлопчикив-погодок. Втим, це вже друга история.







      Лях А. П. "Дидовы побрэхэньки"

      (правопыс автора)

      ст. Уманьска 2011 г.

      От автора:

      З покон вику козакы любылы слухать всяки–разни байки и побрэхэньки, особлыво писля бою на роздыхи, а в мырним житти, на охоти, або на рыбальци, Сыдять, бувало, воны, биля невэлычкого костерка, закурыв цигарки, або дидови люлькы, тай слухають брэхуна, посмихуваясь в бороды тай у вусы, глыбоко засмыгуваясь черговою порциею дыму доброго тутюну. Россказни ци, обросталы новымы подробыцямы, прыпэрчалысь крипкыми словьцямы и прыбауткамы, и по прошествии якогось пэрыуду, вжэ ны хто и нэ памьятав у якой станыци чи хутори страпылась така гиштория. Мало того, бувало що, одьни козакы, з лайкою, поясьнювалы иньшим, що, цэ всэ було, именно, у ихнему, або у сусидьскому мистэчку…

      Так шо за тэ, що я отут буду пысаты й брэхаты, сыльно суворо прошу мэнэ не судыты одын грэць, вам важко будэ мэнэ пэрэспорыты доводячи що ци подии трапылыся у вашому райони, так — як, я вже й сам щиро ввирував начебто всэ цэ чув самолично й усе проходило справди у моёму мылому кубаньскому хуторочку.

      С початку познайомымося.

      Дид Савка жив у нашому хутори, на тому краи,що биля колхозного саду. Хатка – саманка, пид важкою, мисцямы зэлэною вид моха, черепыцею, прысила до самой зэмли й триснула посрэдыни. Дид, ще колысь то, позатыкав трищину старымы кухвайкамы та одияламы, жив соби бобылём, тай в вуса не дув…Диты поразбиглысь, а онукив вин бачив, ще, як ти булы мали. Хатына ж, писля того як вмэрла баба Лушка, йёго жинка, бильшь ны колы нэ мазалась и нэ билылась. Так и стояла вона з облуплэнымы угламы тай бокамы, поглядая на вулычну пыляку, давно нэ банынэмы викнамы, кризь потрискани ставни — виконныци, ти шо й з роду нэ видчинялысь тай буллы скручени рудою вид старости, проволкою.

      Дид — козак, з пупочку й аж, пошты, до самой войны, робыв у колхози пры конях, на довжности, як вин сам выражався : « Старший помичнык молодьшого конюха»… А потим йёго, по разнорядки райкома, одислалы вчитысь на курсы механныкив и трахтористив в Брюховэцку станыцю, звидки вин прывиз гумагу с гэрбованой пэчатью и своим новым статусом. Ны яка-то там «вздря кобыляча», а МЕХАННИК – МОТОРИСТ широкого прохфилю…. Якый такый широкый прохвиль тэпэрь у йёго, Савэлька тоди ще нэ врозумив, алэ на всякый случай, ходыв на прэжню працю (так як механизацию ще нэ внэдрялы), с широко разставлэннымы ногамы, выпьячэнной грудьдю и у билой вышитой сорочци пидпэрэзаной наборным сэрэбряным пояском, Ще одягав сыни диагональни галихвэ, тай блэскучи пидбыти ичиги, взутымы в галоши, бо прыходылось цилый дэнь лазыть по конячим мэмлюхам й жижи, и дорогэзну обувачку можно було уделать за тыждэнь.

      Ото ж такого важного, нэвэличкого вид роду, вэсэлого парубка и запрэмитыла молодэнька дивчинка Лукерья, з брыгады дивчаток поливодчиць. Кохалысь воны увэсь трыдцать дэвьятый год. Оженылысь жэ, писля покрова, у сороковому годи. А у маю сорок пэршого, Савэльку забралы на сборы, а видтиль вин й попав на почавшуюся в июни вэлыку войну, а йёго молода жиночка, от горя, скынула дытынку.

      Дид Савка воював с початку в мехкорпуси, був ранэтый, нагорождэный й у сорок трэтьтем спысаный в хозвзвод горновьючной роты, ездовым, дослужився до старшины, на интэндантском поприще трохи послужив у Кенигсберги (Калинингради), затем у Москви, а у сорок шостому годи був спысан пид чистую, так и нэ зробыв, як пизднише выражався сам старый, «военнои карьери»…. Писля войны вин нажив пьятэрых дитэй, двох сынив тай трёх дочок, робыв у ридному колхози конюхом. У сорок восьмому годи пийшов робыть трахтористом на МТС, потим, лит дэсять, був шохвером, напывсь за рулем, зробыв аварию (пэрэкынув машину з курчатамы), сыльнише поврэдыв, й так вжэ, ранену ногу, одробыв пив года на выселках и взнов возвэрнувся на колхозну конюшню…

      К тому момэнту найкращого балагура – затийныка, умившого и сбрыхать и пидколоть у хутори ны кого нэ було….

      Так вин и уславывся найпэршим брэхуном, алэ нэ просто трэпачом, такым – сякым балоболом, а идейным брэхуном – хвантазером, анехдотныком и вэсыльчаком. Взавдяки йёму, богато колхозных собраний було зирвано гоммерическым хохотом хуторян, вид пэрэбрэхив дида Савкы з парторгом, або з прэцыдатилем колхозу...

      Богатэнько й начальства з райёну бажалы б нэ бачить нашого дида, ни колы, у своих кабинэтах.

      Алэ бильше усёго, старый, любыв балакать з намы–малолеткамы, , прыбигавшимы усякый раз, як тилькэ була возможность, в першу брыгаду на конюшню до конэй. Слухалы мы дида тыхэнько, ридко бросалы рэпликы, а смиятысь починалы, обычно, в кинци байкы, за шо нас дидуня мабудь и любыв, що мы булы йёго найкращимы слухачамы, ни колы йёго нэ пэрэбывавшимы…

      Бувало полягаемо мы, хлопьята, на розослатых кухвайках у соломи й слухаем дидову очерэдну байку, про старэ житьтя козаче, чи про колхозну бувальщину. Мы розумилы, шо старый нам прыбрэхуе, алэ выду нэ подавалы, бо сэрэдь нас був нэгласный хлопчачий договор: «Ни колы не видмовляты диду, шо вин брэшэ», можэ жалилы йёго, алэ скоришь, нам просто нравылось, шо хоть хтось, з дорослых з намы якшаеться як з ривнымы. Мы дорожилы цими видношенньямы и намогалысь нэ обижаты дида.

      Тэпэр з высоты своих прожитых годочькив, я з задоволыньем згадую за ту нашу «конюшенно — хлопчачу дипломатию» и нэ хытру дидову мову з пидросткамы, яку б зараз назвалы «Военно-патриотична работа з молодёжью». У ту пору, ны хто нэ балакав так з чужимы дитямы, по свийскы й запросто, бо доросли строилы шось такэ, шо ий сами нэ зналы, и им було дуже николы.

      А ось тэпэр и Вы послухайтэ дидовы байки –побрэхэньки з нашои колхозний конюшни

      Байка "ЗОЛОТИ ЗУБИ"

      Шо? Шо ты мэнэ пытаешь? Звидки в мэнэ оци очко золоти зуби, чи шо?..... Да-а-а … Було врэмьячко… Подай мини вуглю з пичкы, чи кынь сирныкы, та дай оту свою цыгарку слывочну, Гы-гы-гы, цэ я так называю ваши хвильтровани… Не-е-е, сами нэ курить на соломи, хто схоче, слазьтэ доли, можетэ систы билля мэнэ… Тю-ю-ю, шо воно такэ?....«Бо-ро-ди-но» — ага, потому и гимно… Хиба цэ тютюн? От жеж колысь був тютюн… Кони нюхалы ий смиялысь… Не, ны чого, раскурывсь, наче и добра…Ну слухайтэ, раз антирэс маетэ…

      Було цэ як раз описля войны… Я вжэ перевивьсь с Кэнисбэргу у Москву, по интэндантьскому дилу в комэндантську роту. Пив году я в нэи отслужив, и оставалось мини тры тыждня байдыкувать на крэмлёвськых харчах…

      Як служив?... У-у-у, закачаешься як вспомню, кормылы як индыка пэрэд рожиством, кожень дэнь бильлё минялы, шоб ны дай Господь яка насикома нэ завэлась. У нужнык на двир нэ ходылы, тут же ж в казарми ий ср… справлялы естественни надобности… Шо, як цэ ?.. Кажу вам, нужнык був прям в помищениях…Нэ пэрэбывай, знаю шо ты в Ростови у дядька свого бачив, алэ там у их в городи воны манэньки, оти чауньци куды сидать, з хваянсив зроблэни, я у дочкы в Армавири тэж на такий сидав чуть кованым каблуком нэ цёкнув ёго. А у нашому нужныку, от такэзни буллы, мощьни, з чугуна малированого, чоловик дэсять заразом моглы систы…Що смиетэсь?... Та нэ на одын всим гуртом, дурни, а у роздильных кабинах по одьнёму, за одын раз по дэсять чоловик сидалы…. Шо, а остальни ?... А воны в череди стоялы и чeкалы… Як цэ можлыво нэ вспить?... Цэ тоби армия, а нэ комунальна хфатэра твого дядька. Там вси по расписанию ийдуть, спочатку сами нэтэрплячи, потим ти хто швыдко умие, а дали тим кому нэ трэба дуже торопытысь… Угадалы, я ходыв послидний… Про шо я, тю-ю-ю, лыхо вас зачепыв, я ж про зуби казав, а за нужныки забалакавьсь…

      Так оцэ ось…. Ийду я як-то по Красний площади, морозиво смакую иминнэ, було такэ морозиво з различнымы именамы людськимы на вахвэльном стаканьци выдавлэннымы, хочь тоби «Мыкола» хочь тоби «Одарка», я соби выбрав з именем командира роты «Хвэдир», йду и кусаю иёго, наче командира за гузно… Дывлюcь, а на зустрич мени… Сам Сталин човпэ з кимсь. Я пэрэйшов на строевый, морозиво в лэву руку пэрэкынув и прыховав коло бидра… Шаг чиканю, ризьско ручку вскынув до козырька, и так зычно, як дзвякнув: «Гав-гав-гав-гав!!!» шо в пэрэводи з комендантьского: «Здравья желаю товарыщ главнокомандущий!». Вин аж рота розъзявыв и так мени у слид вусамы посмихнувсь, А другый що був з ным крычит мини: «Старшина СТИЙ! Ать –два!», « Кру-ГОМ!». Я, як когуть на навози, на одной ноги «круть» и став, як ухналямы до мостовой прыбытый… Дывлюcь!... Мать твою зачепы! Ныначе Берия! А Берия так хытро на мэнэ подывывся и рукой своею чап, мое морозиво, понюхав, куснув, прочитав имя на стаканьци и каже так с издьёвочкой: «Кого, сукынэ ты сыно, оцэ кусаешь?». И в сурло мени, хиба ще, нэ тыкае тим морозивом…. Я стою мовчкы, Сталин посмихаеться тыхэнько в вусы, а Берия як заржэ, як наш плэминный жэрэбэць, и давай кусать стаканэць, покы нэ зъив увэсь.

      Сталин ласково так каже: «Здрастуй Савэлий Юхымовычь, як служба, колы на дэмбиль пидэшь? Лаврэнтий Павловычь не чипляйсь до моих советськых козакив, бо бузди отхватышь вид мэнэ» А я й на Берию поглядаю и сам Сталину отвичаю, та так чётко, шо сам соби удывляюсь: «Службою доволэн, Ёсиф Виссарионовыч, дэмобилизуюсь через тры тыждня!». А вин мовэ: « Можу отправыть и раньше, ты ж, кажуть, на вси рукы мастер, бачь на башнях зирочки побыти самолетамы немецькымы, як шо зробыш раньше йихний рэмонт так в той дэнь до дому и поидэшь… Слово Сталина даю». Берия посмихаеться, и мэни на вухо каже, шо я и черэз тры мисяци не вспию ны чого зробыть, и як щипнэ мэнэ за гузно, шо я аж взбрыкнув… Сталин спросыв, шо цэ я на выбрыки пийшов, а яхыда ця и каже, мов, вин вже не втэрплюе, робыть дуже хоче государствиннэ дило.

      Сталин нэ дурак був, як наш Омэлька - нимый, смикнув шо Берия шкодэ, тай мовэ: « Ну, раз дило государствиннэ, Лаврэнтий Павловычь, то, Вы, за йёго выполнение головой и отвитэтэ. Хай Савэлий Юхымовычь каже шо йёму трэба и командуе, а вы иёму пидсобляйтэ. А будэтэ шпынять козака, тай насмихатысь, лично шкуру здэру з живого… Всэ, выполняйтэ! ».

      Берия, в пидлу иёго душу нэхай, пэрэклав всэ на своих замиститэлив, и сам вшився в Ялту. А як ото кажуть: «Кит из хаты — мыши в пляс» вси зами, тэж поразбиглысь. Я зажурывсь и пийшов до зэмляка со Шкурэньской посовитуватысь, шо робыть, а вин мэни ий каже, мов, нэ пэрэживай, всэ зробымо як трэба. Вин тодди був личным водителем самолету самого Сталина, нэвэлычкий такий самолетык стояв на цэпку прывьязаный, шоб не угналы, коло дому в Крэмли, дэ жив Сталин. Вин пийшов до дочкы вождя и попросыв вынэсты ключи вид замка цэпкового…

      Як вин ийи вговоряв, о чем размовляв з нэю, того я нэ видаю, алэ ключя вона вид батька мабудь стягнула и пэрэдала нам, с правди, й сама прычепылась з намы покататысь. Мы силы у самолёт, завэлы иёго тыхэнько, щоб ны хто нэ почув, у иёго специяльный мотор був, бесшумный такый, шоб нэ будыть людэй в доми, як Сталин схоче ночью кудысь злитать. Потыхэньку облэтилы вси башни, прыкынулы, стике чого будэ потрибно для рэмонту, й швыдэнько спустылысь до дому, дочка забрала ключи й втикла. Зэмляк позвоныв до пожарныкив, до знаёмого свого, тэж наш козак, кубанськой станыци Платнировкы вродженыць, воны звязалы мени вэлыкэзьну дробыну, мабудь с дэсяты штук манэнькых, а у церквы мы выпросылы лыстового золоту. Далы… А куды воны динуться?... Воны даже не спыталы на що. Зналы шо их за лышни вопросы выштовхнуть з колокольни. У йих же взялы золоти сварочни электроди. Электроди воны, видразу, не хотилы давать, так зэмляк найшов у их разможлывого попа, тэж нашого козака, батько иёго в Тбилисьской у цэркви колысь служив, та можэ й доси, людям паморокы прочищае. От у иёго и позычилы. А вин як узнав шо бэрэмо пид виддачу, и що вэртаты будэ Берия, так злякався, шо й тут же ж сказав, шо воны, й так, бэз виддачи жэртвують…

      На другый дэнь, ничь нэ спавши, я полиз на саму вэлыку башню, а мий пидсобнычок, наш козачок з Атамановкы, протянув кабелья, и мы почалы варыты рамкы, ти шо булы побыти. Людэй зибралось у нызу уйма, як курчат на ПТХвэ, роты порозьдзявылы, хвылюютьця, гумонять. Хвосты, шо от электродив оставалысь, кыдать у ныз не став, побоявсь кому нэбудь воко выбыть, тай и всэж золото хочь и цэрковнэ, но и наше ж народнэ, так я их став складать соби у карманы, в галихвэ…

      Як нэ страшно?... Страшно було, а ну, така высокэзна башня и хытающаяся дробына, тай голубы як собакы, в голову клювалы и в вочи пометом цвиркалы… насылу отбывалысь.

      Потим прывэзлы и пиднялы на бичовках краснэ скло, мы иёго там прям на крыши поризалы специяльным «алмазом» и повставлялы, потим закрэпылы з золотого лыста, выгнутым наризаным узэньким штапиком, а я й расстарався тай аккуранэсэнько, золотимы крапэльками, всэ проварыв.

      За пять дэнь, нэ злизая доли, мы поробылы уси начисто зиркы и спустылысь на свяченну крэмлёвську зэмлю.

      Да, нэ спалы, за працей николы було, дило ж государственнэ робылы, тай и прывычка булла, щей з фронта…. Брэшу … два раза пидсобнык спав на горищи, там дэ оти часы дзвонють, тай единый раз я, и то, прывьязавшись до хиткого шпылю, подрёмав трошки ….

      Подай ще мени цыгарочку, як там вона, ага, «Бородино»… Ще раз кажу на соломи не курыть, бо спалытэ мини конюшьню… Добрый тютюн… м-м, дармовый завжди добрый бувае…. От и Сталин мэнэ угощав своимы попаросамы «Герцеговына», сам у трубку их понасмыкае натовче и курэ, а я так курыв, щей за вуха клав… Гы-гы-гы…

      Про шо я вам, онучкы, брыхав, а про зуби… От-тож, й кажу: «Вид тютюну зуби выпадають, лучьчищь вы б зовсим нэ курылы, и я б за конэй тай солому б нэ лякавсь»… Шо зуби? Мои у мэнэ скризь повыпадалы ще на войни…Вставляв мени их нимэць плэнный, добри буллы, зализни, з свого наградного хреста, тии зуби, той ахвицерь нимэцький, робыв… А, о, паморокы мени забыло, зовсим нэ маю памьяты… дякую, шо, вы хлопци, нагадуетэ… Я ж про золоти зуби вам брэхав…. Спустылысь мы на грешну зэмлю, идемо хытаемось. Хлопчика, козачка молодэнького, пидхватылы и в санчасть. А я йду и бачу, стоить Сам и криз вуса смиеться, Берия попэрэд мэнэ лизе, докладать, алэ Ёсиф Виссарионыч и каже всим: «Идить гэть звидсиль, оставтэ мэнэ з гироем». Уси зараз потикалы, крим наглого Лаврэньтия…Обняв мэнэ Сталин як батько, спытав, «Чи встоишь, сынку, ще на ногах, чи ни?». Я кажу:«Встою, батько, встою». Вин обэрнувсь до Берии: «На тоби мий кишень, сбигай у лавку, чи в який другый гамазин, купы выпыть и закусыть». Берия взмолывсь: «Та дэ я ии, к грыцям, визьму у мэнэ и талонив зараз с собою нэмае, закусыть може з столовой визьму, а выпывку бэз талонив не дадуть». Сталин промовыв, шо в кишэни е и талоны, и Берия швыдэнько побиг. Тодди и рэшив мабудь Сталин: «Трэба талоны одменяты, самому нэвдобно а людям ще гирше», ну цэ як я думаю. Их и справди потим одминылы и рэхворму грошам зробылы у наступному годи.

      Прыбиг наш посыльный, прынис дви пляшкы «Запиканкы», пляшку «Моськовьской особой», огиркы солони, сырок и ще ковбаскы поризаной з хлибом. А мы со Сталиным стоимо тай думку гадаем: « И дэ нам прысисты? На площади нэ зовсим вдобно, люды навколо ходють». А Берия й каже: «Пийшлы за мазолэй, там мистэчко гарнэньке е, ми там з товарычамы иноди сыдымо, и ялынки, хочь щей и манэньки, но всэ ж прыкрывають обзор» Тилькэ силы, разложилысь, як Берия, мац-мац по карманям, а стакана раскладного нэма, у Ялти на кровати забув мабудь. Сталин як глянув мовчкы, Павловычь, аж, бигом побиг, захэкався но швыдэнько прынис. Ну выпылы по повному, закусылы, ще налылы, я вжэ чую «поплив мий човэн от скырды до млына». А дружкы мои держутьця ничого, по нэнашому балакать тильки почалы. Берия вочкы зняв, потие, крычить, а Батько тильки курэ тай посмихуеться з ёго. Я отключивсь… Тильке чую як мэнэ на лавочку, шо билля стенки, оттянулы и поклалы… Прокынувся я вид писэнь…Ой и ловко ж воны спивалы, до нас и Молотов прыйшов, и той, як ёго, ага, Кагановычь. Слидком Ворошилов пывця ще прынис…

      Так и було кажу вам… ейбо правду кажу, може и ще хто придходыв нэ видаю, я тильке ще раз потянув стаканяку, як в коганци моему просвэтлило, тай покурыв трубку Батька, и отключивсь опять. А!..Помню ще як приходыв наш комендант и сказав, шоб все було тут прыбрано, кому казав нэ знаю, мабуть нэ Сталину ж . Окончатэльно я прокынувся у вагони поизда, хтось тягнув мэнэ за ногу и казав шо прынис мени чаю… Пиднявсь, голова гудила, вагон увэсь у коврах, я лэжу у отдельному куточку с дзерькалом и столыком, а на ёму дви пляшкы киньяка, одна цила, а друга почата й заткнута, вси документы, що я спысан начисто, у планшети пид головой, новый китель, алэ грязни чоботы и галихвэ, а в галихвэ в кармани… Шож вы думаетэ, хлопци?... Точно так… Хвосты вид золотих электродив, алэ в половыну раз мэньше чим було… Спужавсь я, що могуть наказать за тэ що я их нэ здав по назначению, рэшив покы бучу нэ пидьниматы, нэ шукать морокы на свою голову. А дали выдно будэ, як ото кажуть: «Сказав слипый побачимо, як бэзногый таньцювать будэ».

      Провиднык у вагони, зэмляк оказавсь, из Тыхорэцька, прысовитував мини зийты на станции у Кисляковци, там поизд стае на дви хвылыны, и хочь ни кому ныздя було злизаты, вин мени, всэ ж, видчиныв хвиртку, я й сплыгнув пошты на ходу, оставыв зэмляку початый киньяк, аж с пьятью зиркамы.

      Дома встрилы, одигрилы, коханьня — бздюханьня, два хвиста йи у занозу нэхай… Як й ни куды й нэ уходыв… Свий нэлигальний «золотый прыпас» заховав пид стриху, а вэсной, у сорок сёмому годи, закопав пид жэрдэлей коло хаты…. Так воно и лэжало там…

      Я поняв, шо вжэ ны хто нэ кынытьця иёго шукаты, и в пьятдесят шостому поихав до зэмляка из Староминской, добрый козак, вин в Ростови до войны стоматологом робыв, и ото вин мэни повытягав фашистьски зализьни и зробыв оци ось, золоти зуби…

      Куды дилысь остальни хвосты з карману покы я пьяндыкував?... А хто иёго знае. Но я так розумию, то их Берия спэр, як мэнэ на лавку тягнув…

      Шо?...Сталин?... Та вы шо, с гузна зъихалы, чи сказалысь? Ни-и-и, Вин чужого ныколы нэ хапав, золота людына була… Хай царствуе… А цэй паразит шкодлывый, був хытра жадоба, ото вин ти хвосты и насунув, хай йёму грэць…

      Ото так и було… Гы-гы гы





      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Берлизов А.Е. "Копыто замисть клынка"

      Случилося це на пидступах до Геок-Тепе. З боем бралы тут руськи войска кажный шматок зэмли. У запэклому бою прорвалыся до ворожого укриплэння тверськи драгуны и козакы Лабинського, Таманьского и Полтавського полкив Кубанського войська. Була ще з нымы кинна артылэрия, так у бои так пырымишалыся свои и чужи, шо стрилять пушкари ны моглы. Та й от козакы высадилы ворота крипости, стрыбнулы з конэй, насадылы на вынты пихотынськи багнэты и кынулыся на пиший прыступ. В очищени ворота вэрхы вьихав командыр войска гэнэрал Петрусевич. За ным ишлы командыр 1-го Полтавського козачого полку князь Эристов и сотнык Лабинського полка Есаков из шашкамы наголо. Град пуль сыпався отовсюду. Командыры штурмовой групы знэважалы нэбэзпэкою, подаючи прыклад козакам. И пуля вбыла Петрусевича. Повалывсь вин пид кински копыта, тилькы и встыг сказать:

      — Я поранэный... Ны оставляйтэ.... Спасыть...

      З усих бокив биглы ворогы, купою забылы ворота, на багнэтах и клынках ризалысь з пишимы тверцамы, а вмыраючий гэнэрал и два козачих охвицеры осталысь одризанымы в толпи ворогив. Щастя, шо ни Эристов, ни Есаков ны встыглы спишитыся. Ворогы кынулысь до ных. Эристова прыжалы до правой стины крипосного дворыка, Есакова - до ливой. Мыттю выпустылы воны вси патроны в купу ворогив, у хид пишлы клынкы. От отут и пырыломылась навпил шашка Есакова. Эристов бачив, шо товарышу жить осталось килька мынут. Був грузынськый князь луччим фэхтувальныком у Закаспийському войску, и багато голэных голив покотылось пид його клынком у тому дворыку, та й ны спасты сотныка одным клынком. Пырыкрываючи вэрэсклывэ "Алла" текинцив, крыкнув Эристов:

      — Дэржитэсь! Щас прывэду драгунив!

      Страшнымы ударамы розкыдав вин найблыжчих текинцив и махнув черэз стину. Пошти бэз розбигу кубанськый кинь взяв высоку глынобытну пырышкоду...

      Оставсь Есаков одын, и вся лють ворогив звэрнулася проты нього. На пользу козака грало однэ: тисный був дворык, вэлыка купа зибралася в ньому, и ворогы заважалы одын одному в той бийки, оскилькы кажный хотив пэрвым одризать голову ворогу исламу, шоб хан похвалыв...

      Случилося нэймовирнэ. Добрый вэрховый, як и всякый линеець, Есаков звэрнувся до единой своей зброи — коня. Жерэбэць пиднявся дыбкы и обрушив копыта на кудлатую папаху. Його розьярыв чужий запах, гортанни крыкы, стрильба, нэзнайоми коны. Як скаженый, быв вин пырэднимы копытамы, брыкався заднимы, рвав ворогив зубамы. Це можна щитать чудом: палылы по Есакову з ружныць и пистолэтив, та й нияка пуля його ны зачепыла. Нэймовирный бий йшов од сылы пару мынут, та й Есакову здалося — сотню лит... Эристов же, выскочивши з пасткы, кынувся до заципэнилых тверцив:

      — Там ваш гэнэрал! Там сотнык оставсь! За мною!

      Драгуны и козакы кынулысь у ворота, нэзважаючи на вбывчий вогонь. Ворогы одбиглы од Есакова, однак выришилы потягты из собою тило вже мэртвого Петрусевича. Послидний бий розигравсь над мэртвым гэнэралом, та й руськи всэ-такы одбылы и його.

      Эристов очолыв войсько замисть Петрусевича. Есаков пидибрав дэсь крыву шаблю. Бий йшов дали...







      Лях А.П. "Кум спэчэный с салом и горилкой"

      2009г.
      (правопыс автора)

      Литом, покы жинка, рачки, бурякы колхозни полэ, по телехвону погукайтэ свого кума, прэдварительно убидывшись, шо кума уйихала в станыцю с хрэсныцею чобиткы купувать на осинь (колы вона ще будэ, та осинь), и прыгласыть його до сэбэ у садочок покурыть, ще трэба сказать, щоб вин заразом узяв пачку «Прымы» и сирныкы.

      Як выкурытэ по дви цыгаркы, Вы, як-бы нэвзначай, прыдложить кумови пэрэкусыть (вин зроду нэ откажеться, хочь и зранку, вжэ снидав). Дэмонстративно видчиняйтэ холодильник, одын хрэн там ничёго нэма, но обязательно, щоб кум цэ побачив. Так як вин вже пустыв слюну(як индык сок на жаровни), скажить, щоб вин нэ журывся, а сбигав до дому и прихватыв чэтвэртьну пляшку горилкы, ту, шо кума вчора у вашой жинци позычила, шоб сёдни повычерять и обмыть станычни покупкы. Дополнительно сообщите, шо сами бачилы як вона, т.е. кума, тую пляшку у колодязь спустыла. Но кажить так, шоб кум нэ чуствовав сэбэ, як собака нэ в своей шкури, зробить выд шо вы думаетэ,шо, кума пляшку спустыла нахолонуть, а нэ тэ, шоб вид кума заховать. Сами нэ забудьтэ, дать йому ще сапэтку, бо ему, мабудь, нэ вдобно будэ горилку в руках нэсты, сапэтку дайтэ побильше, лучьшишь видерну, бо зная свого кума, вы нэ единожды убеждалысь шо вин, ще шо нэбудь с дому прыхватэ…

      Вы ж, скоришь бижить на грядку, зирвить чотыри бурих помадора, вырвить шисть рыдысын, нарвить пырцив зэлэной молодой цыбульки, пэтрушечки, укрипчику, часнычку та пару огирочкив… Картоплю не пидрывайтэ, сыру йии вы жэрты нэ станэтэ, а варыть николы, та й кум може подумать, що вы прынэслы тую бульбу шоб похвастать. Нэ портить йому настроение…

      Вэрнувшись у садок трэба вытэрты овочи … кстати пидийде жинкин халат развишанный сушытысь с другой стиркою…

      Првьяжить до будкы свого собаку «Сирка», бо вин можэ пойисты прыготовлэнни овочи.Пидтянить пид жердэлю старый вулык с повыздыхавшымы зимой бджёламы, и на його крышци разложить овочи. Поставтэ гранчатни стаканы на дви пэрсоны, постэлить газету «Степные зори» (бэз программы), ту шо кума вчора забула, прэдварительно одирвав половыну страныць и однэсить остатни страныци у нужнык, може кум схоче… Бо бумагы там сроду нэ бувае, одрывный калэндарь коньчився (новый позапрошлогодьний, их сын пять штук з Ростова прывиз, накрав мабудь…), а лопухы вы позавчора повыкосылы… Дали, сядьтэ у холодочку и чикайтэ кума…

      Чэрэз пив часа прыйдэ вспотивший кум. Нэ спишить распытувать його, шо вин прэнис, дайтэ йому рыдысыну хай макае в силь и йисть, а сами закурыть цыгарку попутно зробыв выд шо пэрэтыраетэ стаканы…Прывстаньтэ, як бы похыльнувшись нэ нароком зачипить сапэтку… В ответ на рэплыку кума: «Дывысь пид ногы…», отвичайтэ: «А ты якого хера порасставляв всэ доли, шо тоби на вулыку миста мало?»

      Писля таких ласкавих рэчэй можно выставляты продукты.

      В пэрву очэрэдь достаньтэ прынэсэнного сальца кусочок (с коровий носочок). Зразу зрижте половыну шкуркы и кыньтэ своёму собаки, шоб Сирко нэ скиглыв, вин до цёго вже проковтнув, недойижену кумом, пусту рыдысыну.

      Нарижтэ сальцэ тонэсэнькимы ломтичкамы, нэ сошкрибая силь, давлэнный часнычок и чорный пэрчик. Выложить ци кусочкы на наризаный (другым ножыком), кумом хлиб. Звэрху покладить пэтрушечку и укрипчик и займиться чисткой молодого часнычка. Кум нэхай риже помадорчикы и огирочки, мелко нэ трэба, на дви части и хватэ… ище хай посыпэ силью. Рыдыску так як вона пуста, кыньтэ Сиркови.

      Начинайтэ готовку вышеозначенного главного ынгрыдиента.

      Розлыв по нэполному (по рисочку) стакану холоднэсэнькой горилочки из запотевшей чэтвэрти, заткнить ии кукурузянным качаном, и нэ давая открыть куму рота, скажить свий любымый тост: « Шобы йилось и пылось, щоб хотилось и моглось!», чокнувшись з кумом, опрокыньте содержимое стакана соби у горло. Зразу нэ закусюйтэ, хочь и пэчэ, почикайтэ покы кум цидэ скризь зубы горилку, або жэрты попэрэд гостя, нэвдобно. Потим, заразом с кумом, стэпэнно съижте прыготовлэнный «гамбургэр», хотя Ваш тэсть на його каже «кубаньбургер». Выкурить по цыгарки, попутно збрэхав парочку анэкдотив про жыдив и кацапив – розлыйте по другий.

      Пид тост кума (нэ важно якый), опрокыньтэ стакан по раннее означенной схэми, закусить огирочком, лучком або помадорчиком, кума можно нэ чикать покы вин цидэ.

      Як шо куму прыспичило до нужныку, закурить, а замитыв шо кум загружен проблэмамы, кыньтэ Сиркови кусок хлиба и остававшуюся на салови шкурку … и налывайтэ.

      Выпыв трэтий святый тост, за тих кого нэма, помыная батькив, (в кого помэрлы), дидив, бабушок и сёдняшнего прэдсэдателя колхоза, закусить цыгаркамы и налыйтэ по четвэртой.

      Выпыйтэ… и поочэрэди поцилував Сирка, одвьяжить його, хай побигае, качок потопче… Закурыв побалакайтэ, чого у Вас в цёму годи, нэ будэ мэду. Зробыв вывод, шо бджёлы подохлы вид сахарю, якый тэща чимсь отроила, бо, думала, шо вы будэдэтэ бражку нэвыгнану жэрты…. налывайтэ по пъятой Ваш кум, закусыв нэ наризаным салом, пэрэд тим як выпыть, остатний кусок кынув Сирку, а Вы заив падлюшней нэдозрилой жэрдэлей, довжни затянуть писню «Прощай ты Уманьска станыця…» Сирко выводэ трэтьим голосом….

      Выпываитэ « На коня» по шостому стакану, плыснув остаткы собакови.

      Всэ, блюдо готово, Кум спикся…

      Пидишэдьши, пид очэрэдну писню, жинка с кумою, подают вам троим дэсэрт.

      Ынгрыдиенты:

      Кум с пачкой «Прымы» и сирныкамы

      Вы з овочамы и сапэткой

      Нэ дуже злый собака

      Четвэртьна пляшка горилкы

      Сальца кусочок с коровий носочок

      На дэсэрт жинка з кумою.








      Гейман А.А. "В карауле"

      1960г.
      (правопыс автора)

      Караул на гарнизонной гауптвахте г. М. ... от пластунов. Пробили зорю. Прочитали молитву.

      — Ну! Предстояща смина отдихать на нарях, растегнув воротникы. Прочие — не шуми! Не заводь!

      Ночное время в караули. Разойдись!

      Это караульный урядник Водяной отдает распоряжения.

      Смена, которой через два часа предстоит заступить на часы, ложится на нары (досчатый помост у одной из стен караульного помещения), другая, которую только что сменили, располагается у печки, греется.

      Водворяется полная тишина. Урядник Водяной садится за особый столик и погружается в чтение постовой ведомости, плана постам, инструкции караулу, хотя все это ему известно уже наизусть.

      Взводный урядник Водяной — высокий, сильного сложения, красивый брюнет, черноморец, с выбивающимся всегда из-под папахи густым черным чубом "левержетом", как тогда его звали все черноморцы, чистым румяным лицом, с небольшими черными усиками, весьма солидный, степенный и надежный взводный урядник в сотне.

      Спокойного, ровного характера, всегда добродушный, но весьма строгий по службе, он держал свой взвод в большом порядке, хотя никогда, ни одного казака не тронул пальцем, не толкнул, но и словом дурным не обидел. Где и когда только можно, старался дать казаку отдых и спокойствие, поговорит, даст совет, но горе, так называемым "отсталым".

      Урядник Водяной всегда имел их у себя во взводе два-три человека, так как было уж так заведено, что командир сотни таких "слабых" всегда ссылал во взвод Водяному, а уж Водяной выправит всякого. Никогда не забудет в чем тот или другой слаб и, при всяком случае, как раз, об этом и спросит и будет спрашивать, пока не добьется и не выучит.

      — Господин урядник, дозвольте выйти! — подходит вот один из таких отсталых к Водяному.

      — А... Пилип Супоня. Добре. А скажи мени, шо таке часовый?

      Водяной прекрасно владеет русским языком, но уж так, по пластунской традиции, со своими подчиненными и с начальством до сотенного командира включительно, предпочитает говорить своим родным языком.

      — Так шо... Часовый есть лице неприкосновенное...

      — Я-а-к?

      — Винуват... Часовый есть всякый козак, или солдат, поставленный на пост с ружьем или вынутой шашкой.

      — Ось бач. Аты не торопысь.. а то неприкосновенное, потому воно за тебе отвичатемо як на служби, так и вне оной. Ступай.

      — Иды сюды, Пелипенко, — в полголоса зовет через несколько минут Водяной другого отсталого из предстоящей смены

      — Ты чого не спиш?

      — В грудях шось болыть... — отвечает тихо и с грустью в голосе нездоровый, слабый физически и "по словесности", страшно рассеянный Пелипенко.

      — Ну, шо ты хитаешься як комышина? Прийми воинський вид! А для чого служить гимнастика?

      — Кости выламувать... Господин урядник.

      — Ось я тоби их повыламую! Гимнастика служить для укрипления мускулив тила и развития ловкости движений... Повтори!

      Повторяет.

      — Э... э... э... Пелипенко... Пелипенко... Много вже твий взводний урядник Водяный, поив от командира сотни оцих галушок гарячих (получил выговоров), та прийдется, мабудь, ему ковтнуть ще чимало. И все через те, що у тебе завжды у голови якесь мичтание, а не воинська словесность. Ну, ничого! Пидтягнись... Выдуришься... С тебе ще добрый козак буде — отпускает и его.

      Юркий, проворный, живой, весьма знающий свое дело, уже второй год служащий казак Довбня, несколько раз подходил смотреть на часы, которые висели над головою Водяного. Был он и в учебной команде, но за фантазерство и весьма пылкое воображение не кончил ее курса. Всегда что-нибудь да переврет, это и был его главный грех.

      — Ну, ты шо крутышся тут як дзига7 — поймал его Водяной.

      — Ну, а скажи мени, шо тоби приказували дижурний по батальону офицер, як взяли всих дижурных по сотнях и ты ходыв зв дижурного.?

      Довбня сразу виновато замер.

      — Мовчиш? Ну, так я тоби скажу. Вони приказували передать по сотням, шо сегодня буде сонечне затмение. Шо часом сонечне затмение бува и мало замитно, а и так случаеться що стане як у ночи. Вольнуюця люды, кони, скотына. Так щоб нихто не вольнувався, щоб на конюшнях и де може бить скопление людей, миж 12 и 2-мя часами дня, були приготовлени лампы. Та що хто хоче добре видить затмение на сонци, не дивився-б на нього невооруженным оком, а скрозь закопчене скло... Ну... Так було?

      — Так точно!

      — Ну, а ты прийшов у сотню и доложив командиру сотни?? Мовчиш? А доложив йому, шо дижурный по батальону приказали що между 12 и 2-мя часами буде затмение сонця, так щоб люди уси були у помещении, а на случай пожара, тревоги и для народного беспорядку вси нижни чини должни буть вооружени и роздать усим по 30 патронив на винтовку, а щоб на кухнях и у чаигриив пузири на лампах не були закопчени, а як у кого будуть закопчени, то на два часа пид винтовку. Ось бач, яку тревогу ты наломав! Га! Скильки разив вже я тоби говорив: "получив приказание, подумай добре своею головою, не поняв — переспросы".

      Караульный начальник, офицер, в своей комнате, конечно, слышит эти "шопотом" ведущиеся разговоры и думает: "при всей красоте и величии души казака, какие же бывают между ними и юмористы!"

      В группе, греющейся у печки, между тем, тоже ведутся тихо разговоры:

      — Ну, братци!.. Пиймалы мы того биглого арыстанта, привели его у полицию. Полицейски стали його раздягать... а на йому вошей! Та таки велики, що йий-Богу-ну сидлать можно!

      Группа не выдерживает. Раздается взрыв сдержанного смеха.

      — Ну, вже загнули! Як бжоли... Котихин! Ось я тебе посидлаю!

      Все опять замирает.

      Между тем, время идет. Стрелки часов показывают без четверти одиннадцать. Взводный медленно подходит к предстоящей, спящей смене, наклоняется над нею и громовым "шопотом" кричит:

      — А чи не позадушились вы тут!

      Восемь пар ног, как одна, стукаются об пол. Смена проснулась.

      — Разводящие! Готовьте змину на часы!

      В это время резкий свисток часового у камеры арестованных резнул воздух. Разводящий этого поста частой дробью застучал по плитам коридора, спеша на этот вызов и, в этот же миг, уже бегом, возвратился в караульное помещение.

      — Господин урядник! Арестант повисывся!

      — Ключи от камер! Посыльный! Бижи доложить дижурному по караулам, та забижи у офицерске собрание за дохтаром, вони, мабудь, с господами офицерами на билиарди гуляють! — командует, никогда не теряющийся, ничего не забывающий и все знающий урядник Водяной.

      Открыли камеру. На каменном полу, с пеною у рта, в муках падучей болезни, корчился несчастный подследственный "арестант" урядник Протопопов.

      *****************************

      Протопопов был обозный урядник. Батальон косил сено на Белореченской степи. Заведывающий хозяйством торопился за погоды перевезти сено на батальонный двор. Каждый день, еще до зари, отправлялись за сеном фургоны. Отправив подводы по дороге, Протопопов, в одно утро, поехал на покос верхом напрямик степью.

      Едва он выехал на "венцы" в 5-ти верстах от города и уже перерезывал дорогу из станицы Келермесской, как увидел, что по пыльной дороге этой, в направлении на Майкоп, пригнувшись к гриве коня и высоко подбрасывая локти, скакал человек, а за ним, сильно растянувшись, скакало еще 5-6 всадников. Вмиг сообразив, в чем дело, Протопопов остановился и когда всадник поравнялся с ним, в три скачка догнал его и, схватив за шиворот, сорвал с неоседланной лошади и сбросил конокрада на землю.

      Не обращая больше внимание назад, поскакал было ловить коня, но видя, что тот, освободившись от всадника, описав большой круг, задрав высоко голову, направился назад, в станицу, Протопопов поехал своею дорогою.

      Возвратившись вечером с покоса, доложил, как полагается, начальству о случившемся и еще получил похвалу, что не допустил конокрада в город, где бы, наверное, уже не нашли бы ни его, ни коня.

      А на другой день, по требованию следователя, Протопопова арестовали. Конокрад оказался мертвым на том месте, где упал с лошади.

      Убился ли он при падении, добила ли его подскакавшая погоня, только следователь все тянул, да тянул, находя все новые и новые улики, а Протопопов все сидел да сидел. Сначала был спокоен, затем стал уже и волноваться, затосковал...

      Напрасно успокаивали его Командир батальона и заведыющий хозяйством.

      И досиделся Протопопов до падучей, на восьмом месяце заключения.

      И погиб казак! Погиб и для себя, и для семьи и для родины...







      Гейман А. А. "Документ"

      1960г.
      (правопыс автора)

      С шестидесятых годов прошлого столетия, с расширением наших кавказских границ до рек Чороха и Аракса и до восьмидесятых, когда были заменены настоящей пограничной стражей, два старых пластунских батальона: 1-й и 2-й, эти родоначальники шести в мирное и восемнадцати в военное время, Кубанских пластунских батальонов, те самые на скобах Георгиевских знамен которых начертано: — "За беспримерную оборону крепости Севастополь в 1854-55гг." — несли пограничную стражу.

      Служба была неимоверно тяжела. Пограничные курды — отчаянные и ловкие контрабандисты и разбойники. Шайки тех и других беспрерывно и днем, и ночью нападали на посты пластунов, снимали их и мгновенно исчезали, так как местность дикая и грозная, им до мелочей известная, благоприятствовала этому. Часто они, предварительно, посылали безоружного курда разведать по постам, где стоят часовые, и, конечно, эти "безоружные" были для казаков тоже зло не меньшее. Изворачиваясь, как умели, и, применяя всякие способы борьбы, пластуны крепко держали границу, хотя много крови пролито и белых костей казачьих зарыто на этих диких границах.

      Время было строгое: всякий случай на границе вызывал расследование властей и вот этих-то расследований и офицеры, и казаки боялись пуще курдов. Донес — беда. Не донес — другая. Неосторожное одно слово вклеил, или не дописал другое — опять беда. Следователю дай только зацепиться — "он тебе такое разведет, что не только тебе, а и бисовому батьке никогда не снилось".

      В наших архивах сохранился документ, показывающий, как ловчились тогда простые казаки, выворачиваясь из беды.

      Пол листа бумаги, свернутого пополам — " по положению". На первой странице написано:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Кубанского войска казачьего батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Высоко-Благородию доносю, що у комышах биля поста № 5 объявилося мэртвэ тило. 25 августа 1874 года.

      Урядник Пирикипний.

      На обороте этой первой четвертушки написано:

      — Старшему поста № 5 уряд. Перекипнему.

      Я тебе, такой-сякой сын, дам лазить по комышам, та мэртви тила розыскувать. Командир сотни есаул Билый.

      На следующей четвертушке, на первой странице — опять надпись:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Куб. войска каз. батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Високо-Благородию доносю, що бившим сего числа наводнением, мэртвэ тило с комышив унесино нэ звисно куда.

      27 августа 1874 года.

      Урядн. Пирикипний.

      Чтобы избавиться от "безоружных" соглядатаев-курдов, стрелять которых было запрещено, казаки под рукой пустили слух, что будут бить и безоружных. Такой, вероятно, казус и произошел "биля поста номэр пьятый"

      Крепко и долго думал урядник Пирикипний. Донести - следователь. Не донести — не такой командир сотни есаул Билый, чтобы не пронюхал: "попадэ и тутэчкы". Донес, а "тило" спрятать "побоявся" и только надпись на 1-й четвертушке на 2-й стр. разрешила все его сомнения и сразу успокоила. "Мэртвэ тило унесино наводнением". Даром, что в августе на Араксе жара 50 градусов и уж какое тут наводнение, когда и Аракс местами пересох.

      Интересна и заключительная резолюция командира сотни на последней надписи от 27 августа:

      — То-то-же! К делу.

      Кто же так срастил их и научил понимать один другого?

      А это тот самый, скромный, загнанный на далекую границу кадровый офицер, который вместе с казаком родился, рос, учился, женился, кумился, служил и зарыт там, на далекой границе, или на родном станичном кладбище.

      Да еще трехсотлетняя боевая служба — доля казачья.







      Абаза К.К. "Чорноморцы пид Лэйпцыгом"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Наполеон, оточеный пид Лэйпцыгом войскамы союзныкив, хотив прорвать посэрэдыни линию наших войск и одризать им шляхы одступу в Богэмию. Хвранцузька кавалэрия, яка спустылася из высот пид прыкрыттям 60 гармат, кынулася на полкы руськой пихоты. Йи нэ моглы задэржать ни багнэты, ни картэч. Вона проскочила миж карэ, захопыла 2 батарэи и задэржала гвардийську кавалэрию, яка була на ходу, пры чому впав начальнык дывизии, гэнэрал Шевичь.

      Удар хвранцузкой кавалэрии був страшный: вона розтоптала всэ, шо стричала на шляху, и прорвала наш центр. Попэрэд йи по ту сторону грэбли, на пагорби стояв Импэратор Александр, зи своею свытою. Хвранцузы мчалыся прямо на його, а пид рукою войск нэ було, крим звычайного конвою.

      Козакы дывылысь на свого монарха: воны чекалы лыше одного помаху, шоб стрить ворога своимы грудьмы, задэржать, остановыть, хоча б самым загынуть. Государ точно вгадав ихню думку. Вин наказав Орлову-Денисову выклыкать на помоч кирасырив, прыдвынуть з рэзэрвив артылэрию, а козакам зараз же вдарыть у фланг полкам Латур-Мобура. Сколыхнулыся в козакив сэрця, колы воны це почулы. Воны розумилы, як страшно пропустыть хоч одну мынуту, якэ мынуту — одну сэкунду! Грэбля була така вузька, шо по ний проижджав тикы одын кинь. Попэрэд усих проскакав Ефремов, за ным тры эскадроны донцов, потим — чорноморци, управо за грэблэю тягнувся пагорб, якый трохы прыкрывав козакив. Отут наздогнав свий полк Орлов-Денисов, по дорученню Государя, хвранцузы продовжувалы рух, прыдушуючи своею гризною сылою нашу лэгку кавалэрию, яка усэ ще пробувала закрипытысь.

      Вдрух на фланги показалыся лэйб-козакы. Удар их був нэсподиваный и сыльный. Найблыжчи ряды хвранцузив булы зимьяти и розсияни; далэки ряды задэржалы свий натыск, захвылювалыся. Ця мыттева задэржка дала час пэрэстроиться нашим полкам, яки втратылы свого начальныка. Воны оправылыся, у свою черэду атакувалы хвранцузив из фронту, з другого флангу врубылыся пруськи кирасыры и драгуны. На кинэць всих лых, ядром одирвало ногу хороброму Латур-Мобуру. У вэлыкому бэзладди вкрывся його корпус за линиею пихотных колон; загрымила наша рэзэрвна артылэрия, пидийшлы лэйб-егэря, прыбиглы лэйб-грэнадэры. Хытра задумка Наполеона нэ вдалася. Наша линия знову зимкнулася; тэпэр вона стала вдвичи гризнише.

      Черэз 19 год одбулося Высочайшее вэлиння лэйб-козачому полку пэрэнэсты свое полковэ свято на 4-е жовтня, годовщину Лэйпцыгськой бытвы, и памьять про славный подвыг дидив живэ и поныни в рядах цього полку.







      Щербина Ф.А. "Баба-кавалер"

      (правопыс автора)

      В шестидесятых годах, в базарные дни в Екатеринодаре часто можно было встретить старуху-казачку, на груди у которой красовался военный орден св. Георгия. Старуха была высокого роста и прекрасного сложения. Она ходила медленною, самоуверенною поступью, с приподнятой головой и держала себя с достоинством, как человек, знавший себе цену. Чуть заметная улыбка скользила у нее по лицу, когда в базарной толпе раздавался чей либо голос: "Дивись! Дивись! Баба с хрестом!". Это льстило старухе. Она гордилась своим знаком отличия.

      Баба-кавалер, как называли ее на базаре, привозила из соседней станицы продукты своего хозяйства в Екатеринодар для продажи. Все у нее охотно покупали масло, сметану и яйца. И много рассказов ходило о ней, из которых впоследствии я слышал от одного из казачьих офицеров следующий.

      Когда черкесы убили мужа у старухи, она была еще молодой женщиной и осталась в семье одна с малыми детьми. Она не пала духом, не стала ныть и жаловаться на судьбу, не ожидала помощи со стороны, а крепко взялась за хозяйство. Оставшийся после мужа скот был сбережен, посевы производила она со своими малышами, хлеб молотила и сено возила тоже сама с детьми. Только косарей приходилось ей нанимать, но на это она умела припасать деньги. Одним словом, хозяйство спорилось у казачки и казачка сходила за казака.

      Так казаком она и держала себя. Когда требовалось, то выставляла подводу в станичное правление, возила арестантов или солдат и давала хату под постой. Даже военной частью занималась. За ружьем мужа она ухаживала не хуже любого пластуна, чистила и смазывала его, умела заряжать и разряжать и держала в исправности все принадлежности к ружью — отвертку, баранчик, жирницу и шомпол. Когда она выезжала со двора в поле, то брала с собой ружье, бережно укладывая его на возу рядом с собой, чтобы оно было во всякую минуту под рукой, делала это точь в точь, так как ея покойный муж.

      Казаки, иногда, шутя, спрашивали казачку:

      — Шо то у тебе, Марино? — показывая на ружье.

      — Самопал — невозмутимо отвечала она.

      — А мы думали рогач — шутили казаки.

      — Эгеж. — спокойно обрывала она казаков.

      — И на що ты таскаеш ружжо с собою? — приставали казаки.

      — Побачуть его у тебе черкесы, однимуть, та тебе-ж из нього и убьють!

      — Нехай попробують! — говорила вызывающе Марина.

      Казаки шутили, а сами были уверены, что при случае Марина может дать сдачи хоть и черкесу.

      И такой случай действительно произошел.

      Осенью Марина ехала на быках с пустым возом в поле за тыквами, которые хорошо уродились в этом году, и думала о том, как она откормит ими к Рождеству старую свинью и какие прекрасные колбасы и сало получатся из откормленной свиньи. Она там замечталась, что не заметила, как подошел к возу черкес и даже как он взобрался к ней на воз.

      Черкес был вооружен и, по-видимому, намеревался овладеть быками и казачкой. Он несколько раз бросал взгляд в сторону Кубани, намечая спуск к реке. Он был уверен, что джигиту легко справиться с женщиной и бесцеремонно потянулся к ней.

      Марина оторопела, увидевши черкеса у себя на возу, но ловко отпихнула от себя не прошеного гостя, толкнувши его так удачно в грудь, что он чуть не свалился кубарем с воза.

      "Що його робыть?" — мелькнуло в голове Марины.

      "Попробую прогнать его" — подумала она, но сообразила, что, пожалуй, он не поймет русского языка. Вдруг блестящая мысль озарила ея голову. Марина припомнила подходящее, казалось ей, черкесское слово.

      — Якши с воза! — обратилась она к черкесу.

      Черкес оправился от толчка и, с улыбкой, повторил:

      — Якши! Якши! (т. е. — хорошо). Он понял Марину в том смысле, что казачка спрашивала его, хорош ли тот тумак, которым она угостила его, и весело рассмеялся, покручивая лукаво головой.

      — Чого ж ты зубы скалиш? — напустилась Марина на черкеса.

      — Толком кажу тоби: якши з воза, ну - й, якши!

      Черкес снова уселся на воз и, показывая на войлок, сказавшийся у него под сиденьем, твердил с улыбкой:

      — Якши! Якши!

      — Ось тоби! — озлилась казачка и запустила в него поленом, которое подобрала она по дороге.

      Марине почему-то казалось, что это был мирный черкес и что с ним, как со своим человеком, женщине дозволяется расправиться по-домашнему.

      Но черкес вспыхнул как порох, он понял, что казачка не шутит с ним. Прошипевши: "Яман марушка" (гадкая женщина), он вынул шашку из ножен и, с угрожающим видом, поднял ее вверх, но в том момент, когда сверкнула шашка, Марина успела вытащить из-под войлока ружье и когда шашка опустилась на нее, она, со всей силы, ударила черкеса штыком в живот и, одновременно, произвела выстрел.

      От двойного удара черкес грохнул на возу мертвым, но и его шашка захватила плечо Марины, причинивши ей рану.

      Марина крепко стянула себе раненое плечо, уложила черкеса на возу, прикрывши его войлоком, и поехала обратно в станицу. Здесь она направилась прямо в станичное правление и передала казакам убитого черкеса, рассказав как было дело.

      Через месяц храбрая казачка была награждена военным орденом.



      Деникин А.И. "Очерки русской смуты" Смэрть гэнэрала Корнилова
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      З самого ранку 31-го, як звычайно, почався артылэрийськый обстрил усього району фэрмы. Корнилова знову просылы пэрэмистыть штаб, та й вин одповив:

      — Тэпэр уже нэма колы, завтра штурм. Пэрэкынулыся з Корниловым килькома нэзначными фразамы — я нэ почував тоди, шо воны будут послидними... Я выйшов до схидного краю садыбы глянуть на полэ бою: там тыхо; у цэпях нэ чутно вогню, нэ помитно руху. Сыв на бэрэгу биля фэрмы. Вэснянэ сонце стало яскравише и тэплише; дыхае паром зэмля; унызу пид стримкым обрывом тыхо и линыво тэче Кубань, черэз головы раз у раз проносяться зи свыстом гранаты, борознять гладь воды, здиймають стовпы брызгив, яки грають ризнобарвными пэрэлывамы на сонцэ, и одкыдають од мисця падиння в стороны широки кола. Пидийшлы два, тры охвицэры. Та й розговор нэ вьяжеться, хочется побуты одному. У души — тяжкэ почуття, навиянэ вчорашньою бэсидою з Корниловым. Нэ можна допустыть нэпоправного...

      Завтра мы з Романовским, якому я пэрэказав розговор з командуючим, будэм нэвидступно биля нього...

      Була восьма годына. Глухый удар у гаи: розмэталыся кони, заворушилыся люды. Другый зовсим поруч - сухый и ризкый... Пройшло килька мынут...

      — Ваше прэвосходытэльство! Гэнэрал Корнилов... Пэрэди мною стоить адьютант командуючого, пидпоручик Долинский з пэрэкошеным лыцом и од судорогы, яка здавыла горло, нэ може вымовыть бильше ни слова. Нэ потрибно. Всэ ясно. Гэнэрал Корнилов був одын у своий кимнати, колы ворожа граната пробыла стину биля викна и ударылася об пидлогу пид столом, за якым вин сыдив; сылою выбуху його пидкынуло, мабудь, догоры и ударыло об пичку. У момэнт розрыву гранаты у двирях появывся Долинский, якого отшвырнуло убик. Колы потим Казанович и Долинский увийшлы пэрвыми в кимнату, вона була наповнэна дымом, а на доли лэжав гэнэрал Корнилов, покрытый уламкамы штукатуркы и пылом. Вин ще дыхав...

      Кров сочилася з нэвэлыкой ранкы в скрони и тэкла из пробытого правого стэгна... Долинский нэ докинчив ще своей фразы, як до обрыву пидийшов Романовский и килька охвицэрив, прынэслы носилки и поставылы биля мэнэ. Вин лэжав на ных бэзпомично и нэдвыжимо; из закрытыми очамы, з лыцом, на якому якбы застыгли останни важки думкы та биль. Я нахылывся до нього. Подых ставав усэ тыхише, тыхише и згас. Стрымуючи рыдання, я прыпав до холодиючой рукы покийного вождя...

      Доля — нэвблаганна и нещадна. Щадыла довго життя людыны, яка глядила сотки разив в очи смэрти. Уразыла його и душу армии в часу йи найбильшого томлиння. Ворожа граната впала в дом тилькы одна, тилькы в кимнату Корнилова, колы вин був у ний, и вбыла тикы його одного. Мистычный покрыв прэдвэчной таемныци покрыв шляхы и здийснэння нэвидомой воли. Спочатку смэрть головнокомандуючого хотилы сховать од армии до вэчора. Дарэмни старання: звистка рознэслася, нэмов хвылэю. Здавалося, шо самэ повитря напоенэ чим тэ моторошным и трывожным и шо там в окопах ще нэ знають, та й вже почувають, шо свэршилось фатальнэ. Нэзабаром довидалыся вси. Враження прыголомшлывэ. Люды плакалы навзрыд, говорылы миж собою пошепкы, начебто миж нымы нэзрымо був прысутний володар ихних дум. У ньому, як у фокуси, зосэрэдылося адже всэ: идэя боротьбы, вира в побэду, надия на порятунок.

      И колы його нэ стало, у сэрця хоробрых почалы закрадатыся страх и болисный сумнив. Повзлы чуткы, одын другого трывожнише, про нови бильшовыцьки сылы, яки оточують армию з усих бокив, про нэмынучисть полону и загыбэли.

      — Кинэць всьому! У ций фрази, яка зрывалася з вуст нэ тилькы лэгкодухых, та й и багатьох твэрдых людэй, зьедналыся вси ризноридни почуття и спонукання их: бэзмэжна гиркота втраты, жаль про загыблой, здавалося, справи и в других — звирячий страх за свое власнэ життя.

      Корабэль, начебто, йшов до дна, и в моральных нызах армии вже лыховисным шепотом говорылы про тэ, як його покынуть. Було або здавалося тикы, та й багато хто вирыв, шо ворог знав уже про фатальну подию; чудылося им за бойовою линиею — якэсь надзвычайнэ пожвавлэння; а в атаках и пэрэсуваннях бильшовыкив бачилы пидтвэрдження своих здогадив. Нэмов таемнычи флюиды пэрэнэслы подых нашой скорботы в окопы ворогив, выклыкавши в ных зловтиху и смилывисть. Визок з тилом покийного, покрытым буркою, у супроводи тэкинского конвою тыхо рухался по дороги в Елысавэтынськую. З нэю поривнявся, гэнэрал Алексеев, якый ихав на фэрму. Зийшов з коляскы, оддав зэмный уклин покийному, поцилував у чоло, довго, довго дывывся в спокийнэ вже, бэзпрыстраснэ лыцэ. Останне прощання двох вождив, якых звьязала спильнисть идэи, яких розьеднувало нэзрозумилэ почуття взаемного особыстого розладу и яких помырыть черэз пивгода смэрть...

      В Елысавэтынськой тило обмылы и поклалы в соснову труну, прыбрану пэрвыми вэсняными цвитамы. У выди нэвызначености стану армии, трэба було сховать долю останкив од увагы ворогив. Таемно, у прысутности лыше килькох людэй, яки выпадково довидалыся про смэрть Корнилова, станышный батюшка трэмтячим голосом отслужив панахыду по вбытому воини Лаври... Таемно ввэчери поклалы труну на визок и, прыкрывши його сином, повэзлы в обози армии, яка йшла. 2 квитня на зупынки в нимэцькый колонии Гначбау поховалы тило у зэмлю. Лыше килька людэй конвою було прысутне пры опусканни труны. И замисть похоронного салюту вирных войськ, помэрлого командуючого проводжав у могылу грим ворожих гранат, яки обстрилювалы колонию. Розгублэнисть и страх, шоб нэ выявыть прысутнистю старших чинив мисця поховання, булы так вэлыки, шо начальнык конвою доповив мэни про поховання тикы писля його закинчення. И я стороною, нэпомитно пройшов поруч, шоб кынуть прощальный погляд на могылу...






      Повседневный застольный этикет кубанских казаков

      Прием пищи, это неоднократно ежедневно проводимый ритуал в жизни каждого человека. В основе этого ритуала лежит не просто естественная потребность в пище, но и сложившиеся в процессе этногенеза стереотипы поведения. Естественно, что немало важную роль играет и система ценностей. Ведь как мы едим, так мы и относимся к пище, а это отношение уже предопределяет отношение к труду, результатом которого является "хлеб насущный". Вероятно поэтому, многие из носителей традиционной казачьей культуры отмечали потребительскую направленность и как следствие крайнюю расточительность современного общества в плане пищи, подчеркивая при этом, что именно это приводит к бедности.

      Не случайно Леви-Строс К., при изучении оппозиций в кулинарии (в том числе этикете), отмечал, что их природу "надо искать не в кулинарии, а в социологии, экономике, эстетике и религии, что определяется ролью таких понятий, как мужчина и женщина, семья и общество, селение и кочевая стоянка... Остается надеяться, что для каждого отдельного случая когда-нибудь удастся выяснить, каким образом кулинария является языком, непроизвольно отражающим устройство данного общества или, по крайней мере, выявляющим противоречия, в которых общество не отдает себе отчета".

      Традиционные нормы и правила поведения при приеме пищи в повседневной жизни кубанских казаков, составляющие основу застольного этикета, к сожалению не вызывали особого интереса у исследователей народной культуры кубанского казачества. Хотя значимость данного аспекта при изучении истории и этнографии повседневности неоспоримо велика. В основе данного исследования легли полевые фольклорно-этнографические материалы Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции (1992-2006гг.), собранные в населенных пунктах Краснодарского, Ставропольского края, Карачаево-Черкесской республике и Республики Адыгея. При изучении кубанского казачьего застольного этикета учитывались различные факторы, в первую очередь социального характера: форма семьи, ее социальный статус, достаток, индивидуальные предпочтения и так далее. В меньшей степени были затронуты вопросы, связанные с традиционной пищей.

      В зимний период, когда утренний подъем членов семьи был не таким ранним, как летом, казаки ограничивались трехразовым питанием (завтрак, обед, ужин). В весенне-летний период, казаки вставали в 4 часа утра, и завтракали в 6-7 часов, что было обусловлено различными видами сельскохозяйственных работ, которые к тому же требовали больших физических усилий. Поэтому, примерно в 4 часа дня казаки "полудничали" — "три как обязательных и полуденный", но "полуденная" пища отличалась простотой: хлеб, молоко, пирожки, узвар. Если семья была небольшая, и не было свободных рук для приготовления пищи в поле, то обедать возвращались домой: "В обид сходылася вся симья обидать до дому, прыижалы, если на стэпу. Цэ варыть сталы уже як старший брат ожэнывся, так жина тоди на стэпу варыла йисты".

      За "обязательными" приемами пищи должна была собираться вся семья. Однако, во время сельскохозяйственных работ, когда "день — год кормит", хозяин мог и задержаться: "Было так, мущину покормить, я должна сидеть за столом. Сижу, подала. И даже если мы пакушали, он позже пришел, все старались то организованно, ждали ево. А если нет, то я должна сидеть пока он поест, убрать".

      В качестве наказания детей мог выступать и отказ в пище, однако это было крайне редким, и могло проявляться частично: "У нас батько був грубый, а шоб прынымав меры принуждения — нэ було цього у нього [...]. Батога нэ давав вин, а кажэ: "Хто будэ шалить — буду пайку уменьшать второго".

      Ну, а о случаях отказа в пище старикам, вообще не приходится говорить: "Еси вин [дед] тилько пийдэ пожалица, шо йисты не дают, так того как вызовут, та как дадут, ого. Вот в правление, к атаману. Атаман той вызовэ його: "Ты што сукин сын, батько тоби выкормыв, а ты не помнишь?". И плетей дадут, выпорють його: "Дайте йому, шоб вин батько кормыв". [...] А мать, то просто сусидам скажэ, што там не кормят, сусиды посрамят: "Не стыдно, мать ны кормышь". Это мало до правления доходэ. Тада люды, общество, сусиди: "Што ш ты мать ны кормышь!".

      Прием пищи регламентировался и запретами. Например, нельзя было есть во время грозы, во время прохождения похоронной процессии. Строго запрещалось нерегламентированно кушать вне дома/кухни: "Никада мы с кускамы нэ ходылы по двору или по улице" ; "Тада куски не растягивали. Паел, будь добрый жди абеда"; "Проголодався, пирошкы булы, но йишь там на кухни, в хати".

      Как видно из примеров, что в таких случаях пища получает иную "нечеловеческую" номинацию — "кусок". Наиболее жесткий запрет касался потребления пищи на огороде: "Нызя йисты на городи, всэ чирвяк зъисть".

      Стол в жилище кубанского казака может выступить вообще отдельной темой исследования, так как он стоит в одном ряду с такими центрами "своего" пространства как Святой угол, печь. Со столом связано большое количество представлений и запретов: нельзя сидеть на столе, класть на него шапку, передавать через стол ребенка, сметать крошки голой рукой, оставлять на нем на ночь нож и многие другие. Объяснением этому может служить отношение к столу носителей традиционной культуры: "Стол, это как престол".

      Соотнесение стола с престолом в церкви регламентирует все поведенческие нормы и правила сидящих за ним членов семьи (ср.: "Считается грехом стучать по столу, за которым едят, и тем, которые это делают, говорят: "Не бей стол - стол "божья ладонь".

      Из внешних проявлений можно отметить, что в отличие от праздничных застолий, в будние дни при трапезах стол не покрывался скатертью/настольником. Важнейшим в застольном этикете кубанских казаков является порядок рассаживания членов семьи за столом. Дед/отец имел строго определенное место, во главе стола в Святом углу: "Ево место было са Святова угла"; "У него свое место, мы вже знаем дэ дедушка сидыть, вин же и нэ будэ йисты" (АК№3244); "Батькови мисто однэ, а мы дэ попалы, дэ хто сив".

      Порядок рассаживания остальных членов семьи в первую очередь зависел от того большая семья или малая. В малых семьях за стол садились все члены семьи: "Папа сидае у торцах, мама биля их, а мы так".

      В большой семье бытовало несколько вариантов: прием пищи поочередный - мужчины-женщины: "Сперва садились за стол мущины. А патом уже женщины, а паследнюю очередь дети и невестки"; "Мущинов вперед пасодят, а патом бабы садяца йидят, так было".

      Другим вариантом мог быть смешанный (при этом могли рассаживаться члены семьи смешанно, либо с одной стороны стола мужчины, с другой женщины), но для детей отец изготавливал маленький круглый столик — "сырно", за которым они кушали отдельно. Необходимо сказать и о том, что "сырно", в большей степени, было распространенно на территории бывшего Черноморья, реже упоминание о таком столике встречается в Закубанье. В черноморских станицах летом, когда могли кушать на дворе, использовалось "сырно" и взрослыми, но оно было больших размеров: "Воны там сыдять [на подворье] за сырном уси. А там значить так було — дедушка, бабушка, тры сына жинатих з нэвистками, и четыри дочкы. О цэ воны сыдять уси, йидять, а другэ сырно — сыдять диты"; "Вси сидалы, и батькы и сыновья, а як у нас диты пишлы, тоди вже диты началы отдельно йисты, а стари отдельно"; «Детей отдельно, а все такие што взрослые, работают, эти на одном столу".

      В линейной традиции, если позволяла длина стола, детей могли сажать за стол: "Все гуртом садились и дети, и взрослые, все гуртом"; "Вот стол большой, и памещались все. Вот дети садяца в адном краю, а там старшие", или так же за отдельный столик. Зафиксирован ряд случаев, когда детей вообще кормили на полу: "Тада стол такой был, посадяца все, а детей атдельна. Вот такой, звали дижничок, как настольник, прастелют, паложат им там что кушать.

      Детей в возрасте до 2-3 лет матери кормили заранее, чтобы они не отвлекали от общей трапезы: "Ну, сразу, прежде садица за стол, их накормит мама и все, ани уже играют. Ну а что двух-трехлетнему рыбенку делать за сталом?".

      Ухаживала за столом назначенная невестка или младшая невестка, которая ела либо после того, как окончиться трапеза, либо с детьми: "А мине места никада не было, я так, где-нибудь прилеплюсь да дитей, я ж самая меньшая, моложая невестка была"; "Старыки, тоже душ восимь сидают отдельно йидят. А подносэ нивистка, мама ныколы нэ встанэ".

      Приведенные порядки рассаживания членов семьи за стол полностью соотносятся с обозначением А.К.Бабурина и А.Л.Топоркова данного явления как "наглядная модель половозрастной социальной стратификации".

      Перед тем как сесть за стол все обязательно мыли/банили руки, а перед завтраком: «Еси ны умыеся и ны помолыся Богу — йисты не дадут».

      Женщинам запрещалось садиться за стол, если она без головного платка.

      Глава семьи читал молитву, после чего все, перекрестившись, садились на лавки: "Памолица атец, и ани стаят все, а патом садяца".

      Все участники трапезы разбирали свои ложки. Изготовление деревянных ложек возлагалось на главу семьи, поэтому ложки были "меченные" (бороздки на ручке) или отличались по размеру, форме ручки: "Были даже меченные. Я свою лошку должен знать. Эта я ишо дитём был"; "Каждая ложка выделуется вотдельно, таки же та довенька, дедушкина большая, случае чего там по лоби можно получить ложкой. Батькина самая большая, старшая".

      Есть чужой ложкой запрещалось, особенно ложкой отца: "Толька сваей лошкой ешь, патаму-то заеды будут".

      Такая связь между членом семьи и его ложкой прослеживается и в запрете: "Ножик с лошками никада нельзя класть, никада в семьях дружбы не будет".

      Хлеб за столом резал мужчина глава семьи, предварительно перекрестив его ножом. При резании хлеба нельзя его переворачивать — жизнь перевернешь. После того как хлеб был разрезан, отец раздавал его всем сидящим за столом. Особое внимание придавалось хлебным крошкам: "Крошечка упадёт, а мы па ей будем ходить, а это хлеб Иисус Христос, тело Христово".

      Крошки глава семьи бережно собирал и либо съедал сам: "У нас папа все крошекчки саберёт, ни адной крошечки нигде не астанеца, в ладошку и в рот положил", либо отдавал кому-то из детей: "Одризав, кажному по куску поклалы хлиба, а ти крихоткы от так пощипалы, пощипалы: "Ну, кому?". И Павлыку там поклалы на хлиб, а той сразу в рот и пойив, нидэ крошечкы. Цэ як награда, поощрение".

      Таким же "поощрением" выступал слипушек/злэпок и горбушка (натеки из теста): "Парезал куски, а я знаешь: "О, Маруське слипушек даешь, а мине мякушек". Кажный старался захватить слипушек".

      Розданный хлеб необходимо было доесть до конца: "Детям говорили: "Вот недоешь, а кусок хлеба будет гоняться за табой ночью"".

      Вечером старались не начинать новой булки, однако если и начинали, но краюшку отдавали детям (если съест хозяин или хозяйка, то их телята "будут блудить").

      К особо значимым элементам будничной трапезы можно отнести соль. При отсутствии соли на столе глава семьи мог вообще не приступить к обеду: "Нивестка молодая была, ну а дед сидит, и ни йисть: "Хай паймет чиво". И пока не паставила, нихто не ел".

      По известной пословице — "Недосол на столе, а пересол на спине", глава семьи мог наказать всех членов семьи: "Сварышь борщ, ан недасолёна, грит [дед невесткам]: "Гапка, ты салила борщ?". Ана: "Салила". Он: "А ты Санька салила?" — "Салила". "Ну и я, — грит, — пасалю". Пересалил всё, и гаварит: "Ну и ешьте все, и я поем". И не вазражали".

      В соль запрещалось макать яйцо, так как считалось, что во время тайной вечери Исус Христос предсказал предательство, и назвал предателя того, кто макал яйцо в соль, коем был Иуда.

      Наличие на столе тарелок завесило от достатка и количества членов семьи. Наиболее распространенным было общее употребление первого блюда с одной чашки всеми членами семьи, в частности, если кушали за "сырном". В других случаях опять же учитывалось число "едоков": "Подавалось у некоторых в адной миске. Но стол большой, 2-3 миски первое наливалось, штоб ближним доставать. Детям особо, если нас челавек пять, нам же неудобно всем с адной. Адну миску и втарую, вот мы и ели"; "И сами пожилые так, на столе такие чашки большие, с адной чашки. Если дюже много, то на две чашки".

      В богатых семьях для второго ставились отдельные тарелки, хотя в общей среде это нередко вызывало непонимание: "Кажному старцу по подставце".

      Повсеместно на Кубани, право первой ложки принадлежало только главе семьи: "Если только сели за стол, а столы раньше на всю хату, ну, примерно челавек восемнацать сесть, пакуда старший не вазьмёт лошку, и не начнёт йисть, никто, даже вот такое дитё не будеть йисть. [...] Он первый черпанул, патом берите все"; "Гаварили так, первую лошку отец берет, втарую, третью, а после третьей тада все"; "За стил силы, пэрвый, як закон — батько брав".

      После того как отец взял первым, к еде приступали все члены трапезы, при этом соблюдая порядок старшинства: "[Отец] берет лошку, зачерпнул, кусочек хлеба под лошку, мать берет точно так. А маленький же сидит, ему не терпица, и вот па очереди ани пашли, каждый па старшенству в чашку опускает лошку, а маленький не терпит, хватает. Он ему лошкой раз по лбу, он ево понял, он больше не полезет в чашку без очереди".

      Можно выделить два вида наказания детей за неправильное поведение — удар ложкой по лбу, и наиболее строгое — изгнание из-за стола. Основные нарушения застольного этикета можно продемонстрировать примерами: "Заварочился, или таропися, с лошки течёть, предупреждает сразу, а втарой раз — лошкай стукнет"; "И никада ты не папнёшси на другую сторану чашки, если чашка большая, черепяные были чашки, и не папнешси пад тваю сторану я не палезу. А хватаешь, щас же лошкай па лбу"; "Лошкой еси зачепишь густийшэ, вин [отец]: "Нэ вылавливать!"; "Вставать — нэ встають, и воды никода нэ напьеся, як тэпэрь кушают и воду пьють, этого строго нэ давалы"; "За столом хто заговорэ — так и в лоб лошкой схватэ [...].

      Йисты мовчы — это строго настрого. А вжэ здорови булы, а смих нападэ, так попадэ лошкой"; "Хоть бы одын так по всий миски, тико биля сэбэ бэрэшь и йишь, и ны дай Бог заторохтив лошкой"; "И чашка стоит здорова, и успевай тока з нэи тягать. И вот я закапризничаю, хто-то там мэни товкнул, хто-то другой, и я раскапризничалась — мэни йисты нэ дадут. Нэ йила там, нэ успила там, больше тоби не дадут. Хочь до обед будэшь голодна, хочь до вэчира, хочь ты плачь, хоть шо. И от это научилы на всю жизнь. Научилы, шо знай врэмя йисты".

      То есть к нарушениям этикета, помимо игнорирования старшинства, можно отнести: смех и разговоры за столом, нерегламентированный выход из-за стола, спешка, непоседливость, избирательность в еде, неаккуратность.

      Особо относились во время обеда к разделу мяса и в частности курицы между членами семьи. Это распределение выполнял отец: ""Господы благословы" - а потом риже [...]. Батькови голова, батько всиму голова. Дивчатам крыльця, шоб воны литалы, хлопцам ножкы, шоб воны бигалы. А матэри шо прыйдэця"; "Ему [отцу] мясо попадало пэрвому, дитям остача, а нам пшик — кобылка гола з курыци. [...] У мэнэ кума, вже як вси выросли диты, каже: "Ну, кума, хочь тэпэрь тоби мяса остаеця"; "Первая булдыжка - старшему или атцу, или деду. А самый каму достаёца - эта женскаму персоналу, асобенно вот жена, невестка, эта им вот гарбушки, кадык и гарбушки".

      Заканчивалась трапеза молитвой: "Устаем, пазавтракали или паабедали и молимся Богу: "Спасибо Богу, Матери Божьей, всем Святым за хлеб, за соль. Царства Небесное дедушкам, бабушкам. А папе с мамой дай Бог здаровья".

      Встречается и обязательный поклон родителям после еды, и целование руки отцу: "Раньше було челом бьешь папаши, маме. А папаше обязательно бьешь челом, ну вроде як здоровкаешся и в руку цилешь, обизательно после еды, обизательно, благодарение».

      Вечером после ужина в больших семьях глава семьи проводил "совет", то есть распределение между членами семьи обязанностей и работ на следующий день: "Вот как вечером, вечерний был совет. Вот ужинали и патом саветывались — кто чево будет делать".

      В случае если во время будничного приема пищи заходил кто-то из знакомых или соседей, то следовал ритуальный обмен приветственными формулами (гость-хозяин): "Хлеб да соль" — "Спасибо, и вам за стол". В старообрядческой следе: "Ангел за трапезой" — "Невидимо предстоит". Несмотря на то, что предложение присоединиться к застолью было обязательным, случайный гость должен был отказаться, или ограничивался чаем.

      Таким образом, вышеизложенный материал позволяет говорить о том, что пространственно семейная повседневная трапеза была изолирована, закрыта от посторонних, при этом все действия участников согласовывались с главой семьи, управляющим застольным ритуалом. Повный тэкст отут






      Золотаренко Василий Федорович "Плач Василия при реке Кубани"

      (1818 — 1872)

      Рассказ об Екатеринодаре, главном городе Черноморского казачьего войска

      Miseram te, terra grae iuvenm et
      Principes habes mane opulentes. Eccl.X.

      1. Описание

      Екатеринодар лежит между 45 и 3 градусами северной широты, и 59 и 40 градусами восточной долготы. Он главный в Черноморском казачьем войске, городок первоначально заселенный запорожцами в 1792 году по уничтожении их Сечи. Расположен при реке Кубань. К Востоку составляет границу его озеро «Карасун», наливаемое полноводьем реки Кубань; к западу и югу огибает его Кубань; к северу плоская возвышенность — степь.

      От Кавказских гор отстоит в шестидесяти верстах в соседстве с черкесами, закубанскими жителями.

      В Екатеринодаре четыре церкви, из коих одна соборная, а одна богодельная. Собор, это огромное и великолепное деревянное здание, построен в 1800 году; находится на южной стороне города. Не имея каменного фундамента, он приходит в ветхость, даже опасную для молельщиков. Вокруг него казармы, в коих помещаются два госпиталя, черноморский и военно-временный.

      Казармы эти выстроены для куренных атаманов с избранными старшинами. За казармами следует крепостной вал со рвом. На бастионах, при въездах стоят пушки и часовые. Вал и казармы, окружающие собор, составляют городскую крепость.

      Улицы расположены правильно. Одною улицей можно выйти за город; ровно одною же можно пройти весь город в поперек, от Карасуна до Кубани, т.е. от востока к западу.

      Строение в Екатаринодаре вообще бедное. Дома турлучные. Только в голове города, близ крепости, зеленеют дома на шести крышах. Каменного и двухэта>кного дома нет ни одного. Самые присутственные места турлучные. На строениях сплошь и рядом крыши камышовые. При каждом доме, богат ли он, или беден, есть сад; величина и достоинство его зависят от состояния дома. По Карасуну, во многих садах остались дубы, росшие здесь еще до водворения запоро>кцев. Город имеет в длину более 2-х, в ширину более одной версты. Большая улица называется Красная. Она вымощена деревянными тротуаром для пешеходов на войсковой счет. В Екатеринодаре всех домов 3 600, жителей более 9 000. Сии последние — суть казаки, малороссияне. Господствующий язык малороссийский. Управляется, как город, так и все Черноморье, наказным атаманом, в зависимости от начальника Кавказкой области.

      2. Климат

      И воззрением Его подвижутся горы, и волею Его возвеет юг.
      Глас грома Его порази землю и буря Северова и вихрь ветра.

      Климат в Екатеринодаре нездоровый. Город заселен на месте, где росли вековые дубы. Следовательно, еще до того времени, как показались тут запорожцы, болота существовали. Когда приступили к поселению, то должны были вырубать деревья и выкапывать их корни. Такое выкапывание уничтожило число болот. К прискорбию, болота эти не высушиваются, а засыпаются навозом. Это еще более не уничтожает сырость и грязь. От этих болот постоянно исходит вредное смрадное испарило. Зной солнечный едва иссушает их среди лета на короткое время.

      Когда подует с Черного моря юго-западный ветер, то он не менее болот, портит воздух. Проходя через непроходимые болота Закубанья, он приносит с собою их гнилость. Многочисленные сады так же поддерживают сырость. Ни один ветер не освежает, можно сказать, города в летнее время, сады, загородные рощи и возвышенности служат ему большим препятствием к очищению воздуха.

      Что бы видеть до какой степени воздух получает неестественный вид, то стоит утром взглянуть на город со стороны. Здесь вы увидите не пыль, какая бывает вообще над большими городами, а туман, или правильнее, густую непроницаемую синеву. От дождей в улицах вода совершенно не имеет, никакого истока, а стоит до тех пор, пока летнее солнце или ветры, высушат ее.

      Мужчины, в такое время ездят верхом, а кому надобно проехать в коляске, то не пара, а четверка лошадей везут ничем не нагруженный экипаж. Бедняки, из опасенья лишится сапог в грязи, подвязывают к голенище, выше колен. Грязь бывает до того густа и клейка, что лошадь едва идет. Колеса телеги, в таком случае, принимают вид больших груд грязи. На многих улицах вы увидите торчащие повозки.

      Короче сказать: все улицы, особенно продольные, принимают вид, как бы одного озера, редко где пересекаемого насыпом, или самою незначительною возвышенностью. Подобная грязь бывает, почти каждый год, начиная с октября до апреля. Все это зависит от того, что город населен на низменном месте.

      Запорожцы, обитатели раздольных степей, будучи сами народ здоровый, не заботились о местности здоровой, а обратили внимания на то, что город самою природой защищается от нападения горцев. При таком положении города всякий может судить, какое здоровье, имеют жители там, где вечная сырость, а здоровому ветру закрыт вход с улицы. При этом, начиная с июля до самой зимы, жители подвергаются лихорадке, принявшей здесь название корчия, по свойству корчить. Были времена, что в целом семействе, самым многочисленным, не находилось ни одного, кто был бы, свободен, от этой обладательницы края. От этого здесь народ хил, и вы не встретите ни одного лица, совершенно здорового, а все видишь желтые тощие физиономии...

      Горячка, глазная болезнь, рожа, кашель, охриплость и т. п. На шум в ушах редкие из жителей не пожалуются. Всякий, кто бы не приехал сюда, из внутри России, должен заплатить дань лихорадке...

      Человеку более всего надобно позаботиться о собственном здоровье. Эта истина не подлежит никакому сомнению. Но тот преимущественно понимает ее, чье здоровье потерянно. Для того, кто со слабым здоровьем, жизнь Екатеринодарская есть ряд болезней.

      3. Образованность
      Образование стоит на низкой ступени. Мало людей, учившихся гденибудь и чему-нибудь. Окончивших курс в университете не более трех человек. Когда существовала Екатеринодарская гимназия, то не многие учащиеся доходили до пятого класса. От такого невнимания черноморцев к образованию, гимназия закрылась в 1830 году. Да и что оставалось делать правительству, кроме закрытия, когда во всей гимназии было не более 3-х человек. Наставники оставались без занятий. Пока был директором умный и трудолюбивый муж, протоиерей Российский, до тех пор они находились в цветущем состоянии, он умел и старался приучить черноморцев к образованию детей. Со смертью его в 1825 году угасли и желания искать просвещения.

      Молодые люди, из общения с умными людьми и занятиях при них письменными делами, получают некоторое начальное образование в штабах командующих войсками на Кавказе, и корпусом в Тифлисе. Оттуда они возвращались, умея с кем-нибудь правильно говорить, и посредственно составлять бумаги. Черноморский народ чрезвычайно переимчивый...

      В смысле: в бумагах не доискивайтесь грамматики, а тем более логики. Вы можете прочитать бумаги, и содержание ее вам останется неизвестно. При такой безграмотности царствует удивительная беспечность... Недостаток образования, он заметен и в литературном отношении. Чтением книг не многие из чиновников занимаются. Мало получают журналов, на весь город их выписали не более 5 человек...

      В домах аристократов редко заходит речь о литературе, о сочинениях того или иного писателя. Библиотеки, даже посредственной, нет ни у кого из черноморцев. Об открытии публичной библиотеки никому и мысль не приходит. Впрочем, как могло просвещение распространить свои корни глубоко, когда черноморцы только начали говорить по-русски.

      Сколько благороден этот образ, столько противоположен уму обычай строить на возвышенностях в церквах перегородки для чиновников? Когда христиане пришли в храм на молитвы, то не все ли здесь равны — свободен ли кто, или раб? Не одного ли Отца небесного имеем все? Не от одной ли чаши пьем? К чему же возвышаться тем, куда всякий должен приходить с сокрушенным сердцем и умиленною душою? Царь Давид, при всем своем величии, скидал порфиру и весон, когда становился на молитву, посыпал голову пеплом. Устройством таких перил обнаруживался в чиновниках эгоизм, презрение ко всему стоящему ниже их. Не дадут бедняку забыться хоть в храме, что он увидел стоящих его человечество...

      Они здесь гордо ведут разговоры, разговаривают так громко, нередко заглушая само чтение...

      Обнаруживая свое преимущество перед чернью, они оказывают небрежие самой святыне...

      Сердце бедняка при этом содрогнется, он пришел помолится, но ему препятствуют. Дома заботы, а здесь невежество чиновников полагает преграду к теплой молитве.

      К числу обычаев принадлежат стремление строить все не на улицу, а в углублении двора. Это делается из опасения черкесов и для сохранения от брызгов грязи. Так строя жилище (мазанки) не по длине, а поперек, чем обнару>кивается склонность прятаться, жить уединенно...

      Едва только смеркнется, как у всех ставни уже закрыты, начинается безмолвие, через пол часа город делается гробом. Нигде не увидишь огня, нигде не услышишь вечерние песни казака. Сами русские — мастеровые, которые проживают в других городах. Вечернею зарю не встречают веселыми песнями, тут молчат, не смея нарушить безмолвие. Только лай собак, которыми жители богаты, напоминают, что здесь живут люди. Исходя все улицы, вы никого не встретите, все жители, куда-то денутся. От такой прогулки и вам станет грустно, вам легко придет в голову мысль, что только вы одни населяете земной шар. И поэтому вольно будете наслаждаться вечером: таким возвратитесь домой и велите затворить ставни.

      ...По улице летом стоит пыль, а тротуары так узки, что одному человеку только пройти да при встрече посторониться. Мест для общественных гуляний нет, да и едва ли когда-нибудь будут, при не заботливости об этом.

      Нет общественных удовольствий, нет движения в жизни Екатеринодара. Жизнь в застое. То болезненность, то грязь, то однообразие сословий тому причиною. Будучи одного сословия, один пред другим гордиться. Пестрота сословий составила бы красивый контраст, подобный приятному разнообразию цветов, в одном цветник е растущем...

      Общественные благородные собрания редко когда обходятся без сплетней. Городок небольшой. Дамы все между собой знакомы. У них только и дело, что, собравшись, заниматься сплетнями. Нет сомнений, в том числе исчисленных подсчетов, есть похвальные, но есть и достойные отрицания.

      4. Промышленность

      А бедный пруд год от году все плох,
      Заволочен весь тиной глубокой.

      Народ вообще беден. Чиновники обогащаются за счет казаков, употребляя их в свои работы...

      Более семи чиновников прежних времен оставили своим потомкам табуны лошадей, стада овец и рогатого скота, немало денег. Не оборотами промышленности все то приобретено, а жадностью и работой рук казачьих. Занимаются торговлею иногородние. Казакам досталось в удел торговать мелочными товарами: железом, лопатами, мелом и т.п. Не будь здесь регулярных войск, тот же малороссийский язык и те же старинные нравы оставались бы доселе, были бы неприкосновенными.

      Занимаются чтением из числа дам самое ограниченное число. Какие из них читают, их заметно с первого слова. Многие из состоятельных отдают дочерей в Керченский институт. В настоящее время обратим особое внимание на воспитание девиц. В самом же Екатеринодаре совершенно нет средств к воспитанию женского пола.

      Что касается детей пола мужского, то до сего существует окружное училище, к которому в 1842 году присоединились первые четыре класса гимназии. Но в нем мало ищущих просвещения. Не говоря уже о казаках. Недоросль-дворянин достигает 16 лет, его записывают в полк, где года через два три выпустят с эполетами. К несчастью, преподаватели читают свои предметы, не будучи в состоянии объяснить того, что надо понимать, но заставляют ученика. Черноморье — край отдаленный, притом нездоровый. И кто поедет сюда из хорошо образованных учителей? В Екатеринодаре есть такое училище, духовно-приходское. В нем обучают малолетних детей всем черноморским духовенством. На 5 священских детей, способных поступить в училище, обучается только один. Долго ждать, пока в Екатеринодаре будет много образованных людей!

      5. Обычаи

      Suum cuidre placet

      Обычаи в Екатеринодаре общие малороссам. В оба сочельника — те же кутя и взвар на сене под образами. На масленицу всласть делают вареники. Это любимое блюдо черноморца. Каждую субботу великого поста в центре, по приобщении Святых тайн, происходит объединение: тут нещадно едят сласти, и маковки, и бублики, и медяники, а сбитень льется рекой. Незнакомый с событием края подумал бы, что тут временный базар или поминки происходят.

      На другой день Святого праздника, при обхождении духовенства вокруг собора с хоругвями, офицеры носят знамена всех полков, а урядники — куренные булавы, принесенные в Черноморию из Запорожья. На столике стоят запорожские литавры, блюда и соломка серебряная вместе с грамотой 1792 года. Ими Екатерина 11 даровала войска... Тут лежат грамоты Павла 1, Александра 1, и Николая 1. В грамотах сих изложено дозволение владеть землей, тут вы увидите многие вещи, перешедшие в войско из Запорожского.

      После выстрела из всех пушек, начинается колокольный призыв, радостные песни «Христос Воскрес». Пасха у великороссов делалась из сыру, а здесь они из хлеба, которые называются кулебякой.

      На пасхе всегда стоит поросенок с красным яйцом в зубах. Под пасху вы найдете несколько кусков сала, самогон и блюда казака. Освятили пасхи. Народ отобедал. В Великороссии в это время забавам нет предела. Мужчины запивают круговые, веселые песни под однострунную балалайку, удалые ударяют трепачи. Пошли шутки, полились своего рода забавы. Девицы и молодые парни составят хороводы и наиприятно проводят свое время. Здесь ничего этого нет. Девушки собираются в кучи, и тут кто их знает, о чем они разговаривают. Потом их набираются целые стаи, ходят по улицам, говорят или лучше визжат. Напрасный вечер. Эти недоросли спешат на вечерицы. Тут отыскивают они себе подруг, а девицы смышляют себе женихов.

      В Екатеринодаре существует один похвальный обычай. Это хождение за вербой в субботу, всякий берет по ветке и несет к церкви.

      Стройное мелодичное пение, а в толпе шумящее столкновение ветвей. При захождении солнца представляет вид величественный, напоминающий картину иерусалимского шествия Спасителя.





      Бардадым В.П. "Этюды о Екатеринодаре, 1992 г."-1

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)
      Дерзость архитектуры

      Чорноморцы и на кубаньский зэмли осталыся вирни своим старожитним звычаям, вдачам и звычкам. Як и в нэзабутний Запорижзький Сичи, в 1775 году ликвидованой царськыми войскамы, воны и у Карасунськом кути, у центри вподобаной нымы площи, поставылы свою похидну Свято-Троицкую цэркву з парусыны, з иконостасом, пысаным на полотни, крипко покрылы йи дэрэвьяным чохлом и на додачу очерэтом, шоб захыстыть од литних залывных и вэсняных дощив, од январськых лютых морозив и бур. А по чотырьох сторонах площи побудувалы з колод и заготовлэного взапас очерэту 40 курэнэй для одынокых сичовыкив, яки бачилы свий поклык тилькэ в одному - у ратних дилах. Козакы вже твэрдо ришилы остатыся на кубаньскых бэрэгах. Воны сталы мриять и про стройку храму, дывлячись на якый, "душа радувалася". Уряд жертвуе тры тысячи рублэй у дорогу церковну утварь. А чи нэ построить храм камьяный, благолэпный, розсчитаный на тысячолитття? Ни, сылоньок нэ хватыть! Остановылыся на дэрэвьяному...

      У городи Херсони, на лытэйному заводи купця Струговщикова, уже одлывалыся из шистнадцяты старых турэцькых гармат и однией мортыры дэвьять звонив для храму. Найбильший, вагою 440 пудив, самый малэнькый - 21 фунт. В 1795 году их доставылы в Тамань, а видтиля на дубах (човнах) - по рики в Екатеринодар, потим на дэрэвьяных ковзанках воны булы прыволочены козакамы в крипость. Вэлыкый спивучий звон, колы його тилькэ одлылы, як видомо, слухав и хвалыв сам Александр Суворов...

      А стройка храму йшла повильно. Тилькэ в апрели 1799 года на Волги, у мистэчку Дубивка, зроблэна була для нього закупивля трьох тысяч "сосновых брусов лису", якый и був доставлэный гужом до прыстани донской станыци Качалинской, а видтиля з бильшою турботою й задэржкамы - у град Екатеринодар.

      8 октября того ж года чорноморськый уряд уклав з козакамы Войска Донского Федором Гусельщиковым и Степаном Николаевым контракт про постройку собору и звоныци. "Выстройка сей церкви, - говорылося в договори, - должна быть крестообразной, мерою с алтарем, в длину и в вышину, как пропорция по архитектуре требует". Храм мае буты построеный "самою искуснейшею топорною, пиляною й струганою прочною роботою" и закинченый ривно черэз год. Робочих людэй, по завэршенню храму, чорноморци обовьязувалысь на своих подводах одвэзты в Кущевку. Строитэли запросылы за свою роботу 10 тысяч рублэй. Вдарылы по руках. "Сей заключенный контракт во всей его вышеописанной силе держать.., свято и нерушимо", - значилося в докумэнти. Донськи козакы чесно узялыся за дило. За роботамы слидыв головный майстэр ростовський мищанын Толстоухов, потим вин одэржав за свою стараннисть од войськового начальства похвальный атэстат, и осавул Чорноморського войска Моренко, дюже вправна у строительных дилах людына.

      Черэз усиляки нэпогоджености и нэдостачу матэриалив стройка затяглася. Тилькэ через два года собор Воскрэсиння Господня, блыскаючи зализною покривлэю и хрэстамы, пиднисся над кубаньскою зэмлэю, вражаючи погляд своею вэлыччю и красою. 5 октября 1802 году вин був з вэлыкым торжеством освяченый...

      Та й ще килька лит йшлы роботы по выготовлэнню иконостаса. Сотнык Планкевич купыв у Москви вси нэобхидни для цього матэриалы, а умильцив-майстрив найшов сэрэд кубанцив. Студэнт Омелян Иванчин накрэслыв орыгинальный план иконостаса, крипостный дворовый чоловик Иван Слезнев наризав найтонши художни узоры на дэрэви, купэцькый сын Федир Федоров грунтував дошкы, а розпысував их Московського мальовнычого цеху художнык Нычипир Чеусов. Робота выйшла чудова. Та й сами дорогоцинни церковни прыкрасы склалы прэдметы стародавни, яки налэжалы колысь козацькым Свято-Троицкой церкви и Межигорському монастырю, пры руйнуванни Запорижзький Сичи конфисковани, а в 1798 - 1804 годах знову повэрнути чорноморцям, ихним законным хазяям.

      Бильше 70 лит красувався пид кубаньскым нэбом Воскресенский шестыглавый собор, построеный народнымы умильцямы, прывэртаючи очи своею монумэнтальнистю, гармонийнистю форм, покамест, за старистю, нэ був розибраный в 1879 году. Екатеринодарцы-мыряны зи слизьмы на очах дывылыся на почорнили дэрэвьяни шматкы, былого чудового святого храму, якый лэжав тэпэр биля ихних ниг, храму, якым пышалыся и якый одэржав у знавцив строительства выщу оцинку, яки называлы його "дерзостью архитектуры".







      Трушнович А.Р. "Воспоминания корниловца (1914-1934)"

      Был дождливый осенний день. Я получил повестку явиться в обязательном порядке в совет. Когда все собрались, предсовета объявил, что в помещении клуба состоится заседание совместно с комитетом бедноты и красными партизанами. Мы пошли туда вместе с предстансовета, бывшим фельдшером.

      — Да, сегодня исторический день... С сегодняшнего дня только и начинается по-настоящему строительство социализма!

      На улице стояли большие лужи, которые приходилось обходить. Было тяжело на душе. Что еще будет?

      В помещении, рассчитанном на 500 человек, собрались все члены стансовета, беднота, активисты, несколько десятков красных партизан — всего человек двести. Руководил собранием присланный из “края” коммунист, рабочий, уполномоченный по проведению коллективизации нашего района.

      Нам раздали брошюры, в которых был напечатан Устав сельскохозяйственной артели. Так назывались вначале колхозы. Там было сказано, что это переходная стадия между частной собственностью и конечной формой социалистического общества — коммуной, что крестьяне входят в артель со всем своим имуществом, которое оценивается и записывается в приход новому члену. Урожай поступает производителю после предварительных отчислений в указанных процентах: в инвалидный фонд, в неприкосновенный запас колхоза, в культфонд, в фонд обороны, на страхование и целый ряд других отчислений, в общей сложности 35%. Члены сельхозартели выбирают совет, который выделяет из своей среды правление, ведающее всеми делами. Правление имеет право исключать из артели за проступки общественного характера с последующими санкциями совета. Все члены сельхозартели делятся на бригады, возглавляемые бригадиром. Все межи уничтожаются, из всей земли создается единый массив.

      После оглашения Устава выступил присланный из Москвы в качестве председателя правления вновь образованного колхоза-гиганта “двадцатипятитысячник” — рабочий, коммунист из Донбасса. Для проведения коллективизации на посты председателей правлений партия выбрала 25 000 испытанных коммунистов, разослав их по всему СССР.

      Сначала он рассказал свою биографию, подчеркнув, что с группой демобилизованных красноармейцев трижды пытался создавать небольшие показательные коммуны на Украине и в Белоруссии, но неудачно. Потом он говорил об обязательствах колхозника. Никогда не забуду жуткого, леденящего впечатления от его слов:

      — Кого исключат из колхоза, тот нигде не сможет найти работу, потому что другой колхоз без справки о причине ухода из колхоза не примет его. И ни один завод не примет его. Торговать он не сможет, потому что частная торговля упразднена, на железной дороге его арестуют, если у него не будет командировочной справки от колхоза. Значит, судьба колхозника в руках колхоза.

      Впечатление от его речи было большое. Всем, даже “авангарду” станицы, стало ясно, в чьих руках судьба колхозника. И название колхоза-гиганта было уже предрешено в райкоме: “колхоз имени Фридриха Энгельса”.

      Народ в недоумении. “Это что за чудило?” — шепчут позади меня.

      Выступил пожилой матрос Микита, вечно больной, завсегдатай врачебных комиссий, один из множества появившихся в те годы “советских юродивых”, под видом чудаков критиковавших деятельность власти, а то и саму власть. Ему, как бывшему красному партизану, с ворохом справок от невропатологов, из которых он больше всего любил справку с диагнозом “психастения” — “псих” ни за что не отвечает — сходили с рук выступления, за которые другим пришлось бы плохо. Он спрашивает на смеси русского с украинским, бывшей в обиходе в станице:

      — Як вы казали? Генгельс? Чи Генцес? Хвердинанд? А хто вин такий?

      Председатель, снисходительно улыбаясь, в нескольких словах объясняет значение этого имени для коммуниста.

      — Я так и думав, шо це якись важный, зробивший дуже богато за совицку власть. Но нам буде дуже тяжко выговаривать то слово, бо хвамилия якась навроде германска, иностранная. Дайте нам шо-нибудь наше, там красное чи червоное, шоб народу понятно.

      Народ одобрительно смеется, многие кричат: “Правильно!” Тут с огненной речью выступает двадцатипятитысячник:

      — Стыдно советскому гражданину не знать имени человека, являющегося одним из основоположников коммунизма!.. Разве вы не видели его на картинах вместе с Карлом Марксом?.. Мы должны знать наших вождей! Странно слушать от красного партизана “дайте нам что-нибудь русское”!.. Мы нерусские, у нас нет отечества, мы являемся интернационалистами, мы являемся гражданами всемирной революции и всемирного Союза Советских Социалистических Республик! А товарищ Энгельс — один из вождей нашего Интернационала!

      Затем выступил секретарь райкома, знакомый нам по чистке. Он также отрицал отечество:

      — Вы должны быть благодарны судьбе, что она дала вам возможность стать организаторами колхозов, которые скоро покроют собою весь мир!

      Задававшиеся затем вопросы были совсем не всемирных масштабов:

      — А блины дома печь можно будет без разрешения правления?

      — А в город можно будет ездить без командировочной бумажки?

      — А курей дома можно будет держать?

      Выступил другой красный партизан:

      — Вот вы говорите, что мы будем получать по трудодням. Сколько дней проработал, столько и получай в натуре. Денег, значит, никаких?

      — Нет, конечно.

      — А доктора, хвелшера, бугалтера и другие будут получать деньгами?

      — Пока своих колхозников не выучим, должны будем им платить. Ведь не мы платили за их учение.

      — Все равно, они за наши кровные народные деньги учились, если нам трудодни, то и всем трудодни!

      — И райкомам и обкомам тоже! — подают негромко голоса из задних рядов.

      — Конечно, вы правы, это все в проекте. Но пока, временно, советская власть этого еще не предусматривает.







      Щербина Ф.А. "Есаул Слабизьон"

      Есаул Слабизьон был очень невоздержанным на язык человеком. Не прерывая потока слов, он мог произносить самые разнообразные ругательства в течение чуть ли не целого часа. Однако, в станичном правлении, со станичным атаманом и станичным судьёю Москаленко, он держал себя сдержанно и не давал воли своему языку. Однажды есаул Слабизьон по какому-то делу отправился в станичное правление. У крыльца здания во дворе стояло несколько старых казаков в обычной своей позе, опершись на «ципки» или палки. В числе их находился и судья Москаленко. Есаул, входя в правление, бросил взгляд на старых казаков и, вопреки общеказачьему обычаю, не поздоровался первым. Казаки, в силу служебной привычки, взяли ципки в правую руку и выправились по военному; один Москаленко стоял неподвижно, опершись о ципок и как бы не замечая пришедшего есаула. Но есаул заметил его и остановился, глядя на него.

      — Що це ты, Иван Степанович, — заговорил он как бы в шутку, — стоишь, наткнувшись на ципок, неначе до ципка приклейлы тэбэ?

      — Так мени удобнише, — ответил судья, не переменяя позы.

      — Иш ты!? Суддя — вэлыка цяця! — заговорил с задором есаул. — Так ты хоч бы поздоровкався з есаулом.

      — Як же я буду здоровкаться, колы я стою, а есаул до нас з улыцы иде. Це ж нэ моя черга здоровкаться, — объяснил своё поведение судья.

      — Бач! А черга тоби горла нэ заткнула? — повышенным тоном заговорил есаул.

      — Ни! Хай Бог мылуе! — ответил судья. — Просто нэзручно якось здоровкаться пэрвим. Я ж нэ з лепортом до Вас прийшов?

      — А чом бы есаулови тоби и нэ пролепортувать? — кипятился есаул.

      — Про що ж Вам лепортувать? — заговорил Москаленко. — Ваше благородие, свини у городи. Так чи що? Так и я хоч цяця, та выборна громадою, як водилось це и в Запорижжи, и нэ водиться у панив, — отрезал судья.

      — А як за таку мову есаул начальству пожалуеться, — що на це суддя, выбранный громадою, скаже? — произнёс с апломбом есаул.

      — Нехай жалуеться, — спокойно ответил судья. — Я по правди всэ розкажу. Скажу, який гарний есаул е у нас в станици, що нэ лаеться, нэ бьеться, нэ коверзу — всэ як слид, по порядку доложу.

      Есаул хорошо знал, что судья Москаленко так распишет его перед начальством, что ему придётся свои глаза и уши глубоко в карман прятать, сильно озлился и хотел было перейти на свою обычную руготню.

      — Нэвиряка! — крикнул он судье, но, взглянувши на его спокойную позу, сдержал себя.

      — Це правда, Ваше благородие, — почтительно сказал судья. — У козакив нэма вири до тих панив, яки козачи порядки, та звичайи руйнують, а я ж — козак!

      Есаул ничего не сказал, а замахавши руками и, видимо, сдерживая себя, поспешил уйти в здание правления.

      Когда же за Слабизьоном закрылась дверь, старики, смеясь, говорили своему судье: «Дэ у тэбэ, Иванэ Стэпановичу, слова оти бэруться? Нэначе як горобци литають. Одчыкрыжыв самого Слабизьона на вси бокы; ни до чого йому и причепиться». И старики по всей станице разнесли, «як балакав суддя Москаленко з есаулом Слабизьоном».




      Завгородний А.И. «Тяжоли люды»

      (х. Бараниковский Славянского района)

      — Ну, як, кума, на новом хутори жывэтьця?

      — Та як, Таню, плохувато. Нэ успила з сосидом новым побалакать о том, о сём, як ужэ мий Мыкола узнав.

      — И шо ж вин кажэ?

      — Та ничого страшного. Просто зделав последнее кытайское предупреждение.

      — А з чим ёго едять тэ предупреждение?

      — Сказав так: ище будэш з Васылём шуры-муры водыть – то голову мини отрубае и собакам нэ дасть.

      — Ого, а чё шо и собакам нэ дасть?

      — Та, мов, собакы подохнуть…

      — Оцэ клопоты тоби, куманю. а здоровье твого кума якэ, бо я его шось давно нэ бачила?

      — На ногы упав. Ходыть багато низзя, так я вывэду ёго на грядку, сапу в рукы — робы! Ото вин и сапа капусту та помидоры. Бо як сапу бросэ — упадэ. Так я ёму пласмаску воды ставлю, щоб от жары нэ залывся. И никуда нэ ходэ…

      — Харашо ты, кума, прыдумала. Нада и свого прывьязать до грядкы, а то вин шось розбигався. А люды и вправду тяжоли. Чуть шо – уже брэшуть. Про мэнэ тоже кажуть, шо я з Пэтром ругаюсь. Так мий почув — надувся, як сыч на погоду, нэ балака по два дня.

      — А як пройдуть два дня?

      — Всё, я нэ выдержую, здаюсь в плен. А люды и вправду, кума, тяжоли у нас.


      Лихоносов В.И. "Наш маленький Париж"-3

      — Та це я заплющил очи и поехал до хаты, где батько с матерью свадьбу гуляли. Перед филипповскими заговеньями была та свадьба. Их посадили за стол, когда входит приятель Турукало и подает знак рукою: "На минутку!". Батько встал: "Зараз вернусь". И пришел аж на третий день. Щека разрублена, в левой ноге засела черкесская горошина, и трясла его лихорадка. "Я думал, шо скоро вернусь, не так вышло. Ну, ничего, зато две ружницы та шаблюка добра в очерети захованы". И мать моя видела своего Маная на масленную да на Велик день. Их никого уже, деточки, нема, черноморцев. Ось я ще живой. Никого нема.

      Та ще три моих друга, ну они помоложе: один в Каневской, один в Кущевской, один в Васюринской. В лагеря до Диониса внука поеду, так проведаю по дороге и их. Никого больше. Если не веришь, Василь, то сними мою люльку и носи в кармане. Никого. То кресты носили на черкесках, а теперь сами под крестами лежат.







      Кухаренко Я.Г. "Пластуны"

      1862г.

      Стари козакы-сичовыкы (покы ще нэ попэрэводылысь) було розказують так: шо в запорозцив на Днипри пихота сыдила в Сичи, а коминныкы жылы в Вэлыкому Луги, для доброй паши коням. Там воны пускалы кони в табуны. Кошовый насылав вийськового стадныка (бо тоди ще нэ звалысь табунщикамы). Вийськовый стаднык мав пирнач зализный; йому коминныкы наряжалы з сэбэ пидпасычив, котри зминялысь другымы почерэжно. Як пихоти, так и коминныкам, вильно було в мырнэ врэмня займатьця — кому рыбальством, кому пластунством, а рэмэсни козаки зоставалысь в Сичи. Пластуны стрилялы дыкый звирь, якого тоди в днипровых плавнях було доволи. Пластунамы, кажуть, звалысь за тэ, шо нэпосыдячи булы, всэ вэшталысь по плавнях и як бильше им прыходылось мисыть грязь, ниж ходыть по сухому, сырич пластать, то й прозвалысь пластунамы. Шо зробылось з Сиччю и запорозцямы — вси знають (бодай нэ згадувать). Дванадцять рокив ни Сичи ни Запорожжя нэ було. На трынадцятому Турчын пиднявся, стався розмыр; почалы выклыкать козацтво. Ось колы його впьять стало трэба! — Пишов и старый и молодый, зибралось вийсько; зробылы и кош: два рокы звалы його кошем вирных козакив. Як же посидала пихота на лоткы пид Очаковом, та зайшовши з Чорного моря, взяла сама бэз помочи вид московськой вармии, на острови Березани турэцьку крипость, то тоди и прозвано их вирным вийськом Чорноморськым. За тэ, бач, шо воны на Чорному мори з своих лоток пушкамы зъбандырувалы Турчына: нэ выробыв булыголова, здав крипость нашим з усима пушкамы, знамэнамы и всим запасом.

      В сьому розмыри, пластуны булы и в пихоти и в коминныках, алэ нэ було их выдно. Як же замырыв Турчын, Чорноморци прыйшлы на Кубань. Там на Кубани знайшлы воны таки ж плавни, як и на Днипри. Жонатых сталы обсэлять слободамы, а сирома — хто рэмисный — в Нову Сич по курэнях, а охочи до звиря — розсыпалысь по плавнях и на запорозькый гшталт добувалысь. Пры пластунах булы охочи хлопци, пры ных воны и зросталы, а вывчывшись характэрства, робылысь пластунамы. Цилу осинь и зыму, покы звирь порошковый, пластуны жилы в плавнях, а вэсною прыходылы в слободы и прыносылы свою добыч, звирячи смухы, продавалы их, куповалы порох, олыво и из одэжи шо трэба. На останню ж копийку, поводывши музык на пидпытку, инши зоставалысь до осэни на литню роботу в слободах и хуторах, а инши зараз одходылы в плавни: хто стрильцювать, а хто рыбалчыть. Плавни в Чорномории, нэ тилькы на одний Кубани, воны закрывають мало нэ половыну бэрэга Азовського моря; в ных водятця: олэни, дыки козы, дыки свыни, вовкы, лысыци, виддыхы, харсуны, а в ридкость попадаютця и бобры. Пластуны, окрим стрильбы з ружжя, ставляють всяки самоловы: капканы, ступыци, цивкы, пружины, сильця, ныткы, або тэнэта. Пластун нэ зна розкоши, нэ гаразд одижный, понэвиряетця, а пластунства нэ кыдаетця. Высоки комыши, полома, мистамы чагар, зхыщають його. Одно нэбо в плавни пластун бачыть, як глянэ вгору; по його ясных зорях, в ночи, миркуе вин соби дорогу, а як хмарно, то по витру, котрый нагынае вэрхы очерэтив высокых. У витэр, як у дэнь, так и в ночи, сама лучча охота. Як витэр подыхае, зашелэстыть комыш, пластун идэ ходом смило, а як витэр оддыхае, то вин стоя наслухае. Отак идучи наткнэтця блызько на звиряку. Пид витэр пластунськый выстрил нэ полоха звиря; бо пластун идэ протыв витру, то витэр од його и луну зносыть за собою. Колы ж витру нэ бувае, то пластун пидбармовуетця ходом тией звирякы, яку вин по мисту сподиваетця знайты. У кожного звиря в плавни е свий похид, прымир: олэнь мае хид ривный; свыня прошелэстыть ходом ривным, становыться и наслухае и впьять тэж; коза — прыйшовши ривно разив два, тры, скочыть; вовк мае хид ривный, та як мэнший за олэня, то й шуму од його в комыши мэнше. Так пластуны прыминывшись, зъучають похид прочого звиря. Пидпустывши звиря блызько, пластун нэ даетця йому в знакы, шоб нэ сполохаты, а понявши яка звирына, стриля на триск и мусыть повалыты. Отож и пластун, шо, нэ бачывши звиря очыма, застрэлыть його пэвно, та ще так угадае, шоб выстрил нэ пропав; прымиры: дыкого кнура бье по лопатах, або пид вухо; нэ повалэный на мисти кнур кыдаетця на дым и своимы здоровэннымы икламы порубае пластуна, як нэ вспие зхыбытысь. Убыту дыч мусыть выбандурыть, шоб нэ спортылась, и, зробывши скилько закруток на комыши, шоб писля можна було знайты, йдэ дальше. На другый, инколы на трэтий дэнь, пластун з хлопцем або з товарышем, идуть забэраты побыту дыч, якой пластун сам забрать нэ змиг. З нэзъидомого ж звиря, прымиром: вовка, харсуна и проче, дэруть одни смухы. Тым врэмям, як пластун ходыть на охоту, його хлопэць з куриня оббига розставлэни по стэжках капканы, чи ступыци, сильця; повыбэрае шо попалось, познима смухы; пэрэбаныть ловучый посуд (бо звир на закривавлэный капкан або ступыцю нэ пидэ), та знов розставыть по стэжках. Инши пластуны, чоловика по два и по тры жывуть в односумстви, в одним курэни, то отаки односумы розиходятця на охоту по сэкту в ризни стороны, шоб одын на другого нэ наткнувся. Бо трапляетця в-ридкость, шо инший нэ здэржав сэкту, та й повэрнэ в ту сторону, дэ вже ходыть одын товарыш, а як всякый пластун в плавни дэржить похид тии звирыны, пид котру бармуетця, то, обманывшись обыдва, убывае товарыша той из их, хто поспишитця попэрэду выстрэлыть.

      В плавнях бувають сухи гряды. На ных роблятця пластунськи курэни.

      Пластуны, в прыкубанськых плавнях, сталы часто натыкатьця на Черкес, котри прокрадаюця плавнямы черэз Кубань (Чорноморську гряныцю) в нашу сторону, шоб украсты корову, або вола, ато и чоловика. Як набрэдуть на шляху, або в поли, то, вставывши йому жерэбок в рот, та на бычовци и затягнуть до сэбэ в нэволю, або и порубають. От сым-то пластунам уже нэ до охоты; им охота выпада вже на чоловика, з такым же розумом, як и воны. Затым обходы пластунськи роблятця по два, ато и чатамы: одын за одным идуть нэ блызько, бо бувае, як Черкеси засядуть, то вдарывши залпом з ружжя, можуть побыть, або кынувшись раптом похапать, то и йдуть, кажу, пластуны, хотя в дэнь, хотя в ночи чатою: одын за одным ридко. Колы пэрэдний станэ, то и другый и трэтий и вси тэж, а чи прысядэ — то и вси. Як пэрэдний выслухае, так и вси. Хто кого пидстэрэже: чи пластуны впэрэд замитять черкес, то их и вэрх, а якшо черкесы, то й пластунам бида. Хиба нэ сыла тых, шо впэрэд замитять, то й пропустять сыльнищу чату, сыдячи мовчкы. Як же черкесы, то писля такого случая, або ж вэртаютця назад, або йдуть скорише на дряпаныну дальше; а як пластунська нэ-сыла, то, пропустывши черкес бьють, з потылыци. Од такой пынфы гаспыдська орда губыть рахубу, падае, дэ хто попав. Наризуватьця на черкес тэпэр нэ прыходытця, трэба умкнуть, бо пластуны сэбэ вызначылы, шо мало их, и як бы им одкрыто вдарытьця на черкес, то их ружжя нэ выстэлэнэ и всякый их выстрил будэ бэз промашкы, алэж воны дальше нэ пидуть, трэба вэрнутысь, бо од пластунськых выстрилив гряныця зтрэвожылась, то черкесам вдачи нэ будэ.

      Найлучче пластуны плюндрують черкес на их сторони. Там воны в сэбэ нэ бэрэжутця и як раз инший нарижэтця на пластуна, то й аминь йому.

      Шоб напысать вси пластунськи порядкы, то булаб цила кныжка. Може знайдутця молодци, до того охочи. Я ж, здаецця, сказав стилькы, шо выдно будэ жодному, шо то за пластуны?

      Справжний пластун загавка як лысыця, зачмыше як кабан; крыкнэ як олэнь, або як коза дыка, заспивае дыкым пивнэм, захарчыть харсуном, завые вовком, забрэше собакою. Жодэн пластун хоч одно, або двое з такых удач в соби мае. Воно бувае нужно подать, якый будэ у ных по сэкту, голос; або як розсыпавшись у плавни, нужно будэ швыдко зибратысь до купы; чи по який мови трэба подать другому гасло.

      Так як пластуны ходять от жодного кордона и жодна чата мусыть обходыть свое займыще, то у их есть по сэкту прыкмэты: або суха вэрба, або кущ чагарю, озэрце, пидкова, закрутка на комышу, або прямо комыш клячэный. Там лэжить схована прыкмэта: або цурпалочок, або шо инше; яка чата вспила дийты впэрэд, то та, знайшовши прыкмэту, пэрэклада йи на другый лад и вэртаетця. А як прыйдэ писля друга чата, то зараз и поймэ, шо товарыство з другого кордона доходыло до того мисця; пэрэложивши знов прыкмэту, вэртаютця назад другым обходом, або розсыпаютця на охоту по плавни.

      Пид засидку на стэжках кыдають протыв ночи сухого комышу, або дрибных сухых гиллячок, котри на огни засушуються впэрэд. Памятаетэ, пановэ, як пластун бье на триск звиря? Отож, накыдавши на стэжку суши, пластуны залягають, и як крадэцця черкес по тий тропи, то пид ногамы в його суш и триснэ, то отут його и пластун триснэ.

      Наши пластуны одягаютця в черкеську одэжу, и пид их бармуючысь, запускають бороды, хто хоче; на пояси рэминному носять: кинжал з ножэм, жаривныцю, чабалтас кулишныцю, видвэртку. За поясом пистоль и збоку черкеську шабэльку. На ногах онучи суконни, або портняни з шерстянымы, або прядивьянымы волокамы. Черэвыкы, або постильци, бильш свынячи навэрх шерстю, шоб нэ шамтило в трави.

      Нэ дыво пластунам буть и прудкымы и чуткымы, второпнымы и проворнымы. Зимою на холоди, а литом на комарях та з голодом. Нэ бачывши луччого, думалы, шо так на всим свити. Трапылось им буты в Севастополи, як Туркы, Франци та Брытанци дэржалы з намы розмыр. «Там, кажуть, годувалы нас добрэ, давалы горилку; нужды такой нэ прынялы, як у сэбэ на кордонах. Вик бы так служилы и додому нэ пишлы б. Нас там хвалылы, та нэ знаем за шо, бо мы прывыклы ривно тягты службу, як той вил, нэ хыбылы зъроду».



      Лихоносов В.И.

      "Наш маленький Париж"-4

      Диво дивное, сколько земли запахали когда-то предки: от самого Керченского пролива и до рубежей донских и терских! Всего тридцать тысяч удальцов с грамотой и хлебом-солью от матери-царицы Екатерины пришли сюда, и поставили они сорок куреней.

      — Она ж, царица Катерина, не дура была, — пискливо говорил казак станицы Васюринской, державший вожжи, — Знала, куда народ затыкать, шоб граница была невредима. Не все ж ночи засыпала под рукой Потемкина, она ж хозяйкой была...

      — Я так думаю иной раз, — вступал казак Кущевской станицы, — не иначе и наш Антон Головатый или Чепига заночевали с ней разок-другой...

      — А то шо ж! То б послала она к его столу десерт! Он казак казак, а заплакал.

      — Может, и досе в царской хате бегает какой-нибудь головатенький и не знает, на какой перине лежали его деды — решался поглумиться над историческими лицами третий, самый насмешливый из них, казак станицы Кущевской, моложе обоих на пять месяцев.

      — За то тебе и крест не дали, шо так брешешь.

      — Не-е, — опять перевел разговор всерьез васюринский, — Она не дура была. Обхитрила запорожцев.

      — Землю дала, чего ж? Слава богу! Три ковша золотых червонцев высыпала Головатому. Головатый как царь Соломон уехал. Это он ее перехитрил. Стал на колени: "Повинен, мамо, перед тобою, как перед матерью божией. Ты, мамо, отделяешь сына, даешь хлеб-соль и грамоту. Дай же, мамо, ще грошей!". Она и высыпала ему три ковша червонцев. Давайте и мы Бабыча обдурим, нехай нам бычка за хвост выводит.

      — Та хоть бы.

      — А ты, — спрашивал каневской казак, — чи был тоже у Катерины, шо все знаешь?

      — Та деды ж наши имели память не такую, как у тебя. Ты и атамана Бабыча путаешь.

      — Мне с ним жить, чи шо? Я в Екатеринодар первый раз еду. В Персии был, на Шипке был, а Екатеринодара не видел. Атаманы! Какие теперь атаманы? Зеркалов понаставили и любуются. Наш станичный атаман, пока осетрового балыка не запхнет в рот с картошкой, хлебного кваса с содой не выпьет, его в правлении не жди. Ни к черту атаманы пошли. Як шо для вас будет добрый — начальству плохой.

      — А кто у вас атаман?

      — Тю-у! У него и голос не казачий, с писком, как у тебя, — Каневской толкнул локтем васюринского: — И шея с аршин. Послали тебя к Бабычу — это точно нам бычка не выпишут, если первый заговоришь. Войдешь в кабинет, Бабыч оглядит тебя вокруг и подумает: шо це за страшилище передо мною, мощи одни? А колы мощи писку подпустят, то Бабыч скажет: неужели перевелись казаки? Кого командировали? И выпроводит нас троих. Нема атаманов. Сидят по кабинетам при открытом портрете государя. Та шоб у них задницы поотсохли. Под цинковыми крышами живут. А первый кошевой атаман Чепига в такой хатеночке спал, такое окошечко, шо курица станет и закроет свет. Чепигу в гроб положили с одним поясом, а за ним уже клали атаманов в генеральских мундирах.







      Лихоносов В.И.

      "Наш маленький Париж"-5

      Над Крепостной площадью возносился памятник Екатерине II с ажурным забором вокруг, полосатой будочкой с чахлыми еще деревцами. Казаки задрали головы, обсмотрели все стати царицы, поснимали свои шапки. До такой власти разве доберешься? — говорил их вид. Угрозой и внушением сирым и непокорным стоит с тонким длинным крестом в руке навеки уверенная царица, и — господи спаси! — вокруг ее платья в свой рост отлиты были мастерами родные запорожцы: кошевые атаманы, бандурист, поводырь с сумкой за плечами и с палкой и прочие, такие ж простые, как они, теперешние казаки.

      — Чоботы хорошие, не рваные... — сказал васюринский.

      — Слава богу, шо мы казаки, — добавил кущевской.

      — Ну, а теперь куда ж пойдем своими ногами? — спросил каневской и оглянулся, словно ждал подсказки. — В церкву?

      — Я больше не могу жить на пище святого Антония, — сказал васюринский. — Пора уже, хлопцы, за копейку гусачка взять; слыхал я, тут трактир Баграта дешевый. С музыкой.

      23 августа, на день усекновения головы Иоанна Крестителя, пучеглазого Баграта привлекали к ответственности за допущение игры в бильярде. Но он был все тот же.

      — Гусачок бараний? Шашлык по-карски? Шустовский коньяк?

      Казаки молча двинули плечами, присели.

      — А шо за напиток — шустовский?

      — Сказок мир мне был неведом, и узнал его я — как? Очень просто! За обедом пил я шустовский коньяк!

      — Вареников!

      — Кто у Баграта кушает вареники? Гусачок, к чертовой матери. Нужен милый барышня — просим оплатить, можим провести время по-семейному.

      — А зачем рюмочки? — ткнул пальцем каневской. — Рюмочками цедить до самой ночи. А нам ехать. Стаканы.

      — Бу-ди-ит!

      — Тот не казак, — похвалился васюринский, — кто горилки не пьет, тютюн не курит и чужих баб не щупает.

      — Все любят милый барышня, — сказал Баграт и ушел.

      — Родился малюсенький, хоть в кармане носи, а туда же: "милый барышня". Распрягаемся, хлопцы.

      — Ой, и выдаст нам общество волчий билет. И надо было нашим прадедам выгребать харчи аж в Тамани. Тут бы возле Баграта и начали высадку. Мы б и Бабыча застали, и с бычком были. Не зря моя бабка ругалась: "Порохня с вас сыплется, как сажа в печке, а их ходоками до наказного атамана выбрали! Та вы, стары барбосы, с ним балакать толком не сможете. Выборные ваши дурные, як овцы. Бородами трясти перед генералом? Моложе нема?"

      — Хватит скребти редьку, — приказал каневской. — Не закусил, а уже плачешь.

      — Напишем ему, — сказал кущевской, — як запорожцы турецкому султану: "Числа незнаемо, бо календаря нема; месяц у небе, год у князя, а день такой у нас, як у вас, за що поцелуй в ... нас!" Хи-хи...

      — Не будем мы казаками, если не поймаем Бабыча в цей проклятой Тамани. Харчей хватит, выпьем, за номера заплатим и погоним. Знай васюринских! И добра выдумка ця горилка, особенно в дороге... А шо б вы, хлопцы, сказали, если я на памятнике заместо Катерины стал?

      — Во такие васюринцы, матери их хрен. Недаром про вас рассказывают, шо вы церковь огурцом подпирали.

      — Та мы не каневские. Они вместо матки навозного жука в колоду подсадили.

      — Нехай тебе за такую кляузу самая здоровая жаба в рот вскочит!

      — Слава богу, шо мы казаки. А перепутают, как тимашевские, цыгана с архиреем, — ну шо ж.

      Выпили хорошо.

      — Не забрехаться бы нам... — гадал каневской. — А где наши кони? Где наши номера? Як воны называются?

      Никто не помнил, как называется подворье и на какой улице. А было уж темно.

      — Ехали утром на солнце, — гадал васюринский. — А в Екатеринодаре солнце всходит, где у нас заходит. Оце теперь будем мотаться по городу, як блохи в штанах. Стыдно и людей спытать. Подумает человек, шо мы над ним посмеяться, ще и по рылу заедет. Оце заварили каши!

      — А чего же ты не поинтересовался? Оце обмыли горе!

      Но с помощью извозчика они нашли свое подворье, поснимали чеботы и полегли спать.







      пэрэпыска Кухаренка Я.Г. з Т.Г. Шевченко

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Братэ! куринный товарышу, Тарасе Грыгоровычу! Дэ ты в Бога взявся? Год цилый, як я прошу пысьмэнно своих Черныкив, шоб далы мэни про тэбэ звистку: дэ ты дився, або дэ живэш? Алэ хоть бы одно слово об тоби од их получив. Тэпэр бачу, шо ты живый и шо в Питери обритаешся. Спасыби тоби, братэ ридный! шо згадав еси мэнэ. Скажи мэни про сэбэ трохы бильше: як ты тэпэр живэш и пры чому?

      Чи вы вже зьиздылы з Бориспольцем на билому коню в дрижках до чужозэмцив? А я миж тым порадую Харкивську громаду: шо ты охляп, нэзанузданою бидою прыихав з того свита в Питер.

      Шо ты, братэ, думаеш, з «Побытом» — напыши мэни по правди, а я нэ тилько «Побыт», готов и душу свою послать до тэбэ. Ждучи од тэбэ пысьма, на дозвилли напышу ще.

      Поклонысь вид мэнэ панам: Тихорському, Ельканови и Гулакови.

      Напыши, дэ Тихорського хватэр, може, прыйдэться пыснуты и йому колы-нэбудь.

      Прощай, братэ! Смашно цилую тэбэ. Твий покы свит-сонця

      Яцько Кухаренко.

      2 ноября

      1844,

      с. Умань.

      Пышить до мэнэ:

      в с. Щербиновскую

      Войска Черноморского.







      П. Кучеря «Охота пуще неволи»

      «Кубанский исторический и литературный сборник»

      1962г.

      №14

      стр.27-30

      (правописание автора)

      — В некотором царстве, в некотором государстве были мы с нашим пластунским батальоном на войне против турок, начал свой рассказ древний черноморец, бывший в то время сотенным командиром.

      — Был я тогда, надо вам сказать, совсем юнцом — лет этак под пятьдесят — старым есаулом, терпеливо ожидавшим у моря погоду, т.е. вакансию на производство в чин войскового старшины.

      Сотня была у меня — не пожелать лучшего. За исключением трех человек Терских казаков, все остальные были Черноморцы. Какими судьбами эти Терцы попали в наш батальон, не сумею вам сказать. Были они во всех отношениях хорошими казаками. Отношение к ним Черноморцев было такое дружеское, что они чувствовали себя в своей семье. Один из них, младший урядник Солнышкин, был общим любимцем. Легкий, с грациозной поступью, жилистый, одевавшийся «под черкеса», мастер танцевать лезгинку, храбрец, отчаянный разведчик и неугомонный охотник, он имел только тот недостаток, что в бою был слишком горячим, не обладал той выдержкой и хладнокровием, которыми обычно отличались Черноморцы.

      Был у меня в сотне взводный урядник Марченко — тоже «ухо» парень. О таких обыкновенно говорят: «хоть одирвы, та брось». Очень хладнокровный, выдержанный, до безумия смелый находчивый в бою и в разведках и тоже охотник. Вот охота и сдружила его с Солнышкиным. Были они такими друзьями, что, как говориться, «и водою их не разольешь». «Охота» по туркам их не удовлетворяла...

      Оба были Георгиевскими кавалерами. Очень часто, то один, то другой из них ходили добровольно в отчаянные разведки в тыл противника, попадали там иногда в жестокие потасовки, но всегда умело пробивались назад и приносили ценные сведения о противнике. В такие разведки они не любили ходить, ни с отделением, ни с взводом: брали с собою только двух-трех человек.

      — Хиба то разведка, як идэ цила свадьба?! — говорил Марченко.

      Однажды, воспользовавшись особо ценными сведениями, которые Марченко, пропадая на разведке целых три дня, принес с собой, командир батальона, по собственному почину, предпринял всем батальоном внезапное нападение на турок с тыла и, после жестокого штыкового боя, принудил разбитый турецкий батальон к сдаче, а другой батальон, действуя ему во фланг, обратил в беспорядочное бегство, что, в свою очередь, повлекло за собою поспешное отступление резерва. Захвачены были две действовавшие батареи, провиант и даже кухни. Разгром турок на этом участке был полный. Внезапность нападения и его стремительность, да еще с тыла, подорвали силу сопротивления противника...

      Мне с Марченком и его взводом удалось взять батарею. Лихой был этот пластунский налет!.. За это мы с ним получили Георгиевские кресты... К нашему счастью, убитых у нас было всего несколько человек, но раненых — масса, но тоже, к счастью, по большей части легко раненых, оставшихся даже в строю. Но зато скрытно, а часто и ползком, подходя к противнику на удар, через густые колючие заросли, люди наши так оборвались, что вместо одежды на них висели только лохмотья...

      — Цэ ничого!.. — говорили пластуны, — штаны пидлатаемо!.. Зато туркив потовклы, як чэрвывых мух!..

      Дело было под осень. Отбитую нами у турок позицию сразу же заняли солдаты и развили дальнейшее наступление. Нас же оттянули в корпусный резерв, чтобы мы «подлатались» и «зализалы раны». Полный отдых...

      Из местности, где помещался резерв, население ушло на десяток верст глубже в тыл, но по временам приезжало забирать с огородов овощи. Поэтому начальство строго приказало совершенно ничего не трогать на полях и огородах. Да в этом и нужды не было: от приезжавших за овощами, можно было за гроши купить уйму прекрасных дынь и арбузов.

      Однажды моя раненная рука целую ночь не дала мне заснуть и я, едва дождавшись начала рассвета, вышел из палатки прогуляться по биваку. Чтобы хоть немного отвлечься от расходившейся боли, я обошел посты, где они были, и зашел на кухню. Здесь наши «кормильцы» уже проснулись и, перебрасываясь шутками, умывались. Это значило, что начиналась повседневная жизнь: кашевары, ведь, первыми должны быть на ногах...

      Кашевар у меня был человек, можно сказать, не мысля ничего дурного, с «темным прошлым» по женской части...

      До войны он полтора года был денщиком у моего субалтерн-офицера поручика графа Шувалова, блестящего гусара, сосланного за дуэль на Кавказ, где начальство не нашло ничего лучшего, как назначить его в наш батальон - для «исправления», точно наша часть была какой-то ссыльной или исправительной. Жил он на широкую ногу, по-барски. Пехотного строя совершенно не знал и не интересовался им.

      Его барынька была очень хрупкое создание — тепличное растение...

      Привезла она кухарку — огонь девку...

      Как бы то ни было — денщик хоть и женатый, но большой ходок по женской части, вскоре сдружился с нею...

      Через некоторое время барыня отправила свою кухарку в Петербург, а денщик, в совершенстве овладевший поварским искусством, с полгода был поваром и кормил сиятельную чету, пока Шувалов, перед самым началом войны не был переведен в Тифлис, в штаб военного округа.

      По уходе сотенного кашевара на льготу, я назначил этого искусного повара сотенным кашеваром.

      Поговорив с «кормильцами», я хотел было вернуться в свою палатку, как вдруг заметил приближающихся к кухне Марченко и Солнышкина. Держа винтовку в правой руке, они несли что-то за плечами, в мешках. Шли они со стороны огородов, бывших в трех-четырех верстах от нашего бивака.

      «Неужто?.. Красть ходили?..» — пронеслась у меня в голове мучительная мысль.

      Они тоже заметили меня, но не сделали ни малейшей попытки увильнуть... Шли прямо к кухне, о чем-то весело разговаривая.

      — Что это вы, сукины дети, кражей занимаетесь?.. Вы — урядники и Георгиевские кавалеры — в кражу пустились. — Налетел я на них.

      — Никак нет, Ваше Высокоблагородие!.. На охоти булы... — спокойно и уверенно ответил Марченко, опустив на землю мешок и вытянувшись в струнку.

      — Какая ж это охота, ночью по чужим огородам... Что это у вас в мешках?..

      — Зайцы, Ваше Высокоблагородие!..

      — Что-о?.. — взорвало меня. — Значит вы, мерзавцы, зная, что в тылу резерва нельзя стрелять — стреляли по зайцам!..

      — Никак нет!.. Жывых забралы!.. Як же стрилять?.. Хиба мы мали диты — нэ знаемо, що за цэ можно попасты пид суд?..

      И, перебросив за плечо винтовку, он проворно развязал мешок, запустил в него руку и, к безграничному моему удивлению, вытащил оттуда зайца.

      — Оцэ одын... — сказал он.

      — Оцэ, ось, другый... Третий... и чэтвэртый!.. — закончил он, укладывая их аккуратно рядышком.

      — Та у Солнышкина тоже чотыри штукы!.. — пояснил он дальше и затем сказал своему сообщнику:

      — Вытягай йх!.. Щоб йих Высокоблагородие бачылы, що цэ охота, а ны кража.

      Солнышкин «пристроил» своих зайцев к Марченковым. Устроив эту выставку, оба неугомонных охотника взяли винтовки «к ноге», вытянулись и спокойно смотрели на меня в ожидании «разноса».

      Посмотрел я на них и, вместо «разноса», невольно рассмеялся. Этакая ведь страсть к охоте!.. Ну как же наказывать этих моих молодцов за их страсть?..

      — Ну, а как же быть, господа урядники, с вашей самовольной отлучкой? — спросил я.

      — А мы попросылы их Благородие, хорунжого, пустыть нас и воны разришылы, тилько напомнылы, що стрильбы нэ смие буть, — по прежнему спокойно ответил Марченко.

      Все было в порядке. Нарушения службы не было.

      — Ну, тогда расскажите, как же это зайцы попали к вам в мешки без стрельбы!

      Оказалось, когда делалась разведка окрестности нашего бивака, наши охотники подметили, что только в одном огороде была капуста. Головки уже были срезаны и сложены в шалаше, который находился в небольшом загоне для овец, огороженном плетнем.

      Дверцы загона недостаточно были закрыты и зайцы воспользовались этим, забирались внутрь и лакомились капустою. По заячьим следам охотникам удалось установить, что посещение шалаша этими любителями капусты было постоянным, чем этой ночью они и решили воспользоваться — терпеливо выждав пока в загоне соберется большая компания ночных посетителей, они подкрались, прикрыли дверцу загона, в темноте не без труда переловили зайцев, стукнули их головами о столб шалаша и вложили в мешки, предусмотрительно взятые с собою.

      — Ну, что ж, кашевар! Готовь сегодня на обед зайцев! — сказал я «повару». Но тот с профессиональной авторитетностью доложил мне, что зайцев нужно «выдержать» и приготовить можно будет только на другой день.

      — А вы, шельмецы эдакие, идите, отоспитесь, — сказал я охотникам, — всю ночь, наверное, глаз не сомкнули...

      — Да это ничего, Ваше Высокоблагородие, — ответил Солнышкин, — К этому не привыкать... Вот что курить нельзя было... Это мука большая — как в разведке!..

      — А ты шо ж, соколэ, хотив бы на охоти лежать на мнягкий пэрыни, покурювать, а зайцы щоб сами тоби прыгалы в мишок? — пошутил Марченко. — На охоти нэма такой лахвы, то вже ты звиняй!..

      На другой день мой субалтерн, хорунжий доложил мне, со слов кашевара, что зайцы удались на славу и что сотня хотела бы видеть на обеде командира батальона со штабом. Командир же, мол, и сам заядлый охотник.

      Пошел это я к командиру и докладываю:

      — Господин полковник, разрешите пригласить вас со штабом сегодня на обед в сотню.

      — Это по какому случаю? — спросил он в недоумении, сняв пенсне и внимательно всматриваясь в меня. — Не справляет ли ваша сотня крестины?

      — Никак нет... Это желание сотни...

      Во время обеда, как только увидел, что его угощают зайцем, он вдруг перестал есть и строго спросил меня:

      — Это что-о такое?.. Зайцы?.. Откуда?..

      Я доложил ему. Увидев, что никакого нарушения службы нет, он сразу же переменил гнев на милость.

      — Вот же сорванцы какие!.. Давайте-ка их сюда.

      Марченко и Солнышкин предстали пред, хотя и близорукие, но светлые очи командира.

      Усадив их рядом с собою, он как и сам охотник, поинтересовался всеми подробностями ихней охоты. Рассказали они, дополняя друг друга, просто и скромно, что тут же ничего особенного нет: пришли, залегли вблизи загона, выждали, пока зайцы соберутся на угощение капустою и — накрыли их.

      — Ах, какие вы сорванцы!.. — смеялся командир. — Мало вам «охоты» на турок, нет... давай еще и зайцев!

      — Так шо ж делать, Ваше Высокоблагородие, ны даром же стари люды кажуть, шо охота пущэ нэволи! — философски закончил Марченко.







      П. Кучеря «Народный трибун»

      «Кубанский исторический и литературный сборник»

      1961г.

      №11

      стр.28-30

      (правописание автора)

      Черноморские казаки — люди положительные, хозяйственные, гостеприимные. Не любят они «форсить», не терпят хвастовства, презирают и зло высмеивают заносчивость, спесь и вообще «задирание носа». Большие мастера хорового пения и неподражаемого юмора. Достойно похвалы, что до XX века матерная брань у них совершенно не была в употреблении. Ругаться, даже «чертыханьем», то есть с употреблением слова черт, считалось предосудительным. О человеке, любившем «чертыхаться» имели дурное мнение:

      — Э, той «черным словом» лаеться!!!

      Матерная брань, как скверная болезнь, постепенно привилась черноморцам от пришлого населения, т.е. от иногородних, а и казаки, служившие в войсковых частях, научились ей, как это ни прискорбно, там.

      Черноморцам были чужды горячность и поспешность, но и флегмами по своей натуре они не были. Трудно иногда «раскачать» даже и в бою, но когда «раскачаются», тогда уж может их остановить только смерть.

      Многие из них, несмотря на свою неграмотность, обладали природным, светлым умом, рассудительностью и такой здоровой житейской логикой, что им с правом мог бы позавидовать и образованный люд.

      Однако, как правило, не бывает без исключений, так и между черноморцами попадались «дубы». Это были люди от природы ограниченные, с детства погрязшие в примитивности своего существования, но, как говорилось о них, «з чмилями в голови», т.е. «со шмелем в голове», что значило, «воображения больше чем соображения». Они обычно были упрямы, самонадеянны и очень охотно играли роль, по их мнению авторитетов. Будучи по семейным обстоятельствам освобождены от военной службы, они были лишены даже и того опыта и наблюдательности, которые в большей или меньшей мере, приобретались их станичниками, бывшими на действительной службе. Название неслужившему казаку было «дымарь», т.е. «дымоход», «дымовая труба» в доме...

      Почему и откуда это странное название? Неоднократными, настоятельными исследованиями в свое время, установить это не удалось.

      — Так йих называлы диды и батькы наши, так зовымо йих и мы, — отвечали спрошенные по этому поводу старики.

      Если такому «дымарю» игрою случая приходилось быть выбранным в состав станичного сбора, — тогда постоянных хлопот и неприятностей было вдоволь и станичному атаману и станичному сбору. Сладу с такими не было. Он все знал — даже и то, о чем никогда не слышал. Но он знал, что «господа старыкы» т.е. выборные станичного сбора, — это хозяева станицы и тут уж к нему и на дикой козе не подъедешь...

      — А звисно... цэ дило трэба разжуваты! — с олимпийским величием заявлял он при постановке какого бы то ни было вопроса на решение сбора. И нес потом такую околесину, что сами же его коллеги, «господа старики» вынуждены были останавливать зарвавшегося недалекого «колючкового трибуна».

      С одним, вот таким, «народным трибуном» пришлось встретиться на хуторе в станице Степной во время поездки для собирания материалов о черноморской старине для Кавказского этнографического общества.

      Когда тройка подъехала к указанному нам хутору, на звук колокольчика высыпала к «тыну» вся детвора со двора, с огромным любопытством рассматривавшая нас, держа по детскому обыкновению, палец во рту. Один из мальчиков, начиная с его плутоватого лица и кончая бывшей некогда белой холщевой рубахой, — неописуемо зататуированной частым употреблением арбузов, сказался таким смельчаком, что осторожно подошел к колокольчику на дышле тройки и даже попробовал его рукою. Медленно, с нескрываемой неохотой, подошел к воротам и старик, хозяин хутора. Как то сразу же после сухого ответа на наше приветствие, он не преминул случая поставить нас в известность, что мы имеем дело не с «рэпаным» хуторянином, а с выборным станичного сбора, представителем от хуторов. На наш вопрос — дома ли «рыбалка», который еще раньше вызвался быть нашим проводником, старик ответил, что это его сын, что он еще не вернулся с лимана, куда отправился «сыпать ситкы» (т.е. ставить сети).

      В словах, в обхождении и во всей манере держать себя, этот «народный трибун» не проявил ни тени того радушия и гостеприимства, какими черноморцы отличаются вообще, а в особенности хуторяне, в отношении к приезжим, кто бы они не были.

      — А по якому цэ вы праву взялы обчественну тройку... на охоту гонять? — спросил он тоном строгого следователя. На это ему было сказано, что это право дает открытый лис, выданный Войсковым штабом на внимание бесплатно общественных и почтовых лошадей для научных целей. Услышав это, «народный трибун» махнул презрительно рукой и сказал:

      — Э, цэ стара письня... Одкрытый лыст!.. Начальство... Та начальство то дайе тилько щоб нам очи втырать!.. Дума, що у нас своей головы нэма... Ни, цэ дило треба буде добре роздувать!.. А й отамана пидтягнуть!..

      — Ну, господин выборный, што ж ты и во двор не пущаешь заехать? — спросил ямщик, бедовый мужик из курских проходимцев...

      — Лошадей-то надо выпречь, чтобы отдохнули... Муха-то как бьет их!.. Час-другой и мне возвращаться надоть!..

      — Та заижжайтэ... бо куды ж вас дивать! — ответил «народный трибун», с большой неохотой открывая ворота.

      Из дальнейшего разговора выяснилось, что он за все пятьдесят лет его жизни нигде дальше соседней станицы Новоджерелиевской (верстах в двадцати от Степной) не был и что с самого своего рождения постоянно жил на хуторе, выезжая в станицу Степную только на базар, чтобы продать рыбу и на заседание станичного сбора. Узнав, что цель нашего приезда не охота (охота только мимоходом), а расспросы о черноморской старине, он с приличествующей такому «народному трибуну» важностью возразил:

      — Цэ тилько паньска выдумка... А того, что було колысь, вжэ нэ вэрнэш!.. Запысуй його, нэ запысуй, но нэ вэрнэш... А кому воно тепер и нужнэ?!.

      Мы не возражали. Знали мы с приятелем, что имеем дело с «дубом» и этого было достаточно. Когда же угостили ямщика чаркою водки, дали закусить и потом рубль на могарыч «народный трибун» чуть не подпрыгнул от неудовольствия...

      — Так що цэ вы нам балуетэ наших людэй?! — сердито упрекнул он нас, — дывысь ты: чарка горилкы, тай йисты йому далы, а звэрху ще й цилкового!.. Платыть же ему наше обчэство, чого ж йому бильш трэба?!

      — Э-э, господин выборный, господа пример подают, как надо с людьми обращаться! — возразил ему ямщик, садясь на тройку, и затем, задорно крикнув лошадям «Эй, соколики!», исчез в клубах дорожной пыли.

      Не обращая на нас больше никакого внимания «народный трибун» ушел к рыболовным сетям, висевшим тут же невдалеке, на длинной жерди и начал их распутывать и чистить от зацепившихся водорослей. Только усевшаяся поодаль детвора, подталкивая друг локтем и о чем то перешептываясь, не выпускала нас из поля своего внимания, а старший из них известное время внимательно наблюдавший за нами и особенно внимательно присматривавшийся к нашим двустволкам, с видимой неохотой возвратился на свое место у «сырна», стоявшего под огромным, вековым тополем. Перо в его руке ясно свидетельствовало, что он был ученик и выполнял какую-то работу.

      — Чого цэ ты надувся, як сыч? — спросил его дед, видя как он в глубокой задумчивости склонился над ученической тетрадкой.

      — Та ось задав учытэль напысать самостоятэльно домашних птыць, — отвечает тот, почесывая затылок.

      — Ну, так що ж тут думать, похнюпывшы нис?.. Куры, гусы, качкы...

      — Цэ вжэ я напысав! Тилько ны «качкы», а «уткы»...

      — Ну, то по кныжному воны «вуткы» — благосклонно соглашается всеведущий «трибун», — чого ж тоби щэ?

      — Та хиба цэ вси? Есть жэй щэ, мабудь?

      — От, бач, и сам знайеш, що йе... Ну, напышы щэ «шпакы», «горобци».. Цэ ж усэ птыця домашня: колы ты бачыв, щоб дома було без горобцив, або без шпакив?

      — Ны шпакы, а скворци, та воробьи, дидусю! — поправляет внук.

      — Ну, так от — шкворци, горобьи... Та можно добавыть голубив та индыкив. Сорока — то вже ни... Вона хоть и крутытьця коло хаты, та тилькы щоб що вкрасты... Ни. Сорока то вже не домашня!.. Куды там, — була в собакы хата!.. А що ж тоби щэ трэба? — спрашивает «трибун», видимо очень довольный, что попал в роль неоспоримого авторитета.

      — Та ось тэпэр сколько конешностей имие человек?.. Ну, цэ вжэ я напысав — рукы та ногы.

      — Эгэ-э, цэ ны всэ, мий соколе! — закачал авторитетно головою «трибун».

      — Та так же учытэль казав, дидусю!

      — Богацько там твий вчытэль зна!.. Дужэ вин молодый, щоб усэ знать, зна вин батька свого лысого.

      — Ну, а яки ж ищэ есть конэшности?

      — А й тут думать ничого: ногы, рукы, голова, нис, пальци, уши... Ще б кой-що можно б було напысать, та тилько воно ны за школярив!

      — Уши? — в недоумении спросил мальчик, невольно дотронувшись до своего уха. — Як же... уши?

      — Та як жэ! А що ж ты хиба николы не бачыв, як кой-у-кого уши стырчать на голови, як малэньки варэнычкы, а у другого вэлики, як лопух, аж высять... Потому-шо воны конэшности, бо нымы кинчаетьця голова. От и нис тожэ — стырчыть спэрэди, бо й вин конэшность!..

      Домашняя работа была написана.

      А как ее оценит учитель — легко догадаться по «конэшностям» «народного трибуна».







      Плиев И.А. Разгром «армии мстителей»-1

      Разгром «армии мстителей»

      стр.54-55

      В полночь мы остановились в Цветково. Пока операторы связывались с соединениями, мы вошли в домик, приютившийся у дороги. Керосиновая лампа тускло освещала единственную комнату, у порога которой стояла печь. В углу под образами крестилась старая женщина, кланяясь ликам печальных Богородицы и Николая-угодника. Она умоляла их уберечь мужика Матвея и сынку Ивана от пули быстрой, сабли острой и навеять погибель на иноземную погань.

      — Вернутся твои мужики, мать, не горюй,— успокоил старуху полковник Компанией.

      — Так вже верталысь. Вон той, що з вамы прискакав, то ж мой Иван. Неужто не знаете? — всхлипывая и вытирая подолом фартука слезы, ответила она.

      — А как фамилия?

      — Той же Иван Шпычка.

      — Иван Шпычка? Его, мать, всяк знает. Добрый казак.

      С нами в это время был корреспондент газеты «Казак-гвардеец», он тут же бросился на поиски Ивана Шпычки.

      Но среди казаков 34-го кавполка такого не нашлось. Позже выяснилось, что этот казак из 10-й гвардейской кавалерийской дивизии. Просто он отпросился принять участие в освобождении родного села. Старушка заметалась по хате, готовясь угостить нас «чем бог послал». Она схватила лопату, ведро и заспешила во двор.

      — Сейчас, сынки, погодьте. Отрою яму с картошкой, огурчиками...— но вдруг вспомнив что-то, она открыла крышку подпола.—Эй, хвриц, вылазь, вже наши прийшлы.

      К нашему удивлению, из подпола вылез совсем еще молодой немецкий солдат. Он смотрел на нас широко открытыми, светлыми глазами, казалось, они побледнели от страха. Нам было подумалось, что старушка в героическом единоборстве пленила грозного врага. Но здесь произошло иначе. Хозяйка была во дворе и вдруг увидела, как более десятка немецких солдат и офицеров заскочили в соседний дом, вытащили оттуда солдата и тут же расстреляли. В это время через дорогу перебежали два немца и спрятались в сарай. Их тоже расстреляли. Потрясенная случившимся, хозяйка вернулась в хату и с ужасом заметила стоявшего посреди комнаты немца. Он что-то горячо говорил, показывал на свой мундир, но видя, что она не понимает, бросил автомат в печь и полез под кровать. Старушка, видя недоброе, спрятала его в подпол.

      Немецкая мать должна была быть благодарна старой русской женщине за жизнь ее сына.







      Плиев И.А. Разгром «армии мстителей»-2

      Разгром «армии мстителей»

      стр.76-77

      Все железнодорожные составы были целы и лишь один поезд, стоявший за станцией, продолжал ярко пылать.

      — А какова судьба тех колонн автомобилей с пехотой, о которых докладывали разведчики?

      — Видите ли, товарищ командующий,— Тутаринов мгновение помолчал, а затем многозначительно закончил,— эта колонна на станцию не пошла и в город не вернулась.

      — Ну, что ж, нас устраивает любой вариант, ускоряющий выполнение задачи,— ответил я уклончиво, чувствуя, что тут может быть два варианта: или они разгромлены, или «организованно» сдались в плен.

      — Их, товарищ командующий, разогнал казак

      Завьялов. Всю «обедню» испортил. Даже не знаю, наказать или наградить.

      — Потом расскажешь как это случилось, тогда и решим.

      Позже, когда были учтены результаты боя в районе станции, оказалось, что гитлеровцы потеряли сотни человек только убитыми, а еще больше — ранеными. На вокзале выстроили большую колонну пленных. Кто-то из офицеров сокрушался:

      — Что же с ними делать?

      Интересно, что ответит наш корпусной прокурор подполковник Фарбун, к которому был обращен вопрос.

      Фарбун покручивал свои длинные усы, выигрывая время, чтобы подумать. Сообразив, наконец, он подошел к офицеру и, сощурив свои без того узкие глаза, решительно сказал:

      — Як що? Повернуть направо и скомандовать: «По шляху, на восток, в плен шаго-ом, марш!»

      Да, именно так мы и поступали с пленными. Расчет был простой. Служба безопасности — СД и гестапо жестоко карали за попытку сдаться в плен. Не получали пощады и те, кому удавалось бежать из плена и вернуться в часть. В последнее время, когда армия их терпела поражение за поражением, карательные меры усилились и распространились на родственников в Германии. В этих условиях пленным лучше уж было числиться без вести пропавшими, чем вернуться в часть. Поэтому мы смело направляли колонны пленных навстречу войскам фронта в сопровождении отделения казаков. Те вели их по глухим местам. И мне не припоминается случая, чтобы пленные «образца 44 года» предпринимали попытку бежать.

      Фраза: «по шляху, на восток, в плен шаго-ом, марш!» стала популярной в войсках Конно-механизированной группы.







      Плиев И.А. Под гвардейским знаменем

      Под гвардейским знаменем

      стр.155

      А в марте 1942 года был сформирован 17-й казачий кавалерийский корпус. В него вошли добровольческие сотни кубанских и донских казаков, а также многие представители горских народов Северного Кавказа. Дивизии — две кубанских и две донских — были зачислены в кадровый состав Красной Армии и приняты на полное государственное обеспечение, вооружены и пополнены кадровыми командирами и политработниками. Командиром корпуса был назначен генерал-майор М. Ф. Малеев.

      В июне 1942 года его сменил генерал-майор Н. Я. Кириченко. Комиссар корпуса — полковой комиссар А. А. Очкин. Первое и довольно удачное боевое крещение кавкорпуса произошло в конце июля 1942 года в низовьях реки Кагальник. Дивизий кавкорпуса здесь на Кубани совершили бессмертный подвиг, который вошел в историю Отечественной войны славной страницей. Действия соединений корпуса на южном берегу реки Ей в районе станиц Кущевская, Шкуринская, Канеловская, Старощербиновская были проведены успешно.

      Тут казаки показали обнаглевшим фашистским захватчикам свой высокий патриотизм, наглядно продемонстрировали несгибаемую волю и решимость мужественно защищать Советскую Родину. В этом районе соединения корпуса не только остановили на время стремительное наступление врага, но и переходили в контратаки. В напряженных боях части корпуса перемололи вражеские 4-ю горнострелковую дивизию и полк СС «Белая лилия», казачьими клинками кубанцев и донцов была изрублена и 101-я пехотная дивизия «Зеленая роза». О том, какое «впечатление» осталось у фашистов от этих первых встреч, рассказывали сами захватчики, попавшие в плен к казакам. Об этом свидетельствовали документы и письма, найденные в карманах убитых в бою врагов.

      На поле боя, например, под Шкуринской в числе других двух тысяч убитых сложил голову и солдат Курц. В назидание потомкам он оставил в своем ранце такое неотправленное «завещание»: «Все, что я слыхал о казаках времен четырнадцатого года, бледнеет перед теми ужасами, которые мы испытываем при встрече с казаками теперь. Одно воспоминание казачьей атаки повергает меня в ужас и заставляет дрожать. По ночам я галлюцинирую казаками. Казаки — что какой-то вихрь, который сметает на своем пути все препятствия и преграды. Мы боимся казаков, как возмездия всевышнего...»

      полный текст книги Плиева И.А.







      Е.Я. «Тыжнева»

      Кубанский исторический и литературный сборник

      1960г.

      №4

      стр.32-35

      Е.Я.

      Тыжнева

      (из прошлого станичной жизни)

      Случай, о котором я хочу рассказать, имел место в станице... О нет! Лучше не назову станицы, а то станичники меня не поблагодарят, да и чужие засмеют. Было это за два-три года до войны. Пора стояла страдная, началась косовица, урожай был хороший, и казак, трудившийся над землей — кормилицей, пожинал плоды своих трудов.

      В воскресный день казак Черник приехал в станицу, купил что нужно, из провизии и уже собирался ехать в степь, как станичный десятник вручил ему повестку. Последняя гласила, что на будущей неделе Чернику нужно явиться в станичное правление на тыжневу. Почесал казак за ухом, ругнулся, но делать нечего. Уехал в степь, все время раздумывая, как быть с тыжневой. Обычно, в такое время при станичном правлении отбывают повинность старики и подростки, отсутствие которых в хозяйстве не так сказывается.

      Оторваться от работы самому Чернику никак нельзя, нанять за себя некого, да и лишний рубль нужен на непредвиденные расходы; сломается ли косилка, раскуется ли лошадь или спадет шина с колеса, вот тут-то и нужен запасный рубль. Только и разговору было о тыжневой. Порой думал Черник — не послать ли за себя сына, ведь уже в шестой класс перешел, смышленый вполне. В разговорах уже намекал о своем решении. Жене его это нравилось.

      — Отдохнет сын немного, а то другие хоть летом имеют отдых, а наш и лето и зиму не напрягается...

      В пятницу вечером за ужином Черник объявил сыну Николаю, что он пойдет отбывать тыжневу. Нужно приучаться к службе.

      В субботу рано молодой Черник заседлал лошадь и отправился в станицу. К вечеру, одевшись казаком, отправился в станичное правление и зашел в комнату станичного атамана.

      — Здравствуйте, господин атаман, — сказал вошедший, стараясь говорить басом.

      — Здравствуйте, Ладымыровыч, шо скажете нового? — ответил атаман, протягивая вошедшему руку. Атаман с большим уважением относился ко всем учащимся, какого бы возраста они ни были, всем давал руку и считал так:

      — Ничого ны зробышь — учена людына.

      — Тыжневу прыйшов за батька отдувать, — продолжал молодой Черник, переходя на родное наречие.

      — О, цэ дило, отак козацтво не згинэ.

      — Ну, добре, значить завтра в обид до дижурного; вы йому будете як нахидка.

      В воскресенье Николай Черник явился в указанный час на службу. Дежурный обрадовался и тут же заявил, что ни в какой наряд его не пошлет, а будет держать при себе.

      — Вы тилькы подумайте, Ладымыровыч, що я без вас зроблю як прийде з отдела пакет с хвостом. Вы знаете, скильки там пысать? И часы и мынуты треба роспысать та ще й до ладу, — говорил дежурный.

      Без особых приключений шла неделя, но в пятницу разыгралось событие, которое долго потом на все лады и во всех ближайших станицах высмеивалось. Накануне привели арестованного, препровождавшегося в тюрьму на два месяца, приговоренного мировым судом за кражу не то кур — не то бубликов. Сопровождать в тюрьму «арестанта» назначили деда Алистрата, который отбывал тыжневу. Взяв винтовку и книжку с пакетом, дед Алистрат, вместе с арестованным, спешил на поезд.

      Дойдя до базара, вспомнил, что нет табаку; последний раз набивал трубку из чужого кисета.

      День был базарный, народу в каждой лавке полно. Все спешили в степь. Никак дед Алистрат не мог сообразить, как же ему пролезть в лавку с арестантом да еще и с ружьем.

      Решил арестанта и ружье оставить в рядах.

      — На, подержь ружжо, а я пиду куплю табаку, — сказал он арестованному, протягивая винтовку. Последний от удивления раскрыл рот, но все же взял «ружжо». Прождав минут десять, видя, что дед-конвоир не возвращается, он пошел обратно в станичное правление.

      В коридоре сидел молодой Черник. Видит — чему сначала не хотелось верить — идет арестованный с винтовкой.

      В пяти словах объяснил дело и передал испуганному дежурному винтовку. Арестованного посадили в «дидарню» и стали ждать деда Алистрата.

      Точно молодой парубок, бежал он с базара к правлению, в коридоре которого стояли дежурный и Черник.

      — Бида, господин дижурный, бида, — запыхавшись, говорил дед Алистрат.

      — Что случилось? — с деланным испугом спросили в один голос дежурный и казак.

      — Та, бач, бида, — несколько отдышавшись, продолжал дед, — арыстан утик и ружжо вкрав!

      Собрался весь наряд, стали расспрашивать; дед рассказывает какую-то историю о побеге арестованного, запинаясь на каждом слове.

      Дежурный дал знак. Привели арестованного.

      Дед от удивления остолбенел и стоял с открытым ртом, не найдя слов выразить свое удивление...

      Со следующим поездом молодой Черник отвез арестованного в тюрьму и сдал, кому следует. В станице долго потом смеялись над дедом Алистратом. Часто, собравшись в кружок, более молодые спрашивали:

      — Ну, диду, роскажить, як вы арыстанта гонялы и як вин утик, та ще й ружжо вкрав?

      — Ну та що тут росказувать, — отвечал обычно дед, — вси знають; попутав нечистый.

      От и все...







      П. Кучеря «Былое»

      Кубанский исторический и литературный сборник

      1962г.

      № 18

      стр.25-27

      Петр Кучеря

      Былое

      В Кубанских войсковых частях (в полках, батареях и в пластунских батальонах) казаки одной станицы вышучивали или даже «допекали» казаков других станиц. Это была своеобразная традиция, передававшаяся из поколения в поколение и свойственная только казакам.

      В регулярной российской армии, флоте и в авиации этого не было.

      Приходится пожалеть, что те, которым в прошлое время были вверены бразды правления, совершенно не понимали высокой ценности этого богатого этнографического материала и ни сами ничего не делали в отношении его собирания для сохранения от исчезновения, но и не помогали тем немногим, что посвятили свое неслужебное время этой кропотливой работе, столь важной для грядущих поколений и истории.

      Вследствие такого недопонимания, этот богатейший материал, попавши, волею судьбы, в свистопляску российского лихолетья, обречен на исчезновение.

      Писались истории или памятки войсковых частей, перечислялись и описывались их боевые действия, приводились подвиги отдельных героев, упоминались парады, торжественные встречи или посещения высокопоставленных лиц, полковые, батарейные или батальонные праздники с непременным участием хора трубачей и песенников, джигитовки и прочее. Историки этого ранга тяготели к представлению в рамках только боевой и строевой сторон своих частей, совершенно пренебрегая иною, не менее важной стороною — честной, неофициальной или внеслужебною жизнью, что так ценно и важно для полноты подлинной истории, чему теперь суждено «кануть в Лету».

      *****************************

      Мотивом для вышучивания служили, обычно, какой-либо курьезный случай, имевший место в той или другой станице. Иногда же были и выдумки анекдотического характера. Приукрашенные неиссякаемым черноморским юмором, меткостью и образностью выражений, они являлись плодами творческой изобретательности остряков и шутников, вносили веселье в среду рядового казачества и скрашивали однообразие, а зачастую, и тяготы военной службы, как и песня — спутница казака в течение всей его жизни.

      Так, казаков станицы Полтавской «допекали» шуткой (в разных вариантах), что в ихней станице «бугай на пужарь звоныв». Это не выдумка, а действительность.

      Случилось это во времена уже никогда не повторяемого казачьего приволья, когда домашний скот частенько уходил из-под хозяйского надзора со двора «в самовольную отлучку» и попадал на церковную площадь, покрытую густым ковром сочного спорыша.

      Так вот и бугай пана Крыженя (Крыжановского) иногда не отказывал себе в удовольствии сделать прогулку на площадь и, если не с голодухи, то просто от скуки пощипать соблазнительного зеленого спорыша.

      Никаких строений, кроме церкви, отдельной от нее колокольни и церковной сторожки, на площади, конечно, не было.

      Церковь с колокольнею и сторожкою были огорожены дощатым забором, все четверо ворот которой всегда были открыты настежь.

      Колокольня была деревянная, имевшая форму правильной шестигранной призмы, с пирамидальной, тоже шестигранною крышею, с позолоченным крестом на ее вершине. Покоилась она на шести массивных дубовых столбах. С земли на колокольню вела деревянная лестница, а от часового колокола, через окно, свешивалась к земле веревка с петлею на конце, чтобы, когда надо было отбивать часы, не подниматься сторожу по лестнице и этим не утруждать его старческие ноги, особенно по темноте.

      Почему то именно из любопытства ли, или просто, чтобы убить время, но бугай Крыжаня однажды забрался в церковную ограду, а очутившись там, не мог не соблазниться, чтобы не почесаться об один из столбов колокольни, выбрав, как на грех, для этого именно тот у которого спускалась петля от часового колокола.

      Почесываясь и отгоняя мух и оводов, бугай угодил рогами в петлю и, конечно неумышленно, произвел удар в колокол. Испугался... рванулся наутек, но петля держала его на привязи, а попытка освободиться от нее привела только к беспорядочному набату, еще больше пугавшему и раздражавшему его.

      Прибежавший сторож, не без труда, успокоил не на шутку взбеленившегося невольного звонаря и освободил его из петли.

      Почувствовав себя на свободе «звонарь» со всех четырех бросился домой, но на углу площади остановился и, нервно помахивая хвостом, долго смотрел в направлении колокольни, точно желая собраться с мыслями, чтобы отдать себе отчет — что же именно произошло.

      Казалось бы — пустяк, который, как говорится, выеденного яйца не стоит, но из него возник мотив для вышучивания полтавцев.

      Возникло вышучивание совсем просто...

      В компании сослуживцев, в полку ли, в пластунском батальоне или в батарее, когда казаки из разных станиц, вспоминая семью, отчий дом и станицу, рассказывали забавные случаи, имевшие место у них. Полтавец, чтобы не быть хуже других, тоже рассказал о происшествии с бугаем. Как и всегда в таких случаях, рассказ был принят слушателями с недоверием, просто как выдумка изобретательного рассказчика, но подтвержденный другими полтавцами, сочтен потом за правду и этого было достаточно: сразу же нашлись остряки, которые использовали этот случай для вышучивания полтавцев. Пользовались всякою возможностью «зачыпыть» их — «позвоныть на пужарь», хотя, конечно, знали, что и полтавцы не останутся в долгу и угостят шутников и задирак «допеканием» не менее добросовестным и «дальнобойным».

      *****************************

      Лагерный сбор...

      Лагерь на р. Протоке под станицею Славянскою...

      В праздничный день компания свободных от наряда казаков, скажем станицы Староджерелиевской и других, сидит в тени стройных пирамидальных тополей на почтительном расстоянии от главной линейки и от офицерских табльдотов, т.е. офицерских столовых и режется в карты «дальнобойным» в «ишака», в «виз», в «хвыльку» и реже в подкидного дурака. Эта — последняя игра привилась у казаков значительно позже — уже перед 1-й Мировой войною. Вокруг стоят или сидят на корточках, или поджав ноги по-турецки, а то и лежат на брюхе «зрители» или «публика» из разных станиц.

      Хохот, шутки, подзадоривание и подтрунивание над игроками, допустившими какую-нибудь оплошность в игре, или попавшими в затруднительное положение... В это время приближается к ним «гость» из 1-й сотни, бывшей по соседству, полтавец.

      Увидев его, один из игроков, торопливо или как бы сильно озабоченный, толкает локтем стоящего около него «зрителя» и «потыхоньку», но так, чтобы это слышал «гость» говорит:

      — Роман, подывысь, будь ласка, чы нымы там на дорози бычовы..

      — Якой там бычовы? — искренне удивляется тот, не поняв сразу в чем дело. — Чого цэ тоби прийшла в голову якась бычова...

      — Эй, Романе, Романе! — укоризненно говорит игрок, интересующийся бычовою. — Якый же ты нэвэжлывый до гостэй!.. Та ось жэ йдэ до нас друзьяка Макар Васылёвыч, та щоб, нэ дай Божа, нэ заплутався у бычову, та нэ бэвкнув на вси дзвоны... на пужарь!.. Пэрэполошить увэсь лагерь, а й командыра полка... А командыр — сам знаеш — зразу ж отчита «тётю» кому ж другому, як ны нам:

      — Куды ж вы дывылысь, так и ось як вашу... тётю!.. Хиба нэ знаетэ, що полтавци запутуються у бычови та, як бугаи, звонять на пужарь!.. («Тётя» относилась к слабости командира полка, который, против обыкновения, не трогал казачьих матерей, но упоминал «тётю» с удовольствием и всегда выразительно).

      — Як бэвкнэ, так тоди побачытэ вы «тётю»...

      Это покрывается общим хохотом всех присутствующих. Улыбается и «гость», качает укоризненно головою и говорит гостеприимному задираке:

      — Нычого, нычого!.. Бэвкну я тэбэ колы-небудь по макитри (по голове) так, що з нейи повысыпаютьця не тилькы дзвоны, а й дзвоныкы и дзвонынята!..

      — А-а, то вже ни-и, Макар Васылёвыч! — не соглашается задирака, — мою «макитру» ты ны майстрював и ны тоби йийи и розбывать... Як трэба будэ, так я йийи и сам ухлудю (разобью).

      Не остается в долгу и гость.

      — Умисто щоб чипляться за чужу бычову та звоныть у чужи дзвоны, — говорит он задираке, — ты луччэ скажы чы цэй год у ваший станыци куры нэслысь, чы опьять на Вэлыкдэнь вы оддувалысь рачкамы (раками)?

      — А-а, цэй год добрэ було! — хорошо зная, что теперь придется получить ответную «порцию» на свои задирания. — Трохы було крашанок (пасхальных яиц), а трохы рачкив та Паска на славу була!.. Умиючи, нам то ны довго!

      — А для чого ж «рачки» на Вэлыкдэнь? — лукаво прищуривая глаза и придавая своему лицу выражение херувимской невинности, точно не зная в чем дело, спрашивает один из «публики».

      — А ось спытай Ивана Панкратовыча! — отвечает «гость», кивая головою в сторону задираки, но, видя, что тот плутовато улыбается и тасует засаленные до степени неузнаваемости карты, без малейшего намерения объяснять давно известные вещи, продолжает сам:

      — На гроши воны дужэ жадни: копийку, так и ту й цуркою од йих нэ выкрутыш, а вжэ полтыннык, або руб, так то вжэ й ны пытай!.. То вжэ попало в чулку та пид стриху... (обычай прятать деньги в чулок и под стреху крыши). Так от, одын год пожаднычалы, та попродавалы вси яйця, що куры нанэслы за вэлыкый пист... Продають, та продають, грошыкы згортають, копиечку до копиечки... а и ны зчулысь, як Вэлыкдэнь прыйшов. Що тут робыть?.. Як жэ цэ на Вэлыкдэнь та бэз крашанок... Сюды-туды, туды-сюды, а яйцив нэма та й нэма. А тут ще й куры вси расквоцалысь... Застав йих нэстыся, як воны намостылысь буть квочкамы!.. Прямо хватаютьця хозяйкы за голову, нэ знають що робыть!.. Та зибрався станышный збор... Сыдять господа старыкы дэнь и другый и третий, понадувалысь як сычи, та тилькы розглажують бороды — всэ думають, як из нэволи выйты... Курям же нэ прыкажеш насылу нанэсты яйця?!. Ну, всэ такы додумалысь — ны даром жэ воны господа старыкы! Постановылы: ны губэчы часу, наловыть побильше ракив, зварыть йих — та замисто крашанок!.. От тоди, як хрыстосувалысь, й давалы рачка!

      — Выбачайтэ, кумэ, — передразнивает он какую-то «кумушку». — Цэй год куры ны ныслысь та й оставылы нас без крашанок. Ось вам, замисто крашанки — рачка... И вин красный, як крашанка.

      — Так воно-то, положым, и ны зовсим так було... — начал было задирака,но остановился, изобретая наилучший выход из положения.

      — А як жэ? — спрашивает «гость». — Можэ хочэш сказать, що рачкы булы ны красни, а чорни?

      — Чого ж чорни? — будто бы серьезно удивился один из слушателей в намерении подзадорить рассказчика на продолжение.

      — А того, що дуже добри в йихний станыци хозяйкы: поставылы казан з ракамы у пия, щоб варылысь, а сами на тыну зчэпылысь з сусидкамы в разговорах... Тары-бары-растобары... Та оця ось така, а ота так ось яка, а у отией ж и рот вже скрывывся од брэхни, а у кумы Одарки и очи дывлятьця, просты Господы, кудысь на Стамбул... А отой конопатый Панько, щоб йому рукы повысыхалы, обнима куму Приську на свадьби у Гныпка пры всих, та цилуйе йийи... Цэ ж що робыть на очах у людэй, а що ж вин робыть з нэю як никого ныма!..

      А як прыйшлы у хату, а там вона така, хоч сокыру вишай... Скорий до пэчи, выхватылы видтиля казан, а воно од ракив дым пидиймаетьця такый, начэ плавни горять.

      — Ой, лышенько!.. Що цэ я наробыла?!. — схаменулась кажда така хозяйка, як побачыла, що вода вся выкипила и ракы началы горить.. Почэрнилы, як начэ у смоли булы... Ну, ничого робыть... Потом, як хрыстосувалысь, так замисто красних, давалы чорних рачкив. Бо дэ ж йих взять красних, як воны погорилы бэз воды?!. Ны йихать же чоловикам на Вэлыкдэнь у плавню ловыть ракив?.. А диты булы позайидалысь чорнымы рачкамы так, що нэ тилько губы, а й нис и вся морда од одного уха до другого була чорна як сажою, або дёгтэм вымазана... А мухы коло морды, так прямо роем, як бджолы коло улика.

      Паска була на славу!..

      Вряд ли бы нашелся смельчак, который бы поверил, что замена пасхального красного яичка «рачком» была правдой, потому что в действительности это была остроумная выдумка анекдотического характера.

      Но... из песни слов не выкинешь!..

      П. Кучеря







      Гейман А.А. «Кинжал»

      Кубанский исторический и литературный сборник

      1959г.

      № 1

      Гейман А.А.

      Кинжал

      Не задевал земли свинцом,

      На ветер пороху не тратил,

      Не мчался робким беглецом —

      Кинжалом с недругом я ладил.

      (Из казачьей песни)

      Жаркий спор загорелся у нас однажды в собрании по поводу того, что нужен ли теперь кинжал казаку, или его пора отменить. Многие из молодежи старались доказать, что кинжал уже теперь чисто декоративное оружие, лишь по традиции входит в вооружение казака, что он никогда не употребляется, что владеть им казака не обучают. Кинжал стоит денег, мешает в походе и в бою, особенно пластуну. Правда, говорили остроумцы, кинжал хорошее средство быстро распознать, честный ли в сотне артельщик или шельма, так как у последнего, уже через месяц, много два кинжал будет оправлен в серебро. Да еще когда казак, собираясь в набег на чужой огород, по привычке не снимает с пояса кинжала и в экспедиции этой попадается, то суд разбирает это дело не как простую кражу, а как кражу вооруженную, а за это уже не дисциплинарное взыскание, а куда повыше. И многое другое.

      — Я с вами не согласен, господа, — заявил молчавший до сих пор старший есаул.

      Кинжал не только что не нужно упразднить, а вот именно теперь то и настало время его использовать как боевое оружие. Не верно, что действовать кинжалом не учат: в 1-й части устава строевой казачьей службы есть даже рисунки и объяснения, как владеть кинжалом; указано три способа нанесения им удара: сверху вниз, снизу вверх и слеванаправо — наотмашь. Кинжальные клинки, которые вот уже несколько десятков лет Войско заказывает и получает для казаков на Златоустовских заводах, высокого качества по сорту стали, а величина и вес мало чем отличаются от штык-тесаков и штык-ножей, принятых в иностранных армиях и, по моему, нужно упразднить не кинжал, а штык, к слову сказать, довольно таки слабый и жидкий на нашей винтовке. Необходимо только приспособить его для надевания на ствол винтовки, не изменяя его внешнего вида. А чтобы судить как сами казаки относятся к своему «декоративному», как вы говорите, оружию, расскажу вам, что сам видел.

      В дебрях Дагестана, в сердце дикой Аварии, на горном плато, приподнятом над морем на 6000 футов, приютилось укрепление Хунзах, штаб-квартира одного из пластунских батальонов в девяностых годах прошлого столетия. В программу обучения входило, между прочим, производство охоты на дикого зверя. Я не заведывал охотничьей командой, но, как охотнику и любителю приключений, мне часто приходилось водить ее на эти охоты. На самой Хунзахской площади и по ближайшим скалам, склонам и хребтам водилась в изобилии горная курочка, в хлебах стучал перепел, весною и осенью во многих местах оседал на дневку пролетный бекас, по кустам и в садах в это же время можно было изредка поднять вальдшнепа, косой зайчишка пробирался иногда в сады. Вот и все. Настоящее удовлетворение и удовольствие охотник мог получить только верстах в 60-ти от Хунзаха, в лезгинских обществах Андух и Косо, это местности гористые, покрытые первобытным девственным лесом. От оленя, тура и альпийского козла с огромными саблевидными рогами и до самой маленькой козы «даниель», — такова была здесь дичь. Был и медведь, который здесь не ложится на зиму, а шатается круглый год.

      И вот однажды, едва мы пришли в Косо, как мне заявил местный житель, что недалеко от аула огромный медведь ежедневно, по утрам, спускается с гор к ручью и что местные жители боятся его трогать, — медведь совершенно не пуганный и взять нам его будет легко.

      Дождавшись, с нетерпением, утра, команда вышла на охоту. Действительно: по узкой балке, спускающейся с одного из гигантских хребтов, поросшей густым лесом, и на верхней половине уже присыпанной ранним снегом, мы нашли ясно отпечатанные следы огромного медведя, прошедшего к ручью.

      Заслав пайщиков вниз к ручью и разместив стрелков по горизонтали, там где оканчивается снег, а книзу идет сухой лист, я подал сигнал и охота началась. Прошло нсколько минут и грозный рев медведя возвестил нам, что он здесь и уже потревожен. Прошло еще с полчаса и с линии стрелков раздался выстрел, затем другой и снова могучий рев и опять все тихо, — только гайщики, ободренные выстрелом наддали сильнее.

      Прошло ее полчаса. И вдруг — выстрел, снова рев медведя и затем крик:

      — Рятуйте, хто в Бога веруе!

      Предвидя недоброе, я бросился на крик. Прибежав на место, я застал такую картину: по скату горы, вниз головой, лежал казак из гая Шепилов, а на нем сидел на его ногах задом и вонзив когти левой передней лапы в плечо казака, медведь. Другой казак, тоже из гая — Бурляев, укрыв голову левой согнутой рукой, правой кинжалом неистово ковырял медведя в бок.

      Медведь свободной передней лапой отбивался от Бурляева. Подбежавший вместе со мною урядник, выстрелом в голову, свалил медведя, грузно упавшего на правый бок.

      Три глубоких раны пробил медведь когтями на левом обнаженном плече Шепилова, а из них ключиком выбивалась кровь. Вот, к счастью и все, что причинил ему медведь. Мы быстро перевязали раненого и уже собирались взяться за мишку, как вдруг из ближайших кустов услышали слабый голос:

      — Ваше Благородие, пошукайте там дэсь мого кинжала-а-а!

      Бросившись в кусты видим, в луже собственной крови лежит Бурляев. Все мускулы ног его, от костреца до колена, оказались оборванными, местами до кости; а молчал же пока мы возились с Шепиловым. Перевязали кое-как и этого и стали искать кинжал, но его долго не оказывалось, и только когда перевернули медведя на спину, рукоятка кинжала показалась из его правого бока. Это такую рану пропорол зверю Бурляев, пока тот драл ему ноги и когда медведь упал на правый бок, то кинжал с головкою ушел туда.

      Произошло все так: медведь был ранен, залег и затаился. Шепилов, идя в гаю, неожиданно на него набрел. Медведь встал на задние ноги, полез на него. Шепилов выстрелил, но, сгоряча, промахнулся, бросил винтовку и, вынув кинжал, стал отходить вниз по скату. Отмахиваясь о наседавшего зверя, он споткнулся о корень дерева и упал на спину. Медведь насел на него. Видя товарища в опасности, Бурляев подскочил, ударил медведя в бок штыком (несколько берданок со штыками мы всегда брали на охоту). Медведь повернулся и отогнул штык под прямым углом к трубке. Это берданочный то штык шейка которого толщиною с указательный палец. Тогда Бурляев бросил винтовку и взялся за кинжал. Остальное вы знаете.

      Может быть, лучше и безопастнее было бы Бурляеву стоять около медведя и стрелять в его голову, но в горячую минуту он, как видите, доверился больше старому другу-кинжалу, который он, с гордостью, надел и носил еще в раннем детстве.

      Так вот, господа! Не скажете ли вы теперь о кинжале иначе?







      Турчанинов Б. «Путевые заметки»

      «О славных страницах борьбы той суровой

      Певцы и баяны молчат...»

      Наш возница сивоусый, лет шестидесяти, Опанас, недавний конюх колхоза «Красная степь» (почему «красная»?) поведал, что это тот самый тарантас, про который в годы гражданской войны сложили песню:

      «... Ах, шарабан мой, американка,

      А я девчонка, да шарлатанка...», -

      а во время оперировавших здесь махновцев выполнял функции пулеметной тачанки, в подтверждение чего кнутовищем показал на нашем сидении четыре круглых дырки для болтов, когда-то держащих катки «Максима». На передке, давно стертом, когда-то было краской написано: «не уйдешь», а на задке надпись гласила - «Не догонишь». Это историческое сооружение, долженствовавшее пребывать в каком-нибудь музее нашего времени, воскресило многое из прошлых лет и послужило причиной многих вопросов Опанасу, который, умудренный годами «ловчиться и приспосабливаться», ухмыляясь в ус, односложно отвечал: «Всего бывало». Видно, в карусельные годы «революционных лет» у Опанаса действительно, «всего бывало». На правой руке не хватало двух пальцев, отсутствовало правое ухо, по виску к шее шла глубокая борода.

      Обернувшись, он показал несколько пулеметных дыр в бортах повозки и добавил: «Це красные».

      — А це билые, — указывая пальцем под сиденье, где отсутствовал один угольник, поддерживающий сиденье. Несколько помолчав, обернувшись к нам и хитро улыбаясь, сказал:

      — Махновцы им пользовались, як красных и билых билы, а воны нас теж... — и, задумавшись, как бы про себя добавил:

      — Эх, житья була, всего бувало...

      — Ну, даешь! — вдруг крикнул он на лошадей и со свистом взмахнул кнутом.

      Я понял — старик воскресил из прошлого победный клич, что гулял тогда по всем просторам взбаламученной России. Мы снова катились уже по степи, еще более живописной, еще более усеянной яркими пятнами красных маков.

      Подумал, не здесь ли Глиер вымучивал свои бесшабашные звуки к опере «Красный мак».

      Перепела затихли, какая-то стайка птиц кубарем скатилась с высоты к подножью кургана, из-за которого метнулась темная тень степного орла.

      — Бачьте, орел, — кивнул на хищника Опанас, — а тоди був орленок, така писня була, — и замолчал.

      Я внимательно стал рассматривать нашего возницу, его крепкий загорелый затылок, широкую спину, мне видны его жилистые руки с остатком заскорузлых пальцев, и вдруг я спросил его:

      — А ты, дядя, чего ж не отступил на восток?

      Не оборачиваясь к нам, ответил:

      — А хай им грец, нехай соби втикають, без них, мабуть, липше буде.

      — А ты, — спрашиваю, — в революцию, верно, в Красной армии служил?

      Опанас как-то крякнул, пошевелил вожжами, сидя полу боком, сказал:

      — Спочатку був у красных, як с германской пришел, набачився богато, не добре робилы, так я до билых перемахнувся, до казаков. Може слыхали, корпус генерала Мамантова был. Донской. Всяко бувало.

      Лошади побежали с горки, «шарабан» наш запылил среди кустарников, начались перелески, за одним из них был виден дотла сгоревший хутор, у дороги, уткнувшись дулом пушки в канаву, боком стоял танк с красной звездой, с перебитой гусеницей. Опанас, указывая кнутовищем на хутор, поведал: — У девятнадцатом роке тут мени буденовец, как в атаке столкнулись, ось што мени зробыв, — показывая на шрам у шеи, — тильки вин малость промахнувся, а я и доси то мисто знаю, кажинный раз, як минаю, так про себе и помяную душу раба Божьего, яку я до неба пустыв.

      — Ого, да ты бывалый, Опанас!

      Опанас ухмыльнулся.

      — Всяко бувало, — говорит. — Как бы не соромно, так я б штаны сняв, та показав бы, як мене билые шомполами отработали, доси боком сидю.

      — Погоди, дядя, как же так, ты же у билых был?

      — А я потим до махновцив втик. Дуже строго у билых було: то не можно, це не можно, а у махновцев все було можно, — гуляй соби и годи. Така хвиля була, молод був, другий раз горилки напьешся, так сам соби атаман... Ну, а потим, як билые из Крыма вышли, так под Каховкой нас злапали, а мене спизнали.

      Полковник, який у казаков був, коли я до них пристав, спизнав мене, як по строю полоненых проходив. Як побачив мене, тай каже: «Да цеж Опанас. Ты, каже, собачий сын, у красных був, до нас пристав, а зараз до махновцев подався. ото ж я тоби, злыдень, покажу, як щастя шукать». Ну и показали, доси памятую. А чоловик добрый був, другий бы в расход пустив.

      Старик, помолчав, добавил:

      — Коли б знав, що потим буде... Це вин правильно тоди сказав мени. Щастя шукав, ото ж найшов це щастя...

      Старик, видно, растрогался.

      — Ну, давай, давай! — закричал он на лошадей; лошадки побежали быстрее, вдали за перелеском показались строения города.







      Павло Дмитренко «Пид Вэлыкдэнь на чужини»

      ...У цей празнык свитлый згадаймо про свий стэп, и нывы, и станыци наши pидни, тэпэр покынути, в нэволи..

      Згадаймо тут про Дон сидый та про Черкаськ-столыцю, молыть Бога будэмо мы тут, щоб повэрнув Вин нас в свои станыци..

      Пид цей Вэлыкый Дэнь згадаймо тут, на чужини, мы про Кубань широку жовтоводу, та про сады кoзaчи, про стэпы й млыны, про церквы в станыцях били... И про собор козачий Вийськовый нэ забудьмо в столыци наший на Кубани.. Там и штаб козачий був колысь... Був отаман и парады... На Вэлыкдэнь у церквах дзвонылы дзвоны днив по тры... Згадаймо й гaзыpи свои, кинжалы та шашкы дидив... И тых дивчат згадаймо, сэстэр мылых наших, що цвилы колысь, як мак, по стэпах бэзкрайних...

      Нэ забудьмо и про Терек, що довбае скэли й горы — хоче вырваться на волю — вин козачу мае вдачу... Живый Терек и швыдкый — як и справжний вин козак-юнак... Дай же, Боже, йому волю, а козакам всим пошлы Ты долю.

      Дай же долю, пошлы волю... Вам козаченькам додому вкажи справный шлях-дорогу...







      Мишаткин Н. «Выморозки»

      Знаете, что это такое?

      Какой либо ваш знакомый станичник приглашает своих приятелей, в том числе и вас, выпить «выморозок». Такое событие происходит, конечно, зимой. Входите в курень и по казачьему обычаю здороваетесь:

      — Здорово дневали?

      — Слава Богу! — отвечают вам и приглашают садиться.

      В доме уже целая компания дружков. Нескончаемым потоком идут рассказы, воспоминания, веселые шутки, «ядерные» остроты, за которыми следуют взрывы смеха.

      Хозяин толкает соседа:

      — Ну-ка, Федотыч, готово?

      Оба выходят из куреня. Через пять минут возвращаются с кувшином вина. Его разливают по стаканам или чашкам, и каждый, набрав глоток в рот, смакует, а потом кто-нибудь скажет:

      — Да, винцо ишо слабовато. Подождем немного,— и переходит на какое-нибудь воспоминание из времен гражданской войны.

      Через полчаса хозяин приносит еще кувшин вина, и все пьют и опять кто-то медленно изречет:

      — Ишо слабовато.

      В чем же дело? Во дворе, на крепком морозе стоит ведро с вином. Сверху образуется корочка льда. Хозяин приходит, снимает лед, наливает в кувшин вино и уходит. В то время, когда в курене пьют и разговаривают, в ведре образуется новая пластинка льда, его выбрасывают и дают заморозиться еще раз.

      Лед образуется из воды, которая находится в вине, с каждым разом воды остается все меньше. Вино превращается в густой и крепкий напиток. Последний кувшин с остатками вымороженного вина напоминает скорее крепкий коньяк, чем слабенькое виноградное вино. После пробы «выморозок» все с трудом возвращаются домой на слабых и расползающихся ногах.








      И. Лаштабега «Чорна вивця о. Дьякона»

      На бэзкрайних родючих стэпах Чорномории, утопаюча в зэлэни садив, в Ейському виддиля знаходыться станыця Новоминська з насэлэнням з нащадкив з колышнього Запорожжя и з вэлыкым ривным юртом.

      Козакы цього краю хлиборобы и скотарством займаються в мэжах, яки им вымирюе нэобхиднисть господарного розподилэння та выужиття зэмли.

      Батько козака Васыля Гнатовича, що нам росповидав цю справжню подию, був дуже заможный и мав, хоч и нэ вэлыку, а всэж свою отару овэць, яка вид ранньой вэсны до найпизнишой осэны паслась на юртовий толоци.

      Отак, однией вэсны — розказував Васыль Гнатович — прыпало мэни зи старшим братом пасты отару и справляты йи. На цей рик отара була побильшена вивцямы станышныкив, що малы мэньше овэць, и за пэвный прыплаток прыедналысь до нашой отары.

      Прыйшов також и станышный диякон з тиею самою спробою. Мав дэсяток овэць и, сторгувавшись з моим батьком, прыеднав свои вивци до наших. Одного травньового холодного, алэ ясного, ранку мы з вивцямы и пивтора дэсяткы вивчакив-собак, вырушилы из двора из гырлыгамы та котомкамы. Собакы, вэсэло ласкаючись до нас, забигалы з усих сторин нам напэрэд, а вивци прямувалы за старшим моим братом, якый ишов попэрэду за гарбою. Выйшлы шляхом на толоку, що тэпэр тилько зэлэнилась нижною зэлэнькою травычкою. Вивци розсыпалысь по толоци, а я з братом пидвэзлы гарбу пид бугорок и влаштувалы з повсты биля гарбы палатку. Крыныця знаходылась вид нас вэрсты пивторы, алэ з кургану було далэко широко выдно.

      В пэрши холодни дни наш батько прыйиздыв частише и прывозыв нам йижу, алэ колы сонэчко загрило бильше и толока, мов широкэ зэлэнэ морэ, пэрэплэлась пахучим стэповым горошком та билым ковылэм и вийшла в повну красу чорноморського стэпу, то й батько, працюючи в полэ, про нас забув. Алэ о. Диакон затэ почав частиш до нас навидуватысь.

      Вин мав доброго гнидого выноходця та линэйку, и, я тилько видслужив ранком богослужбу, запрягав свого выноходця, и з кургану здалэка було выдно, як поспишае вин до нас у гости.

      Товстый и благобутный, вин вэсэло посвыстував и, пидйихавши, уже крычав: «Так що, хлопци, зробымо суп з бараныны!»

      Выпрягав и трыножив выноходця, потим з видром пускався по чисту, холодну воду до крыныци. Прынисши воду, йшов збыраты дэ-що для топлыва, и за короткый час у видри варылася юшка з бараныны. Диакон тилько облызувався та губамы цмокав, дывлючись на сытэ варыво з картоплэю, що пахнуло, мов найлипша лакомына на свити, дражнучи шлунок до йижи.

      Добрэ найившись, вин пэрэкыдався на повсть у трави и спокийно спав до пивдня.

      Колы ж вэчерило й отара зганялась на нич, то й наш гисть збырався додому, до матушкы, жалкуючи, що матушка боиться у ночи сама и що був бы найохочиший залышитыся з намы черэз нич.

      Час йшов, з усих сторин було чуты, як баклуши косылок выбывають до такту, а наш диакон йиздыть справно щодня на бараныну. От, мий старший брат одного дня мэни й говорыть: «Слухай, Васылю, батюшка своих овэць однаково нэ розпизнае, зариж йому оту сыту чорну його вивцю, хай раз за лито наисться своей вивци!»

      И в той крытычный дэнь, як завжды, заторохтилы рэсоркы о. Диакона, и з балкы показався выноходэць.

      За хвылю о. Диакон упорався з конэм, побиг по воду, прынис на затоплэння, и крычить на мэнэ: «Усэ готово, хлопче, йды швыдче, бо я сьогодня дуже голодный!»

      Пишлы выбыраты вивцю, от я йому й показую на його чорну вивцю та й пытаю: «Так що, оцю сыту?» Та збоку й дывлюсь на батюшку, чи нэ пизнае свою вивцю и зараз же нэ пэрэтягнэ мэнэ ломакою. Алэ вин нэ пизнав и, потыраючи рукы, зацьмокав: «Оцю сыту риж, суп будэ з нэи на радисть!»

      Ухопывши за ногу вивцю, я пэрэкынув йи на спыну и пидризав й горло. За коротку хвылю вивця варылась у видри, а батюшка, нэ можучи диждатысь, прытоптувався биля вогню.

      Зварылы, найилысь, батюшка выспався и збыраеться додому. То я йому на дрогы кладу мясо з вивци, а вин и пытае: «А це що ж?» «Та матушка також, мабудь, радо зьилы б бараныны свижой» — видповидаю.

      Батюшка зрадыв: «Це добрэ, сынку, вона любыть бараныну, ты всэ ж такы добрый хлопэць, хоч у школи й балуваный!»

      За хвылю прыношу шкиру и кладу на линейку.

      «А це навищо, що я з нэю робытыму?» — пытае батюшка.

      «Та як же, батюшка,» — кажу, — «колы ваша вивця, то й шкира ваша!»

      Батюшка як пидскочить та до мэнэ: «Ты що, сукын сын, Биг тэбэ покарай, нэвже ж ты мою вивцю заризав?» — крычить.

      Я вид нього тикаты, а вин за мною. Бачить, що мэнэ нэ доженэ, то зачав на мэнэ крычаты: «Пидожды, сынку, я тэбэ нэ бытыму, а тилько щось скажу!» Я нэдовирлыво, обэрэжно пидхожу до нього.

      «Так колы вже такэ нэщастя скоилося, то за тры дни прыйды до мэнэ и прынэсы шкиру, а я матушци скажу, що вивця хворие и мабудь здохнэ!» Сив на линейку и заторохтив.

      За тры дни я обэрэжно пидхожу зи шкирою до плота диакона. Батюшка, побачивши мэнэ зи шкирою, звэрнувся до матушкы й каже: «От бачиш наша чорна вивця здохла, як тоби казав, що хворие! Повись шкуру в сараи, Васылю.»

      Я понис шкиру в сарай, оглядаючись, чи нэ роздумав батюшка й чи нэ прыйдэ в сарай мэнэ выпороты. Швыдэнько повисыв и знык, зачувши, як матушка нарикае, що йи найулюблэниша вивця здохла.

      Вид того часу вже батюшка нэ йиздыв до нас у гости.

      Алэ можетэ соби уявыты, як я видчував цю чорну вивцю на соби у школи!







      С. Макеев «На следствии»

      В имении великого князя Михаила Николаевича браконьеры убили егеря.

      Атаман Майкопского отдела, в районе которого находилось княжеское имение, командировал полковника Зинченко и хорунжего Никитина со взводом казаков для производства следствия.

      Проехав ряд горных станиц и аулов, полковник со своим конвоем добрался до места назначения. В охотничьем замке из августейших особ в то время никого не было, а потому держаться можно было сравнительно вольно и свободно.

      Полковник и хорунжий зашли к управляющему закусить с дороги, а казаки завели на конюшню лошадей, расседлали, положили сена и рассыпались по имению любоваться дворцовыми постройками, красивыми аллеями и светлым, как зеркало, озером.

      День был божественный...

      Солнце игриво ласкало зеркальную гладь, по которой медленно плавали белоснежные лебеди со своими многочисленными потомствами, гуси, утки и другие водяные птицы разных величий и пород...

      Вода в озере настолько была чиста, что, несмотря на глубину, отчетливо виднелось дно, с его водяными зарослями и мелкими камешками, ползучие растения и стаи рыб.

      Внимание казаков привлекли какие-то металлические сетки с прыгающими в них рыбами: золотистыми, красными, большими и малыми, с рыбами, которых никто из них никогда не видел в мутных станичных реках.

      — Вот из такой рыбки сварить бы ушицы, так, наверное, язык проглотишь! — промолвил один из казаков.

      — Не про твою честь приготовлена эта рыба, — насмешливо заметил усатый приказный.

      — А ось, хлопцы, бачьте, це рыбына, так рыбына, на весь взвод хватыть! — авторитетно заявил молодой казачок с приплюснутым, как у калмыков, носом...

      Он приподнял привязанный к колышку проволочный мешок, в котором томилась как узник в заточении, довольно крупных размеров, золотисто-красная рыба и задорно показал приятелю.

      - Ты, Иван, оставь, — вмешался приказный, — а то так попадет от полковника, что и жинку свою больше не побачишь.

      — Що-ж и пошутить нельзя?..

      Следствие шло своим чередом. За рюмкой домашней настойки, управляющий доложил, как, по его мнению, произошло убийство егеря, а полковник подробно записал в протокол, потом сходили на место преступления, осмотрели местность и к вечеру собрались в обратный путь. Вскрытие тела и дальнейшая судебная процедура лежит на обязанности судебного следователя и отдельского врача.

      Взвод поседлал лошадей, завел старинную казачью песню:

      По дорожке пыль клубится,

      Слышны выстрелы порой!..

      И следом за полковником стал спускаться с горы.

      Но не отъехали от имения и трех верст, как конный егерь догнал отряд и, приложив руку к головному убору, о чем-то доложил.

      — Хорунжий Никитин, — выслушав егеря, крикнул последний, — спешьте казаков, вытряхните сумы и подушки и посмотрите хорошенько.

      — А что прикажете искать, господин полковник? — спросил молодой офицер.

      — Рыбу! Заморскую рыбу!.. Из сети стащили, чертовы дети! Сейчас же отобрать!

      По команде хорунжего казаки, как один человек, соскочили на землю, сняли сумы и подушки и выложили все содержимое на показ офицеру. Полковник стоял в стороне и сердито щипал свой длинный запорожский ус, а хорунжий тщательно осматривал казачьи вещи.

      Но, увы, рыба как в воду канула.

      Обыск кончился. Егерь, ни на шаг не отходивший от офицера, удивленно сказал:

      — Странно! А, тем не менее, сетка пустая. Мы так и думали, что казаки пошутили. Экземпляр привезен из-за границы и очень дорого стоит.

      — Да, неприятно. Быть может она сама вышла на свободу и гуляет теперь по озеру? — высказал свое мнение хорунжий.

      Егерь вернулся назад, а казаки поехали своей дорогой.

      То с набега удалого

      Едут сунженцы домой!

      — понеслось вслед егерю.

      Уже вечером, когда приехали в станицу Царскую, полковник решил сделать ночевку, а потому, подъехав к общественной квартире, отдал надлежащие распоряжения.

      — Ваше высокоблагородие, а что вам кушать приготовить? — спросил взводный урядник.

      — Купишь курицу и... ну... там... от горловой болезни чего-нибудь.

      В общественной квартире офицеры развалились на диванах и, попыхивая душистыми папиросами, обсуждали случай с пропажей рыбы.

      — Куда она могла деться? Просто сами не закрыли, как следует, дверку, она и вышла на свободу. У казаков нет. Я тщательно осматривал все вещи.

      — Так-то оно так, — перебил полковник, — а атаману отдела все же придется доложить... Неприятно, черт возьми. Еще чего доброго донесут великому князю, так он сам пропишет рецепт. Научит, как нужно ездить на следствие.

      Часа через два появилась на столе водка, со всевозможными казачьими закусками, холодный квас и пышный кубанский хлеб.

      — Прикажете и горячее подавать, ваше высокоблагородие? — спросил полковника молодцеватый урядник.

      — Конечно! — ответил полковник, похлопывая от удовольствия руками и, ласково поглядывая на светящееся в бутылке «горловое лекарство».

      Дверь отворилась, и в комнату торжественно внесли громадное блюдо с горячим кушаньем.

      — Это что такое?! — вне себя от удивления воскликнул полковник, увидевший на блюде не курицу, а большую красно-золотистую рыбу, украшенную картофелем и томатом.

      — Це рыбына, — невозмутимо ответил урядник.

      — Якась така рыбына, бисова душа?

      — Дуже смачна, як порося.

      — Да я тебя спрашиваю, откуда эта рыба?

      — Та що у княжескому садочку пропала.

      — А где-ж ты ее нашел, галушку тебе в рот?

      — Та у ваших сумах, ваше высокоблагородие...

      Полковник задергал седой ус и сел за стол. О том, что было дальше говорить не стоит.







      Яков Кирпиляк (Я. М. К) «Пережитое»

      Жаркий июльский день кончился. Завтра завод не работает. Закрыт по случаю праздника. Парижское предместье приняло снова спокойный и монотонный вид. Солнце село. Вечерняя прохлада наполнила опустевшие узенькие улочки. Ясный диск ночной красавицы выплыл из-за ближайшей католической церкви и точно замер на беззвездном, безоблачном небе.

      На террасе одного из маленьких дешевых кафе сидело несколько казаков за стаканом жиденького французского пива. Кое-кто курил. Разговор как-то не клеился. Все были погружены в одну и ту же думу и, казалось, как будто у всех в голове одна и та же мучительная мысль о своих родных станицах, о тех, кто там остался...

      — Да-а... — медленно протянул один из них. — Как бы хотелось вот бы сейчас в этот лунный вечер заглянуть в станицу. Ведь светит и там эта луна, — задумчиво глядя вверх, продолжал он. — Точно вот сейчас вижу, как серебрится Кубань. Там, внизу, чернеют сады с поднимающимися к небу тополями, а за Кубанью мерцают огоньки аула. Теперь там цветут акации... Как я любил эти лунные вечера и ночи! Что может быть прекраснее нашей южной ночи! Неужели все это в прошлом, неужели не вернется?

      — Да ну тебя, Семен. Довольно, прямо тоску нагоняешь, а говоришь так, что ей-ей сам точно там, а не здесь. Ты о чем-нибудь другом рассказал бы, — тихо прервал его, взмолившись, его станичник, пожилой, но дебелый старик... Действительно, акация цветет!

      Вероятно, вырубили, да на дрова пожгли, проклятые лапотники, — не выдержал, злобно сплюнув, бросил он недокуренную крученку. — Как саранча, поналетели в станицы. Хуже татарской орды. Кто-то, помню, писал оттуда: яблони, груши, черешни со злостью рубили, уничтожая казацкое добро. Заборы поломали на свои «избы». Скотины бессловесной не щадили «братья во Христе». Кинжалы казачьи пробовали на ней. Вспомнишь, прямо сердце рвется на части, а ты говоришь: «Тамошний свет луны на куполах станичного храма»...

      Храм в амбар превратили... пшеницу там теперь ссыпают, а где и клубы да танцульки или биографы поустроили. «Богоносцы»... — Эх, и я заговорился... Давно хотел спросить. Ты, Семен, кажется, у Бардижа вначале восстания был, когда у нас в станице Лисевицкий с отрядом на станции стоял. Как тебя там «товарищи» залапали?

      — Залапать то не залапали, а сам я к ним приехал. Да это старое дело, долго рассказывать...

      Хозяйка снова принесла наполненные кружки с пивом.

      — А все-таки странно и непонятно, вмешивается в разговор молодой казак кужорец, — почему Бардиж и полк. Кузнецов (да и Бабий, кажется, там был) отделились от Покровского и ушли в горы? Ведь, не уйди, остался бы он жив с сыновьями. Эх, вот кого бы Войсковым Атаманом надо было бы выбрать! Этот бы по-другому разговаривал с Деникиным и его сворой, а то и «на дверь бы показал. Покровскому тоже не поздоровилось бы. А то, подумаешь, Кубанского Наполеона начал из себя корчить! Всех бы их в вагон запломбировать, да к красным и отправить, — не сидели бы мы здесь теперь...

      — Ну, ты нам не мешай... После драки кулаками не машут. Кто его знал... Судьба...

      Снова воцарилось молчание.

      — Вы говорите за Бардижа. К нему я попал в последних числах января 1918 года. Хотя, чтобы яснее было, начну с самого начала. После того, как мы (последними!) покинули позиции на Кавказском фронте, наш батальон походным порядком пришел в Саракамыш, где остальные батальоны уже грузились. Не хватало составов, да и бывшие там приходилось брать чуть ли не с бою у превратившихся в дезорганизованное стадо русской солдатни. Митинги, комитеты, разнузданная солдатская шпана косо посматривала на не потерявших дисциплины пластунов, на знамя, на батальонный оркестр, хотя и с позеленевшими от непогоды трубами.

      Холодище ужасный. Тысячи костров из старых и новых железнодорожных шпал, сотни людей вокруг — картина незабываемая... Всяких митинговых ораторов казаки, попросту, гнали. Официальных слушали, да посмеивались.

      Благодаря этому, батальон погрузился в порядке, хотя и пришлось бросить обоз. Пулеметная команда расположилась так, чтобы во всякую минуту могла действовать, если потребуется. Носились слухи, что в Муганской степи кто-то нападет на поезда, а обстреливают чуть ли не каждый проходящий...

      — «Вы бы, товарищи казаки, погоны со своих офицеров поснимали. Мы-то своих совсем разогнали», — горланило у вагонов «христолюбивое воинство».

      — «Смотрите, как бы мы вам самим головы не поснимали», —- отвечали пластуны, сидя уже в вагонах трогающегося поезда.

      — «Ач, бисови души, — кричал приказный Федько, — за цю лычку скилькы я служив, а воны тэпэр — «познимать!»...

      * * *

      На наше счастье ничего во время пути не случилось. Баку, Терек и вот она, наша матушка Кубань, многоводная и раздольная. Приехали — «Твои верные сыны»...

      Согласно распоряжения из штаба Войска, наш батальон должен иметь стоянкой те станицы, из казаков которых он сформирован. Приказано двигаться в Ейский отдел, прямо домой. Из офицеров линейцев нас было, кажется, двое, благодаря чему мне удалось получить кратковременный отпуск. Славный командир сотни есаул Е., батальонный адъютант подъесаул М. и командир батальона были непреклонны, но все-таки отпустили. А тут, кстати сказать, под самое Рождество было. Так хотелось провести праздник дома...

      Встал я на Кавказской. Не задерживаясь, пересел на поезд, идущий на Екатеринодар. Вот она, родная станица!.. Дома — настоящий переполох. Не жданно, не гадано... После позиционной жизни, дом показался настоящим раем. Семья, дядьки, тетки, вся родня перебывала...

      Дома пришлось побыть недолго. Отпуск подходил к концу. В станице было неспокойно. Лицо атамана в правлении было озабочено. «Городовики» подняли голову. Казаки безмолвствовали. Новый Год встретил в Екатеринодаре. Хмуро выглядел город. Что то и в нем творилось непонятное. Не чувствовалось того настроения, которым он дышал раньше. Глухо гудел соборный колокол...

      * * *

      Задерживаться было нельзя, надо было ехать. На другой день был в станице С-вской, где стояла сотня.

      Вот она, очаровательная красавица Черномория... Богатейшие станицы. Тихий, степенный казачий народ —. колыбель Кубанского казачества — потомки славных запорожцев.

      Тишина, спокойствие меня поразили. Как будто ничего и не было.

      Благословенный край. Казаки разошлись по станицам, предусмотрительно разобрав винтовки и патроны. Службы никакой. Нарядов никаких. Отдых, так отдых...

      * * *

      Богатый дом казака Полубня, в котором разместились мы, вечерами блестел огнями. Накрытый стол. Курянина, гусятина, индейка. Холодный поросенок с хреном. А рыба — из плавни. Судаки, сазаны, караси в сметане. Водка из Ейска с белой головкой, вино церковное для дам... А какое милое общество собиралось по вечерам! Сам о. дьякон ближайшей церкви бывал чуть ли не ежедневным гостем. По-казачьи мы не гнушались и рядового пластуна. Бывал у нас в гостях и станичный атаман, и писарь, и пластуны соседних станиц... В таких случаях звенели окна, когда человек 8 музыкантов из оставшегося батальонного оркестра гремели польку-бабочку...

      — Да, было хорошее, доброе время, — отхлебнув из кружки пива, — продолжал рассказчик. — Сам командир сотни, под звуки оркестра носился в паре с полногрудой учительницей. За ним, грузно притаптывая и выделывая замысловатые фортели, прапорщик Чудный. Я тоже не отставал, поближе прижимая к себе свою знакомую из Ейска, правда, с осторожностью, как бы ни наступить на длинную рясу о. дьякона, танцующего без дамы, вероятно, из боязни дьяконицы...

      * * *

      Незаметно приближался конец января. И вот по какому-то случаю — не помню, не то именины, не то что-то другое, мы снова закатили вечеринку. Атаман с атаманшей, знакомые из представителей станичной интеллигенции, батальонный адъютант приехал, еще кое-кто из офицеров. Ну, словом, общество собралось солидное. Готовились дня два — варили, жарили, очередная командировка в Ейск за водкой, кстати, последняя. (Водочный склад перевели в ст. Уманскую). Никогда не веселились так, как в этот вечер. Полы гудели от гопака. О. дьякон едва выдерживал, — вот, вот подберет рясу, да и пустится в присядку. Вероятно, супруга крепко держала за рясу, да и атаман искоса поглядывал, тоже, видно, страдал, что из-за грузной фигуры, напоминающей Тараса Бульбу, не мог показать товар лицом...

      В самый разгар веселья прибыл конный казак из штаба батальона с срочным пакетом командиру сотни...

      — «С получением сего, — говорилось в бумаге, — немедленно отправить находящихся в сотне г.г. офицеров в распоряжение Начальника Войскового штаба в г. Екатеринодар. В виду того, что движение по железной дороге не безопасно, вручить им прилагаемые при сем удостоверения».

      «Температура настроения» сразу понизилась.

      Сам адъютант разводил руками: «Почему не собрать батальон? Почему только офицеров? Почему не безопасно? Удивительно! Только позавчера из штаба батальона — ничего особенного не было слышно». Был только слух, что в Екатеринодаре неспокойно. Говорили, что был какой-то бой под Новороссийском.

      Вот так новость! Гости были в недоумении, глядя на наше замешательство... Чтобы сгладить впечатление, командир сотни сказал присутствующим, что особенного ничего нет: — служба есть служба, а посему «вечер» следует превратить в «проводы». Я и Чудный оказались героями...

      Музыка заиграла марш. Дамское общество всплакнуло. Проводы так проводы до самого утра!..

      Сборы были недолгие. Оставив более ценное обмундирование и оружие, оделся попроще. Споров погоны с двумя звездочками, Маруся — хозяйская племянница — пришила мне другие: нестроевого старшего разряда. Во время пути я должен быть фельдшером, едущим в Екатеринодар за медикаментами для нужд батальона. Ехать решили с Чудным не вместе, а в разное время.

      Расцеловались с командиром сотни, попрощались с милыми хозяевами и, поручив им на хранение вещи, выехали поездом из С-вской. На станции Староминской еле втиснулся в поезд, идущий «только до Тимошевки».

      — В Катэрындар, кажуть, никого нэ пускають, — сказала мне рядом сидящая казачка. — Там робыться такэ, що Бог його й знае. Кажуть, яюсь кадэты то отступають, то наступають, та с пушок стриляють, як на войни...

      На следующей станции моя собеседница с оханьями и причитаниями, с десятками узлов и узликов, сошла с поезда.

      * * *

      До Тимошевки добрался без всяких приключений, но только поезд подошел к станции и еще не успел остановиться, как вдруг слышу крик: «Из вагонов не выходить, оставаться на местах!».

      Мимо окна мелькнули штыки. Продолжаю сидеть, начал испытывать некоторое беспокойство. Слышу, как кто то у входа в вагон приказывает: «Документы, да поживей!»

      — Та яки там вам докумэнты? Иду в Катэрынодар, жинка на операции лэжить. Ось удостовирэние, станышный отаман пидпысав...

      Не утерпел, выглянул в проход вагона. Через толпу баб, сбившихся у выхода, протискивается молодой прапорщик, в новеньких блестящих погонах.

      — Ну, думаю, совсем хорошо, — и продолжаю сидеть. Подходит и довольно развязно обращается:

      — Ваши бумаги! Да потрудитесь, урядник, встать, когда с вами разговаривает старший...

      — Фу, ты напасть! Я и забыл, что урядничьи погоны у меня из-под бурки выглядывают...

      — Дисциплину забыли! Чему вас в учебной команде учили?

      — Да и в военном училище тоже, — ответил, улыбаясь я, и тут — о, ужас! — чуть не расхохотался.

      Передо мной стоял прапорщик не мужского пола, а... женского. Талия и грудь явно выдавали происхождение. Глядя на меня, «прапорщик» тоже смутилась...

      — С кем имею честь? — учтиво обратился я.

      — Прапорщик Василевская.

      — Очень приятно, хорунжий Надежин, переодетый нестроевым старшего разряда.

      — Ну, слушайте, г. хорунжий, что же это вы? — заговорила «он» совсем другим тоном, но с достоинством.

      — Да что же, по дороге думал на красных напорюсь, вот и переоделся. Еду в Екатеринодар, в штаб Войска.

      — В Екатеринодар поезд будет только завтра. А чего бы вам не остаться с нами в отряде Бардижа? Впрочем, как хотите, — продолжала она. — Советую вам, когда приедете в Екатеринодар, там не здорово разгуливать. Если задержитесь, без разговоров схватят, винтовку в руки и сейчас же на фронт или на Тихорецкое направление, или на Кавказское. Там капитан Покровский с нами не церемонится. Облавы чуть ли не каждый день. Забирают всех, способных носить оружие, и под конвоем в вагоны и прямо на фронт.

      — Но почему Покровский? Какое отношение он имеет к Войску? А Войсковой атаман? А Рада? А старшие из войсковой старшины?

      — Не знаю, назначили его.

      Вылез с нею из вагона; на перроне у поезда, среди сошедших пассажиров, стояло человек около двадцати дедов и реалистов, вооруженных допотопными берданками. Большое деревянное строение (станционное здание достраивалось) было наполнено до отказа.

      От пара и табачного дыма трудно было рассмотреть человеческие лица. Буфет не радовал глаз. Стойка была пуста. Буфетчик, не то армянин, не то перс или грек, сиротливо стоя за прилавком, нетерпеливо повторял:

      «нычыво ны ымеем. Что дэлать будым?».

      Не отстающий от меня «прапорщик», видя мое смущение, сразу догадался, в чем дело.

      — Идите в вагон, там вы устроитесь на ночь. Там есть консервы, чай.

      — Нечего сказать, — подумал я, — приятное соседство.

      — Там у полк. Крыжановского найдется рюмка водки... Живем по-позиционному.

      — В стороне от станции на запасном пути стояли пассажирские вагоны и несколько товарных. К ним мы и направились. У одного из них ходил часовой из писарей управления Екатеринодарского отдела. Оказался знакомым. Поздоровались.

      — Ну, как в отделе?

      — Сам Русанов с учениками остался, а старые писаря, вот видите, почти все на позиции.

      * * *

      Полк. Крыжановский, пожилой солидный мужчина, встретил приветливо. Добродушно рассмеялся, глядя на меня.

      — Ну, это, брат, ничего. Керенский, вон, в юбку переодевался, коли было нужно, — сказал он, искоса поглядывая на стоявшего сзади меня «прапорщика».

      «Прапорщик» кашлянул. Ему, как видно, не по вкусу было замечание «старого волка».

      — Ну, подождите немного, я приведу в порядок бумаги, а потом будем ужинать, чем Бог послал. Небось, за дорогу проголодались. А спать устроитесь здесь. Места много, да и тепло... У нас здесь только одна застава человек 30-40, а отряд разделился надвое. Часть находится верстах в восьми отсюда на хуторах, а часть в направлении Приморско-Ахтарской. Там же и платформа, вооруженная пушкой и пулеметами. С пополнением одна беда. Деды — видели их на станции? — только вечер, так в станицу. То жена больна, то скотину не на кого оставить. Одна только молодежь — гимназисты, реалисты, кадеты, писаря, да офицеры. На нашем Черноморском «фронте» еще ничего, спокойно, а вот там, на Кавказском и Тихорецком, там настоящие военные действия.

      — Что думают казаки фронтовики? Сидят по станицам. Ведь батальона 3-4, да хороший полк конницы, — навели бы такой порядок по станицам, что никто бы пикнуть не смел. А мужиков, как только где зашевелились, гнать к чертовой матери в свои Рязанские да Тамбовские губернии.

      В его голосе прозвучали жестокие нотки. «Прапорщик» дипломатически удалился.

      — Виноват атаман, виноват штаб Войска, виновата Рада. Зачем было распускать части после прихода с фронта? Кондрат Лукич сейчас там, в Раде, поднял голос: «Надо поднимать казаков»! Как поднимать? Как могут члены Рады ехать в станицы, когда дорога то закрыта? Надежда на Черноморию, а черноморцы тоже молчат. Капитана летчика уполномочили спасать положение. Жалко — погиб Галай...

      * * *

      На другой день я был в Екатеринодаре. Город точно вымер. В Войсковом штабе — точно пустыня. Дежурный офицер, после моего доклада, сухо отрезал:

      — И оставались бы прямо в отряде. Поезжайте обратно на Тимошевку. Для формы, вот вам предписание. Письмо полк. Крыжановского передам по назначению. Денег нет. Обращайтесь к атаману отдела...

      Мне стало ясно, что власть в Войске не имеет под собою почвы и не является хозяином положения.

      Вечер и ночь провел в знакомой семье у одного моего однокурсника по военному училищу. Там меня познакомили с положением, создавшимся в городе. Рабочие — поголовно большевики. На Покровку и Дубинку ходить небезопасно. Вокзалы, электрическая станция, войсковые учреждения охраняются партизанами. Железнодорожники поразбежались. Паровозов не хватает, прислуги тоже. На местах кочегаров — студенты-техники, инженеры. Недостаток продуктов, дороговизна. Сахар на вес золота. Настроение подавленное.

      А что, если наши не выдержат? А что, если большевики займут город?

      Город был полон самых разнообразных слухов. Газета «Вольная Кубань», попавшая мне в руки, пестрила длинными речами кубанских лидеров. Очень-то спорили линейцы с черноморцами...

      Когда я вернулся в Тимошовку, там царило подавленное настроение. Часть отряда, состоящего преимущественно из стариков, разошлась по соседним станицам.

      — Нэхай молоди воюють, воны прывыклы, знають це дило...

      Оставшиеся сгруппировались на станции. И вот тут я первый раз увидел К. Л. Бардижа. Он только что вернулся из города и как раз выступал перед отрядом с речью. Среднего роста, сутуловатый, со слегка рыжеватой бородой, стоя на платформе товарного вагона, чтобы было слышно, уставшим, немного хрипловатым голосом, он говорил. И помню ясно его слова:

      — Я верю, что казаки-фронтовики, поймут, образумятся и встанут, как один, на защиту своих родных станиц, на защиту своего уклада и порядка, на защиту своего родного Войска. Всякое промедление грозит неисчислимыми бедствиями для всего Кубанского казачества.

      Если наши ряды тают, знайте, что их покидают малодушные. К тем, которые остались, я обращаюсь и поднимаю голос. Мы не должны отчаиваться, теснее сомкнем наши ряды...

      Были уже первые числа февраля. Погода была на удивление не зимняя. Моросил изредка мелкий дождь, по утрам морозило. По-прежнему у нас было затишье. Весь центр тяжести был на Тихорецком направлении. Там шли жестокие бои. Наша задача была — прикрывать левый фланг, т. е. не дать большевикам захватить Черноморскую жел. дорогу вплоть до узловой станции Староминской.

      * * *

      В один прекрасный день стоим на станции Староминской, занимая выжидательное положение. Противника не было видно. У меня мелькнула мысль: не смотаться ли быстренько в станицу С-вскую. Верст 30-35. Захватить там из вещей немного белья, а, самое главное, хороший наган с достаточным количеством патронов и бинокль.

      Из соседней станицы вернулся Кондрат Лукич. Там было все спокойно. Опрашиваю у Вианора (сотник Бардиж, сын К. Л.), если ничего не предвидится. Спрашиваю у отца.

      Кондрат Лукич почесал подбородок:

      — Поезжайте да скоренько, на вашу ответственность. Бог его знает, что может случиться. Думаю, что останемся здесь до завтра. Кстати, узнайте, что там делается. Офицеров, если кого встретите, просите немедленно ехать в отряд.

      Знакомый казак быстро запряг тачанку. У него тоже было какое-то дело в С-вской. Говорит, что после полудня вернемся. Лошади, как львы. Таких можно видеть только на Черномории.

      Не теряя времени, пустились в путь. Заранее радуюсь, подъезжая к станице. Подъезжая к площади и имея в виду проехать незаметнее, остановился у бакалейной лавки спросить проходившую с ведрами бабу, как ближе проехать к Полубню? Вдруг, как на грех, из-за угла вывернулось три вооруженных солдата и с ними, по-видимому, двое мужиков. Подходят, смотрят, спрашивают — кто такие?

      Казак, видя, что я молчу, говорит, что он Староминской станицы, едет по делу, а меня по дороге взял подвезти.

      Положение создалось катастрофическое. Если бы увидел их издали, мог бы соскочить и шмыгнуть в любой двор. Казаки не выдали бы. А теперь бежать было поздно. Заметив устремленные на меня взгляды, я полез в карман за удостоверением и не успел еще открыть рот, чтобы сказать, что я фельдшер, как баба завопила благим матом:

      — Ой, Боже-ж мий, та цеж охвицер, що у Полубня на кватыри стояв. Я його бачила, як вин з вчитэлькою молодою гуляв... та з дяконом биля церквы балакав.

      Тут городовики зашипели:

      — А, бисова душа, арестовать его, арестовать! В правление его отвести! Слезай!

      — Идем, там разберемся! — крикнул один из солдат, снимая с плеча винтовку. Другие последовали его примеру.

      — Ой, Боже мий, Боже, за щож його арэстувалы, такого молодэнького? Та мабуть вин и мухи нэ обидыв, — поняв свою оплошность, заголосила баба.

      * * *

      Казака отпустили. Понурив голову и не глядя на меня, он тронул лошадей и скрылся за ближайшим углом.

      В правлении, куда меня привели, было десятка два присутствующих. Были среди них и казаки. Может быть, меня бы и отпустили, т. к. опроса никакого не было. Станичный комиссар (казак) был в отъезде. Посадили меня за решетку. Не знаю, о чем они там митинговали, но были слышны крики «отпустить!» Но меня, оказывается, и погубило проклятое удостоверение, изъятое у меня с ничего не значащими бумажками, лежащими в портфеле с десятками керенок, за которые уже ничего нельзя было купить.

      Перед вечером мне сообщили, что у них имеется бумага от Ейского ревкома; «всех офицеров арестовывать и под конвоем отправлять в г. Ейск на суд революционного трибунала».

      «Но, ведь, это верная смерть», — подумал я и почувствовал, как холодные мурашки поползли по всему телу. Зачем я поехал? И нужно же было! Неужели судьба погубит молодым? (Мне шел 21-й год)... Никогда я не чувствовал такого состояния беспомощности, сидя в четырех стенках, какое овладело мною в тот момент.

      * * *

      Уже стемнело, когда дверь стукнула, звякнул засов. В карцер вошло пять человек, вооруженных винтовками. Из них два солдата и трое городовиков с красными повязками на рукавах.

      В проходе один старый казак хотел мне что-то сказать, но рядом стоящий с ним молодой, дернул его за рукав. Он не проронил ни слова, но только на глазах у него я увидел две слезинки, которые он незаметно вытер рукавом полушубка. Выходя из правления, к нам присоединилась какая-то баба (с сумкой в руках, из которой выглядывало две бутылки, завязанные вместо пробок).

      По дороге у меня быстро мелькнула мысль рвануться в сторону и бежать... начнут стрелять, темно — не попадут... Но она так же быстро и потухла, когда сзади меня раздался голос солдата:

      — Не вздумай бежать! Одно движение и — пуля в спину. Мы тоже действительной службы и знаем, как водить арестованных...

      Я почувствовал прикосновение дула винтовки к моей спине. Станция была пуста. Несколько баб, да два, три полупьяных солдата, отставших от эшелона. За несколько часов до нашего прихода, через станцию прошел на Ейск переполненный пьяными солдатами поезд с красными флагами. Заметив, один из солдат, шатаясь, направился к нам:

      — Что, товарищи, кого это вы подцепили?

      — Да вот офицера сопровождаем в Ейск...

      Не успел еще ответить один из сопровождающих, как здоровенный кулак обрушился мне под левый глаз, едва не сваливший меня с ног. Ну тут все, сопровождавшие меня, запротестовали:

      — Ты, товарищ, сам суд не устраивай. Может человек совсем не повинный. Трибунал разберет в Ейске.

      — Трибунал? — горланил пьяный солдат. Их без суда надо стрелять, эту кадетскую сволочь. Чего возиться? Вывести за станцию, да и пустить в расход! Вон на Тихорецкой мы ни одного не пропустили, всех их, собак, в штаб Духонина отправили.

      Я почувствовал, как глаз начал заплывать. Из оцарапанной брови по лицу текла кровь. Рядом стоящая и с сожалением на меня глядевшая баба порылась в сумочке, вытащив оттуда не то платок, не то тряпку, намочила ее из одной бутылки и незаметно дала мне в руку. Прикладывая к брови, я почувствовал запах самогону.

      Шипя и свистя, пуская клубы белого пара, подошел поезд. Он был почти пустой. Сопровождающие меня толкнули меня в пустое открытое купе.

      «Ну, теперь пропал», — подумал я и незаметно перекрестился. Городовики ушли к бабе. Остались только два солдата, которые попросили кондуктора замкнуть выходные двери.

      Поезд тронулся. Сердце у меня как то особенно было жарко. Не бросая винтовок, солдаты поснимали шинели. В вагоне было жарко. Не бросая винтовок, солдаты поснимали шинели.

      — А ты чего? Раздевайся! Да полушубок у тебя, братишка, хороший. По приезде давай поменяемся. Ведь все равно он тебе будет не нужен, — обратился один из них ко мне.

      Разделся, остался в гимнастерке. Снял шапку. Уселся в углу, облокотившись на подоконник, погрузился в свои мысли. Передо мной встала, точно на экране, вся моя короткая жизнь: детство, ученические годы, училище, война, дом, станица, мать, сестренка, братишка... И — страшные образы завтрашнего дня, которые больная фантазия создавала... Убьют... прямо на станции... холодные дула винтовок.

      Мне стало не по себе, почувствовал тошноту. Рядом была уборная. Солдаты заметили, что мне плохо:

      — Иди да не затворяй дверь...

      Открытая уборная, легкое дуновение сквозняка освежило мою голову. Стою, наклонившись, над раковиной; вдруг пальцы моей руки попали в щелку чуть чуть приоткрытого окна, на которое я невольно оперся... И — о, чудо! — окно бесшумно опустилось вниз. Не помню... это был один момент, одно мгновенье. Как будто неведомая сила толкнула меня. Не отдавая себе отчета... секунда... нога на сидении, другая в окно... поворот и повис на руках. Оттолкнувшись, я полетел вниз. Меня бросило немного вперед...

      Кто ездил по Ейской дороге, вероятно, помнит подъем в гору, где все поезда замедляют ход и медленнее обычного ползут... Упал я на что-то мягкое, оказавшееся придорожной травой, полегшей с прошлого года от непогоды. Мимо меня громыхали колеса поезда.

      Вот они уже прошли. Мелькнул красный огонек на последнем вагоне. Хочу подняться, не могу собраться с силами. Пополз в сторону, поднялся на ноги. Хочу бежать, оказывается — топчусь на месте. Сделал над собой неимоверное усилие и рванулся так вперед, что мог поспорить с завзятыми бегунами. Вот тут во мне и заговорило чувство самосохранения и жажда жить... Остановившись передохнуть, услышал несколько винтовочных выстрелов. Далеко, еле видно, стоял поезд, блистая огоньками. До ушей доносились какие-то крики. Пошел. Огоньки медленно поползли, удаляясь в глубину ночи. Я был спасен... Из предосторожности я быстро пошел в направлении плавень и по дороге начал обдумывать и определять свое положение. Несмотря на то, что под гимнастеркой у меня была вязанная шерстяная фуфайка и я был без шапки, хотя ночь была и не холодная и холода я не чувствовал, — перспектива оставаться полураздетым не радовала. В станицу возвращаться было нельзя, наоборот, надо было скорее от нее удаляться.

      Сделав солидный круг, я направился к железной дороге, с расчетом пересечь ее и потом взять направление на линию Черноморской жел. дороги и, по возможности, обходить населенные места. Пробираться решил только ночью и степью. Взял направление и быстрыми шагами двинулся в путь. Временами, чтобы согреться, бежал. Кругом ночь, но не особенно темная.

      Где по пахоте, где по прошлогодней стерне, изредка по дороге... Попадались садки с летними куренями. На мое счастье окно одного из них было заткнуто чем-то черным. Пощупал. Старое ватное рваное одеяло, брошенное казаком во время пахоты. Оторвал от него кусок, замотал себе голову. Остальное накинул на себя. Стало тепло. Совсем воспрянул духом. Уже не шел, а почти бежал. Изредка останавливался, чтобы передохнуть. Во многих местах приходилось делать круги, обходить не то плавни, не то болота с водой и мелким камышом. Вокруг точно все было мертво. Иногда слышался где то далеко лай собак, не то с хуторов, не то со станицы какой.

      Усталости не чувствовал я всю ночь и лишь когда стало сереть, зарылся в скирду соломы и заснул, точно убитый.

      Проспал весь день. Как только стемнело, снова двинулся в том же направлении. И вот на вторую ночь перед самым рассветом я снова наткнулся на ровную линию воды с мелкой кугой... Повернул круто направо, решил обходить. Иду с час. Стало светать. Увидел телеграфные столбы. Оказывается, я шел параллельно железной дороге, которую от меня отделяла узенькая полоса низины, наполненной водой, высыхающей летом.

      Кое-как перебрался. Под ногами хрустит тонкий слой льда. Утренний морозец пощипывает за руки. Усталость и сон начали давать себя чувствовать. Перешел железную дорогу. Стало еще светлее. К моему состоянию прибавилось еще беспокойство. Вокруг, на сколько глаз видит, ни одной скирды соломы. Никакого укрытия, где бы можно было провести день. Прошел еще с версту. Недалеко виднелась железнодорожная будка. Идти туда не решился, было опасно. Рядом, в балочке, стояли конопли, связанные в снопы. Забрался в середину, думаю, как-нибудь прокоротаю день.

      Только что угрелся и начал дремать, вдруг слышу гул приближающегося со стороны будки поезда. Отодвинул осторожно сноп конопли. Выглянул. Глазам не поверил: наша платформа с пушкой уже поравнялась и покатилась, подталкиваемая сзади паровозом, в направлении, откуда я шел. Тут я поднялся так, что конопля посыпалась в разные стороны. Чуть ли не бегом направился к будке.

      Будочник оказался хорошим человеком. Его жена сразу дала мне горячего молока, немного погодя — горячего супу. Перевязала мой подбитый и совсем заплывший глаз.

      — Вы не беспокойтесь, ложитесь, они поехали на Албаши. Через час-два будут возвращаться, остановятся и возьмут вас, — говорит мне приветливо хозяин.

      Меня начало лихорадить, потом бросило в жар. Я точно заснул... Пришел в себя я уже в санитарном вагоне на Тимошевке. У моей койки стоял «прапорщик».

      — Ну, что же это вы, г. хорунжий, где это вы пропадали? Что с вами случилось? — улыбаясь и глядя на меня своими лучистыми глазами, спрашивал «он».

      — Кто это вам так ранил глаз?..

      * * *

      Через неделю я был на ногах.

      — Ну, слава Богу, что все обошлось так благополучно. Могло бы быть и хуже, — заметил К. Л. после моего рассказа. Вианор посмеивался в свои щетинистые усы, поглядывая на мой подбитый глаз.

      Царство небесное К. Л. Бардижу и его сыновьям, и всем, погибшим с ним на Черноморском побережье. Это «хуже» он испытал на себе...






      Пивень А.Е. «Хто таки козакы?»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Козак — удала,одважна, нэустрашима голова.

      Козак — лыхый, смилывый, нэвтомный найизнык.

      Цэ воин з головы до ниг, од народження до смэрти.

      По пэрвому заклыку кыдае козак свои мырни заняття, у два-тры дни зибрався в похид, а на четвэртый — уже нэсэться на своему стэповому коныку-скакуни и пэрвым будэ на ратнму полэ.

      У походи и на фронти вин тэрплячий, вытрывалый и нэвыбаглывый: на ходу, скоро йисть, дуже мало спыть; завжды на чеку, постийно готовый кынутыся на ворога.

      Та й на чим козак сыльный и твэрдый.

      Вин твэрдый своею виковою, нэзминною дружбою з конэм.

      Сыльнише цией дружбы на всьому свити дружбы нэма.

      Вирна козацька жинка — дорогоцинний друг у симьи: вона дэржить цилу хату и скрашуе всэ нэспокийнэ життя козацькэ.

      Однак, бувае, шо иноди и така жинка зраджуе.

      Тико вирный козацький кинь твэрдый у своий дружби и нэ зрадыть козаку николы.

      Козак и кинь — цэ однэ цилэ, дывно твэрдэ цилэ, особлыво в походи и на вийни.

      И тому козак може провэсты на кони нэскинченнэ число днив, нэ почуваючи стомлэння, нэ знаючи одпочинку.

      Та й вин також здатный нэ одын дэнь пролэжать з конем у кущах, в очерэтах, нэ нудьгуючи, нэ втрачаючи бадьорости, и зирко стэжить за ворогом.

      А подывытэся, якый козак вэрхы на кони: сыдыть — нэ ворохнэться, як прырис, начебто народывся разом з конэм.

      Посадка бадьора, жива, бэз сумнивив одважна: груды впэрэд — колэсом, плэчи назад, голова закынута, шапка на самой потылыци.

      Та й вин и бэз коня хуткый и рухлывый, як вьюн, гнучкый, як молодэ стэбло, як прыбэрэжный очерэт.

      Ходыть хутко, впрыпрыжку, сыдыть мало, алэ дуже любыть лэжать на зэмли або на зэлэний травычки. Дывыться смило, одкрыто: очи смиються, а на лыцэ жвава, та й дуже добра посмишка.

      Нэ знатный козак своим родом, походженням, а прославывся на вэсь свит.

      Та й хто ж такый козак? Звидкы вин? Якого роду и плэмья?

      Нэ запытуйтэ про цэ козака; на таки пытання вы почуетэ всэ ту ж саму одповидь.

      — Хто ты такый?

      — Козак.

      — Якого походження: роду и плэмья?

      — Козацького.

      — Так хто ж булы твои прэдкы: батькы и диды?

      — Козакы.

      Козак взагали николы нэ займався и слабко цикавывся своим родом або походженням. Тикы знае вин твэрдо: шо сам вин казак, шо батькы и диды булы таки ж козакы, и з гордистю и достоинством носыть цэ имья.

      Козак — вольна людына, яка николы нэ тэрпила над собою чужого панування и нэ знала крипосного або другого рабства.

      Вольный тилом и душею войовнычий нащадок дрэвнього славьянского народу.

      Цэ сын нэскинченных пивдэнных стэпив, вольный, як повитря, вольный як витэр.

      Широкый, вольный стэп його выховав, зростыв; козацька зэмля, як маты ридна, поставыла на ногы, выгодувала.

      И тому в справи ратной козак докучлывый, як витэр, нэспокийный, як выхор: вин там, дэ його нэ чекають, урывается туды, дэ його нэ просять.

      Нэбэзпэчный козак на вийни, страшный в бытви и схватки: стриляе в саму точку, колэ наскризь, рубае из усього плэча - надвое.

      Од нього нэ врятуешся, нэ вкрыешся: того хто бижить — догоныть, прыколэ, того хто лэжить — у полон визьмэ.

      Такый козак на полэ ратному и своий доблэсти, одвагою прославывся на вэсь свит.

      Та й чи правду говорят, шо козак лютый и кровожерлывый, шо вин дыкый и твэрдый, як звир лисовый?

      Ни, нэправда.

      Так говорылы и говорят тикы нэдругы козацьки, та й ще ти, хто козакив нэ бачив и нэ знае.

      Таки розповиди — суща нэправда и злисна выгадка.

      Зовсим навпакы, козак — душевна людына: простый, сэрдэчный и ввичлывый.

      Никого бэз поводу нэ скрывдыть, а из усякым обийдэтся по-братскы, по-людскы. Мало того: у нього завжды можна знайты допомогу и захыст, вин горою станэ за всякого слабкого и скрывдженого.

      Тикы в бытви и схватки вин спрытный, як бис и страшный ворогу — супротывныку: та й на бивуаку, пид час одпочинку вин вэсэлый и добрый, як дытя, а всякого полонэного напоить и нагодуе — останним шматком подилыться.

      Козак нэ тико одминный воин, та й вин завжды надийный и гарный товарыш и друг. На нього у всим можна покластыся, як на самого сэбэ. Уже вин нэ выдасть и нэ зрадыть, а будэ кому лыхо, так бэз заклыку кынэться на допомогу.

      Козак кажному друг и прыятэль, з усима вэсэлый товарыш. Вэсэлисть и прывитнисть увийшлы в нього у звычку, бадьорый и жартивлывый тон ридко сходыть из його вуст.

      Зарады цього нэ любыть козак мовчать и сэрйознычать: колы вин у компании - жартуе и розмовляе, колы сам — писни спивае. Ой и вэлыкый вин майстэр писни спивать! Выдно, шо од самой прыроды соловьиной породы. Як сэрэд птахив соловэй найкращий спивак, так сэрэд людэй козак — пэрвый писняр.

      Од колыскы до глыбокой старости нэ розстаеться козак з писнэю: вона постийна супутныця його нэспокийного козацького життя.

      И якшо нэмае в нього супротывныков на кони так у сидли, у бытви и схватки, тэ нэмае и супэрныкив в гарний писни. Довив цэ козак и на дили: у хати вин спивав, тико своих вэсэлыв, а за кордоном заспивав — вси рэкорды побыв.

      И прославывся козак навить у выгнанни, у тяжкому эмигрантському житти нэ ратнымы подвыгамы, нэ войсково-бойовым молодэцтвом, а чудовою, чаривною писнэю та й лыхым козацьким джигитуванням, гопаком и лэзгынкою.

      Такый був козак у стари часы, за дидив — прадидив, такым вин залышився и доныни, а тому можна из упэвнэнистю сказать, шо славному козацькому роду нэма пэрэводу.








      <

      Атаман Сирко. Лыст турэцкому султану

      (правопыс автора)

      «Ты, султан, чорт турэцкый, и проклятого чорта брат и товарыщ, самого Люцэпэря сэкрэтарь. Якый ты в чорта лыцарь,

      колы голою сракою ижака нэ вбьеш. Чорт высырае, а твое вийсько пожирае. Нэ будэш ты, сукин ты сыну,

      сынив хрыстиянскых пид собой маты, твойого вийска мы нэ боимось, зэмлэю и водою будэм быться з тобою,

      распросты твою мать. Вавылонскый ты кухарь, Макыдонскый колэснык, Иерусалимскый бравырнык,

      Алэксандрийскый козолуп, Вэликого и Малого Егыпта свынар, Армянска злодиюка, Татарскый сагайдак,

      Камэнэцкый кат, у всього свиту и пидсвиту блазэнь, самого гаспыда внук и нашого хрина крюк.

      Свыняча ты морда, кобыляча срака, ризныцька собака, нэхрэщеный лоб, мать твою…

      От так тоби запорожци высказалы, плюгавчэ. Нэ будэш ты и свынэй хрыстианскых пасты.

      Тэпэр кончаем, бо числа нэ знаем и калэндаря нэ маем, мисяц у нэби, год у князя,

      а дэнь такый у нас, якый и у Вас, за цэ поцэлуй в сраку нас!

      Пидпысалы:

      кошовый атаман Иван Сирко зо всим кошем Запорозкым»







      Иван Диомидовыч Попко. Урывок из «Чорноморскых казакив...»-1
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      ...Покийный гэнэрал Вэльяминов, шо командував войскамы на Кавказький линии и у Чорноморьи, думав, шо козак нэ повынэн буты багатым, тому шо багатство розпэщуе воина. Бэзсторонний погляд на справу зобовьязуе додать, шо козак нэ повынэн буты и бидным.

      Козакы николы нэ булы бидни в дийсному значенни цього слова. Як ни суворым здаеться их стародавний стэповый побут; та й потрэб у ных було завсигда мэнше проты засобив задовольнять потрэбам. Ця пэрэвага засобив над потрэбамы и робыть их войськовымы людьмы, тому шо завжды залышае им, скикы було потрибно, вольного часу для войськового выховання.

      У миру того як козак почав посуватыся пид загальни зобовьязання гражданствэнности и цывилизацыи, потрэбы його почалы збильшуватыся, и якшо потрэбы обгонять засобы, тоди появыться дийсна биднисть.

      А биднисть, з йи бэзпэрэрвною роботою и турботою, нэ даст козаку прыготуваться и розвыться ни морально, ни гымнастычески для войськового молодэцтва. Цэ можлыво тикы пры дэякому дозвилли, а дозвилля можлывэ тикы пры дэякому достатку, тобто пры пэрэваги засобив над потрэбамы.

      У супротывныкив козакив, кавказькых горцив, молодый вик прысвяченый наполовыну роботи и наполовыну гимнастычному выхованню. Тэ ж самэ повыннэ буты и у козакив; инакше ихня молодь нэ будэ знать, як горыть на полку порох и як сидлаеться кинь, до самого того часу, як потрибно статы йи у лад.

      А вона повынна знаты цэ набагато ранише, тому шо ниякой рэкрутськой школы або пэрэхидного стану миж посэлянськым побутом и бойовою службою для козачого нэдоука нэма. Прынаймни так цэ тут, на линии. Пэрэночувавши востанне в пастушачому кышле, або на гумнэ, нич вин уже проводыть у сэкрэти и розьизди на Кубани. Отут уже вчитыся володить зброею и конэм пизно. З того вику, як дэржавный сэлянын стае роботником, а козак служакою, потрэбы останнього значно пэрэвыщують потрэбы пэрвого, включаючи навить сюды всэ, шо пэрвый мае оддать дэржави.

      Звычайно, козак може выихать на службу и погано одягнэный, и погано взутый, и на коняшкэ якой-нэбудь, алэ краще, якшо всэ цэ и багато чого другого будэ в нього з гарного статку. Тоди и вин дывыться бодрише, и на нього дывляться з бильшою довирою. Тоди вин будэ служить и нэ тужить, и вулычни зэвакы нэ посмиють жбурнуть в нього прымовкою: «сэмэро в глэчику, однией мыши нэ задушилы».

      А потим, скикы в побути козачому выпадкив вдивства и осыротэния, и скикы чорных днив, про якы нэ маты запасу злэ. Цых выпадкив нэ бувае в побути дэржавных сэлян и наполовыну. Усяку, нарэшти, господарську и промыслову роботу дэржавный сэлянын робыть краще и, до рэчи, з бильшой для сэбэ корыстю, чим козак: вин краще може поорать, краще може засиять и краще скосыть.

      Козак нэ дийдэ до нього в цьому, тому шо козак робыть од цього отвычку на служби. Дуже бажано, шоб у бойовых рядах козакив було скикы можна бильше справных и одважных молодцив; у такый же точно мэри бажано, шоб у домашньому ихньому побути було скикы можна мэнше биднякив...







      Иван Диомидовыч Попко. Урывок из «Чорноморскых казакив...»-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      В Запорижзькому и, старого часу, Чорноморському войску по всим нэобходымэйшим у будови суспильства посадам чи званням булы особлыви прэдставныкы, яки носылы однаковый из отаманом войска тытул: войськовый, цепто одын из усих и для всього войська. Був войськовый суддя, якый мав пид собою суд и розправу; був войськовый пысар, якый збэригав войськову пэчатку и розсылав по куринях «лысты» (наказы); був войськовый есаул, якый завидував справамы полыцыи; був войськовый «протопоп», якый мав пиклування про цэркву; був войськовый «пушкар», якый заправляв артылэриею; був войськовый «довбыш», якый быв у лытавры збир и трывогу, и був навить войськовый «кухарь», або интэндант у галузи продовольства.

      Та й, на дыво, нэ було одной, дуже потрибной особы, — нэ було войськового ликаря. Нэвже тодишни казакы булы загартовани до того, шо их нэ брала нияка хвороба? Ни, цэ було б выще людськой прыроды. Платылы и тоди даныну прыроди, а ще бильшу даныну платылы вийни: бувалы хвори и, ще частише, бувалы поранэни.

      Та й ликарська допомога нэ выходыла з ряду звычайных послуг миж односумамы, и в кажному односумстви булы люды, яки володилы знанням добрых властывостэй рослын и магичною сылою обмов.

      До розряду такых людэй налэжалы пэрэважно артильныкы и кашовары. И удома, и в походи нэ пэрэводывся в ных запас ликарськых зэльев и снадобьев. Булы воны люды самых строгых правыл, уважалы за грих дать вугилля на трубку з багатыця, на якому варылася каша, обитныцю бэзшлюбности выконувалы нэнарушимо и за свою «роботу» (практыку) нэ вымагалы ни воздаяния, ни популярности. И, може буты, цэ самэ и було прычиною, шо в склади войськового штабу нэ було войськового ликаря.

      Нэ будэм обговорювать чому: тэмна вода в облаках повитряных. Та й ликування травамы, у ризных выдах, була чиста рэальнисть. Найважчи раны выликовувалы мазямы из сокив рослын. Хто знайдэ цэ протывным науки и тэории ймовирностэй, може впоратыся из соврэмэнным досвидом, за якым нэ потрибно йты дали, як в аулы закубанськых горцив; там той же самый спосиб ликування ран рослыннымы, ридкымы мазямы. Натура, скажуть, сыльна, нэ зипсована натура...

      Могла буть и натура, та й односумы, як згадано, всэ-такы помагалы. Поранэному нэ давалы спать биля трьох диб; у його узголивья стукалы в бубон и спивалы бойову писню.

      Чи лэжав вин на биваку або в курэни, пэрэд його очамы розкладалы вогонь, блыск якого полэгшував тугу, яка одчувается од втраты крови и надлышку тилэсных страждань. Пущи всього нэ допускалы до нього людэй лыхых на очи, из зайвой, якшо завгодно, спрыйнятлывистю.

      Ни в якых костэраздроблэныях нэ вдавалыся до допомогы хирургии; на кинэць кинцив, и оддавалы пэрэвагу смэрти. Та й якщо прыключався Антонов вогонь (гангрэна), тоди друга справа; тоди бувалы пациенты, яки сами соби простым ножем одризалы ногу або руку. Якшо потрибно було вывэсты осколкы кости из прострилу ногы або рукы, то вводылы в рану волосяну заволочу и смыкалы йи взад и впэрэд килька разив. Чи бильше тоди було выдужуючих чи бильше вмыраючих — звитив нэ збэрэглося; справа хоч и нэ занадто давня, та й нэ пысьмова.







      Федор Щербина Евгений Фелицын Урывок из кныгы «Кубаньскэ казачество и його атаманы»-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Росия в цэй час прыдвынула граныци до самых вод Чорного моря, казачеству никуды було рухатыся дали, нэдавни войськови заслугы Войська могты буты нэзабаром забути, потрэба в бойовий козачой сыли могла нэ знадобытыся в найблыжчому майбутньому; одын нэобэрэжный крок з боку козакив миг поховать войсько з усима його проблэмными правамы. До того ж обицянка Катэрыны Вэлыкой дать чорноморцям зэмли на Тамани, зроблэна ще в 1787г. пры выныкнэнни Войська, була в сыли; пры пэрвому зручному случаи администрацыя, яка бажала выжить козакив, могла обпэртыся на цю обицянку, та й насправди нэзабаром писля смэрти Потемкина чорноморцям було прэдьявлэно трэбування пэрэсэлытыся на Тамань. Чи нэ краще, тому, було одразу йты в цэй нэзвиданый край, дэ панувалы широчинь и простир и дэ интэрэсы козакив нэ моглы зштовхнутыся з выгодамы и розрахункамы сыльных тодишнього мыру? Чорноморцы выришилы цэ пытання позытывно.

      Тэ шо зробылы шодо цього чорноморски козакы, прэдставляе в истории прыклад розумно и практычно провэдэного плану, прыдуманого масою, народом. Выроблэно и выконано цэ було всиею багатолюдною козачою громадою и йи выборнымы прэдставныкамы...

      Одэржавши наказ про пэрэсэлэння, козакы на загальний войськовий ради выришилы послать насампэрэд рэпаных людэй для огляду Тамани и зэмэль, яки прылягалы до нэй. Такою особою був выбраный войськовый есаул Мокий Кулик з командою козакив, яким доручено було добрэ обстэжить характэр мисцэвости и оциныть достоинство зэмэль. Потим, по выроку також войськовой рады, суддя Антон Головатый з дэкилькома войськовыми товарышамы булы выбрани в дэпутаты до Импэратрыци для прохання прав «на вично спокийнэ потомствэнэ володиння» тиею зэмлэю, яку намитыло для сэбэ козацтво...

      Рэзультатом турботы дэпутацыи в Пэтэрбурги булы дви жалувани грамоты од 30.06 и од 1.07 1792 году. У цых грамотах булы выражени ти засады, яки ляглы потим в основу общинного самоврядування чорноморськых козакив. Трэба виддать повну справэдлывость тий обэрэжности и тактовности, з якой дияла козача дэпутацыя и особлыво йи глава — суддя Антон Головатый. Пустывши в хид усэ: и знайомства з людьмы сыльнымы, и малоросийську писню, и дывацтво козака-малороса, цэй чудово розумный и для свого часу досыть ученый козак настилькы успишно довив до кинця доручену йому справу, шо найголовниши бажання Войська булы занэсэни в жалувани грамоты в справжних майже выраженнях козачой инструкцыи и прохання. Колы козача дэпутацыя прыбула з Пэтэрбурга назад у Войсько, з жалуваными грамотамы на зэмли, з новымы рэгалиямы и подарункамы Импэратрыци Катэрыны, и колы з достатньою врочистистю було отпразновано цэ повэрнэння дэпутацыи и одэржанни войском монархови мылости,- Чорноморськэ козацтво почало остаточно збыратыся на свою нову батьковщину.






      Толстой Л.Н. Урывок-1 из кныгы «Казаки»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Вся частына Тэрськой линии, по якый розмищени грэбэнськи станыци, биля висимдэсятьох вэрст довжины, носыть на соби однаковый характэр и по мистности и по насэлэнню. Тэрэк, якый оддиляе козакив од горцив, тэче мутно и хутко, та й вже широко и спокийно, постийно наносячи сируватый писок на нызкый, зарослый очерэтом правый бэрэг и пидмываючи гористый, хоча и нэ высокый ливый бэрэг з його кориннямы столитних дубив, гныючих чинар и молодых кущив. По правому бэрэгу розмищени мырни, та й ще нэспокийни аулы; уздовж по ливому бэрэгу, у напиввэрсты од воды, на видстани сэмы и восьмы вэрст одна од другой, розмищени станыци.

      За старых часив бильшая частына цых станыц була на самому бэрэгу; та й Тэрэк, кажного году одхыляючись до пивночи од гир, пидмыв их, и тэпэр выдни тикы густо заросли стари городыща, сады, груши, лычи и раины, пэрэплэтэни ожиною и дыкым выноградныком. Нихто вже нэ живэ там, и тикы выдни по писку слиды олэнив, бирюкив, зайцив и фазанив, яки полюбылы ци миста. Од станыци до станици йдэ дорога, прорубана в лиси на гарматный пострил. По дороги розмищени кордоны, у якых стоять козакы; миж кордонамы, на вышках, пэрэбувають вышкови. Тико вузка, сажнив у трыста, смуга лисыстой родючой зэмли становыть володиння козакив. На пивнич од ных починаються пищани буруны Ногайського, або Моздокського, стэпу, якый йдэ далэко на пивнич и Бог знае дэ злываеться из Трухмэнськыми, Астраханськыми и Кыргыз-Кайсацькыми стэпамы.

      На пивдэнь за Тэрэком - Вэлыка Чечня, Кочкалыковськый хрэбэт, Чорни горы, ще якыйсь хрэбэт и, нарэшти, снижни горы, яки тико выдни, та й в яких нихто николы ще нэ був. На цэй родючою, лисыстою и багатою рослыннистю смуги живэ з нэзапамятных часив войовныче, гарнэ и багатэ старовэрчеськэ рускэ насэлэння, называнэ грэбэнськыми козакамы.

      Дуже, дуже давно прэдкы их, старовиры, биглы з Росии и осэлылыся за Тэрэком, миж чеченцямы на Грэбэни, пэрвому хрэбти лисыстых гир Вэлыкой Чечни. Живучи миж чеченцямы, козакы пэрэриднылыся з нымы и засвоилы соби звычаи, спосиб життя и вдачи горцив; алэ удэржалы и там у всий булой чистоти руськый язык и стару виру.

      Побрэхэнькы, ще дотэпэр свижи миж козакамы, говорят, шо цар Иван Грозный прыижджав на Тэрэк, выклыкав из Грэбэня до своей особы старых, дарував им зэмлю по цю сторону ричкы, пэрэстэригав жить в дружби и обицяв нэ прымушувать их ни до пидданства, ни до змины виры. Ще дотэпэр козацьки роды вважаються напивридными из чеченськыми, и любов до воли, лидэрству, грабижу и вийни становыть головни рысы ихнього характэру.

      Вплыв Росии выражается тикы з нэвыгидной стороны: стыснэнням у выборах, зняттям дзвонив и войськамы, яки стоять и проходять там. Козак, душою, мэнш нэнавыдыть джигита-горця, якый вбыв його брата, чим солдата, якый стоить в нього, шоб захыщати його станыцю, та й якый закурыв тютюном його хату. Вин поважае ворога-горця, алэ нэхтуе чужого для нього и гнобытэля солдата.

      Властыво, руськый мужик для козака е якойсь далэкой, дыкой и знэхтуваной истотой, зразок якой вин бачив у торгашах, яки заходять и пэрэсэлэнцях-малоросийцах, якых козакы прэзырлыво называють шаповаламы. Франтивство в одэжи складаеться в наслидуванни черкэсу. Лучча зброя добувается од горця, кращи коны купуються и крадуться в ных же. Козак-молодэць хызуеться знанням татарського языка и, розгулявшись, навить зи своим братом говорыть по-татарськы. Нэзважаючи на тэ, цэй хрыстыянськый народэць, закынутый у далэкый кут зэмли, оточеный напивдыкыми магомэтанськыми плэмэнамы и солдатамы, уважаеть сэбэ на высокому ступэни розвытку и вызнаеть людыною тикы одного козака; на всэ-такы другэ дывыться из прэзырством.

      Козак бильшу частыну часу проводыть на кордонах, у походах, на полюванни або рыбному лови. Вин майже николы нэ роботаеть вдому. Пэрэбування його в станыци е выключення из правыла — свято, и тоди вин гуляе. Выно в козакив у всих свое, и пыяцтво есть нэ стикы загальна всим схыльнисть, скикы обряд, нэвыконання якого сочлось бы за одступныцтво.

      На жинку козак дывыться як на знаряддя свого добробуту; дивки тикы дозволяе гулять, бабу ж змушуе з молодости и до глыбокой старости роботать для сэбэ и дывыться на жинку зи схидным трэбуванням покирности и труда. Внаслидок такого погляду жинка, посылэно розвываючись и физычно и морально, хоча и покоряючись зовнишньо, одэржуе, як взагали на Сходи, бэз поривняння бильше, ниж на Заходи, вплыву и ваги в домашньому побути. Выдалэння йи од громадского життя и звычка до чоловичой важкой роботы дають й тым бильшу вагу и сылу в домашньому побути.

      Козак, якый пры сторонних уважае нэпрыстойным ласкаво або праздно говорыть зи своею бабою, мымо воли почувае йи пэрэвагу, залышаючись из нэю вич-на-вич (тэт-а-тэт). Вся хата, всэ майно, всэ господарство прыдбанэ нэю и дэржиться тикы йи роботою и турботамы. Хоча вин и твэрдо пэрэконаный, шо робота ганэбна для козака и прыстойна тикы роботныку — ногайцу и жинки, вин смутно почувае, шо всэ, шо вин мае и называе своим, есть добуток цыэй роботы и шо у влади жинкы, матэри або дружины, яку вин уважае своею холопкою, позбавыть його всього, шо у нього есть.

      Крим того, постийна чоловича, важка робота и турботы, пэрэдани й на рукы, далы особлыво самостийный, мужний характэр грэбэнськой жинки и разюче розвылы в ний физычну сылу, здоровый глузд, ришучисть и стийкисть характэру. Жинкы бильшею частыною и сыльнише, и розумнише, и розвытише, и гарнише козакив. Краса грэбэнськой жинкы особлыво разюча як сумиш самого чистого тыпу черкэськой особы из широкым и могутним додаванням пивничной жинкы.

      Козачкы носять одэжу черкэську: татарську сорочку, бэшмэт и чувякы; та й хусткы завьязують по-руськы. Франтивство, чистота и добирнисть в одэжи и прыкраси хат становлять звычку и нэобхиднисть ихнього життя. Миж собою, чоловики и жинкы, и особлыво дивкы, мають нэобмэжену волю. Станыця Новомлынськая вважалася корэнэм грэбэнського козацтва. У ний, бильш ниж в других, збэригся характэр старых грэбэнцов, и жинкы цыей станыци здавна славылыся своею красою по всьому Кавказу. Для життя воны мають выноградни и фруктови сады, баштаны з кавунамы и гарбузамы, рыбный лов, полювання, посивы кукурудзы и проса и войськовый выдобуток.






      Толстой Л.Н. Урывок-2 из кныгы «Казаки»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Лукашка, стоявший на вишки, був высокый, гарный малый двадцяты год, дуже схожий на матир. Лыцэ и всэ тило його, нэзважаючи на худэрлявисть молодости, выражалы вэлыку физычну и моральну сылу. Нэзважаючи на тэ, шо вин нэдавно був зибраный у строй, по широкому выраженню його лыця и спокийной впэвнэности позы выдно було, шо вин уже встыг прыйнять властыву козакам и взагали людям, яки постийно носять зброю, войовнычу и трохы горду поставу, шо вин козак и знае соби цину нэ ныжче справжньой. Широка черкэска була порвана, шапка була заломлэна назад по-чеченськи, ноговыцы спущено ныжче колин. Одэжа його була нэбагата, та й вона сыдила на ньому з тою особою козацкою чепурыстистю, яка складается в наслидуванни чеченськым джигитам. На прыродному джигити всэ завсигда широко, оборванно, нэдбало; одна зброя багата. Та й одягнэни, пидпоясани и прыгнани ци обирвани плаття и зброя одным видомым образом, шо даеться нэ всякому и якый одразу впадае в око козаку чи горцу. Лукашка мав цэй выд джигита. Заклавши рукы за шашку и щулячи очи, вин всэ вдывлявся в далэкый аул. Окрэмо рысы лыця його булы нэгарни, та й, глянувши на його статнэ тило и чорнобрывэ розумнэ лыцэ, усякый мымо воли сказав бы: «Молодэць малый!»








      Фурманов Д.А. Урывок-2 из кныгы «На Черном Ерике»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Одношення козацтва до дэсанту Врангеля було всэ-такы нэ такым, якого очикував сам Врангель. Вин думав, шо всэ козацтво Кубани пиднимэтся разом и допоможе йому розтрощить бильшовыкив. У надии на цэ вин з дэсантом Улагая выслав сюды укомплэктовани готови штабы полкив, брыгад и дывизий, выслав обмундырування, войськовэ спорядження, озброення и прыпасы. Вин посылэно роздмухував видомости про тэ, шо його частыны вже пидийшлы до самого Катэрынодару и оточилы всю область.

      Та й козацтво дэржалося пасывно и очикувально, до Врангеля втэклы и прыеднувалыся по станыцях тикы окрэми особы чи нэвэлыки групы. Пасывнисть козацтва, зрозумило, жодным чыном нэ можна поясныть спивчуттям Красной армии. Козакы тому выжидалы, шо ще нэ булы впэвнэни в успиху Врангеля, а на «ура» йты им нэ хотилося.

      Якшо ж Врангель дийсно розбыв бы тут красни войська, козакы булы б актывно на його сторони. Козакы, яки втэклы до Врангеля, и становылы ти арьергардни частыны, яки, одступаючи, увэсь час боролыся з нами. Рэгулярни войска, яки прыбулы из Крыму, загрузылыся пэрвымы и выихалы назад у Крым, а тут за останним часом усэ бильше диялы били партызаны околышних станыц, добрэ знаючи стэп и, трэба зизнатыся, шо былыся чудово, — була наявною дывна стийкисть, спокий и мужнисть.








      Курганна гипотэза

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Прычорноморськи стэпы, казачи зэмли, як батьковщина всих протоиндоевропэйцэв. Курганна гипотэза була запропонована Мариею Гимбутас в 1956 г., шоб обьеднать дани архэологичных и лингвистычных дослиджень для вызначення мистознаходження прабатьковщины народив-носиив праиндоевропэйського языка. Гипотэза стала найбильш популярною. Гипотэза вплынула на вывчення индоевропэйськых народив.

      Ти вчени, яки додэржуються гипотэзы Гимбутас, идэнтыфикують курганы и ямну культуру ранними протоиндоевропэйськыми народамы, яки булы в прычорноморськых стэпах и пивдэнно-схидний Европи з V по ІІІ тысячолиття до н. э Курганна гипотэза прабатьковщины протоиндоевропэйцив говорыть за поступовэ поширэння «курганной культуры», яка охопыла згодом вси прычорноморськи стэпы. Наступна экспансия за мэжи стэповой зоны прывэла до появы змишаных культур, такых, як культура шаровидных амфор на заходи, кочовых индо-иранcькых культур на сходи и пэрэсэлэнню протогрэкив на Балканы прыблызно в 2500 г. до н.э.

      Одомашнювання коня и выкорыстання визкив зробыло курганну культуру мобильной и розширыло йи на вэсь рэгион «ямной культуры». У курганний гипотэзи вважаеться, шо вси прычорноморськи стэпы булы прабатьковщиною протоиндоевропэйцэв и по всьому рэгиони говорылы на диалэктах праиндоевропэйського языка. Гимбутас идэнтыфикуе чотыры этапы розвытку курганной культуры и тры хвыли поширэння.


      4500-4000 до н.э.: Ранни праиндоевропэйцы. Культуры Сэрэднього Стогу, Днипро, Донэц и Самара, одомашнювання коня (Пэрва хвыля).

      4000-3500 до н.э.: Ямна культура, прототыпы курганив и майкопска культура на пивничному Кавкази. Индо-хэтськи модэли дают оддилэння прото-анатолийцэв до цього часу.

      3500-3000 до н.э.: Сэрэдни праиндоевропэйцы. Ямна культура, як йи вэршина, прэдставляе класычнэ рэконструйованэ Праиндоевропэйское суспильство, з камьянымы идоламы, раннимы двоколисными визкамы, культура яка доминуе скотарством, однак и з постийнымы посэлэннямы и городыщамы коло рик, яки иснують за рахунок рослынныцтва и рыбного лову. Контакт культуры ямных поховань из культурамы нэолитычной Европы прывив до появы «курганизованных» культур шаровидных амфор(Друга хвыля). Майкопська культура е самым ранним з видомых мисцэм початку бронзового вику, и бронзова зброя и артэфакты появляються на тэрытории ямной культуры.

      3000-2500 до н.э.: Пизни праиндоевропэйцы. Ямна культура поширюеться по всьому прычорноморському стэпу (Трэтя хвыля). Культура шнуровой кэрамикы поширюеться од Рэйну до Волгы, шо одповидае пизний стадии индоевропэйськой спильности, у ходи якой вся «курганизованная» область розпалася на нэзалэжни языкы и культуры, яки лышалыся, однак, у контакти, шо забэзпэчувало поширэння тэхнологий и ранни мэжгруппови запозычення.

      2500-2000 до н.э.: Закинченэ пэрэтворэння мисцэвых диалэктив у протоязыкы. На Балканах говорылы на прото-грэцькому, в андроновской культури пивничнише Каспию на прото-индоиранському. Бронзовэ столиття досягло Цэнтральной Европы.

      2000-1500 до н.э.: Катакомбна культура пивничнише Чорного моря. Вынайдэно колисныцю, шо прывэло до розколу и хуткого поширэння иранцив и индо-ариев з Бактрийсько-Маргианського архэологичного комплэксу в Сэрэдню Азию, пивничну Индию, Иран и схидну Анатолию. Прото-Анатолийцы розкололыся на хэтив и лувов.

      1500-1000 до н.э.: Бронзовэ столиття выдилыло пра-протогэрманцив, и пра-протокельтов. У Цэнтральний Европи выныклы культуры, яки почалы Зализный вик. Миграцыя прото-италийцэв на Италийськый пивострив. Додавання гимнив Ригведы и пидйом вэдийськой цывилизацыи в рэгиони Пенджаб. Микенськая цывилизацыя — початок Грэцкой тэмной эры.

      1000 до н.э. — 500 до н.э. : Кэльтськи языки поширюються по Цэнтральний и Захидний Европи. Протогэрманци. Гомер и початок класычной антычности. Вэдийськая цывилизацыя дае початок Махаджанападам. Заратустра створюе Гату, пидйом импэрии Ахеменидов, яка пэрэминыла Элам и Вавилон. Подил прото-италийського языка на оско-умбрийськи языкы и латино-фалисканськи языкы. Розвыток грэцького и старо-италийського алфавитив. У пивдэнний Европи говорять на ризных палэобалканськых языках, яки вытыснулы автохтонни сэрэдзэмноморськи языкы. Анатолийськи языкы вымырають.


      Спэцыфична скифска гаплогруппа R1a1 повьязуеться з курганною культурою. Гаплогруппа R1a1 найдэна в цэнтральний и захидний Азии, в Индии и у славянськых, балтськых и эстонськых популяцыях Схидной Европы, 23,6 % норвэжцэв, 18,4 % швэдив, 16,5 % датчан, 11 % саамов мають цэй гэнэтычный маркэр. У Захидний Европи пэрэважае R1b, особлыво в баскив и ирландцив, у той час як R1a1 пэрэважае в Росии, на Украини, у Польщи, Вэнгрии и спостэригаеться також у Пакыстани, Индии и Цэнтральний Азии. Азиатськи курганныкы дэкилькох культур на од 2000 до н.э. и до 0 до н.э. /н.э.(риздва Хрыстова) досыть добрэ протэстованы. Пэрэважна бильшисть из ных налэжить до R1a1. Сайт-отут






      Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Тодишня сыстэма постачання армии породыла масовэ злодийство, або як тоди говорылы, казнокрадство. Командыры полкив, особлыво з инозэмцив, з годовым жалуванням 800 рублэй малы прыбуток 15-20 тыс. руб.. Сучаснык Суворова А.Ф. Ланжерон пысав, шо «дохид» полковныкив складався в основному з наступного: конэй дэржалы на 40-50 голив мэнше штатного розкладу (а гроши за ных одэржувалы), нэ доносылы по команди пьять-шисть мисяцив и бильше про помэрлых и дэзэртырах, уризувалы довжину мундырив и чобит, вивса влитку нэ купувалы. Крим того на харчуванни «экономили» до 12 тыс. рублэй у год.

      Одын раз якыйсь вэльможа попросыв импэратрыцю Катэрыну Другу помогты матэриально одному шановному полковныку. «Вин сам вынуватый, шо бидный, — одповила импэратрыця, — адже вин так довго командувал полком». Казнокрадство в армии було дозволэно начальством, и чеснисть уважалася чи лэдвэ нэ дуристю. Дэяки полковныкы од жадибности обкрадалы навить пидлэглых им офицэрив, роблячи одрахування з ихнього жалування пид всилякымы прыводами. Командыры рот, капитаны, булы вже людьмы досыть забэзпэчеными.

      У Суворова служив в адьютантах якыйсь Зыбин. Черэз якыйсь час цей офицэр став просыть в Суворова одпустыть його в полк. О тим, яка пры тоому одбулася балачка, стало видомо з лыста Суворова своему прыятэлю: «Зыбин, чого вы бижитэ в роту, хиба в мэнэ вам злэ, скажить по совисти?», «Мэни там на прожиток у год тысяча рублэй», «Звидкы?» «Од мэртвых солдатив було до 2000 рублэй».








      Толстой Л.Н. Урывок из кныгы «Севастопольские рассказы»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Головнэ, втишнэ пэрэконання, шо вы вынэслы, — цэ пэрэконання в нэможлывости взять Сэвастополь, и нэ тикы взять Сэвастополь, та й похытнуть дэ б тэ нэ було сылу руського народу, — и ту нэможлывисть бачилы вы нэ в ций бэзличи травэрсив, бруствэрив, хытросплэтэных траншиив и знарядь, одных на други, на якых вы нэ зрозумилы ничого, та й вы бачилы йи в очах, языку, прыйомах, у тим шо называеться духом захысныкив Сэвастополя.

      Тэ, шо воны роблять, роблять воны просто так, так малонапряженно и посылэно, шо, вы пэрэконани, воны ще можуть зробыть в сто разив бильше... воны всэ можуть зробыть.

      Вы розумиетэ, шо почуття, якэ змушуе роботать их, нэ есть тэ почуття дрибьязковости, марнославства, бэзпамьятности, шо выпробовувалы вы сами, та й якэ-нэбудь другэ почуття, бильше владнэ, якэ зробыло з ных людэй, так само спокийно живучих пид ядрамы, пры ста случаях смэрти замисть однией, якой пиддани вси люды, и живучих у цых умовах сэрэд бэзпэрэрвной роботы, пыльнування и бруду. Черэз хрэст, черэз назву, з погрозы нэ можуть прыйнять люды ци жахлыви умовы: повынна буты друга, высокопобудытэльна прычина.

      И ця прычина есть почуття, якэ ридко проявляеться, соромлывэ в руському, та й лэжаче в глыбыни души кажного, — любов до батьковщины. Тикы тэпэр розповиди про пэрви часы облогы Сэвастополя, колы в ньому нэ було укриплэнь, нэ було войськ, нэ було физычной можлывости удэржать його й всэ-такы нэ було ни наймэншого сумниву, шо вин нэ оддасться ворогу, — про часы, колы цэй гэрой, гидный дрэвньой Грэцыи, — Корнилов, обьижджаючи войска, говорыв: «Умрэм, хлопцы, а нэ оддамо Сэвастополя», — и наши русы, нэздатни до фразэрства, одповидалы: «Умрэм! Ура!» — тикы тэпэр розповиди про ци часы пэрэсталы буты для нас прэкрасным исторычным пэрэказом, та й зробылыся вирогиднистю, фактом.

      Вы ясно зрозумиетэ, уявытэ соби тых людэй, якых вы зараз бачилы, тымы гэроямы, яки в тэ лыхолиття нэ впалы, а пиднималыся духом и з насолодою готувалыся до смэрти, нэ за город, а за батьковщину. Надовго залышить у Росии вэлыки слиды ця эпопэя Сэвастополя, якой гэроем був народ руськый...








      С. Я. Парамонов «Откуда ты, Русь?»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Руссю сталы прозыватыся уси плэмэна, пидлэгли Олэгу, лыше з того моменту, колы вин осив у Кыивський Руси. Помитьтэ, шо руськый литопысэць Рюрыка за руського князя нэ вважае, тому шо на Руси, цебто в Кыеви, цэй князь нэ княжив. Звидсы бачим, шо назва Русь прыйшла нэ з варягамы, а була дрэвньою мистною назвою на пивдни. Пивнични ж плэмэна до Олэга Руссю нэ называлыся. З урывка стае очевыдным, шо нэ варягы прынэслы из собою назву Русь, а сами воны його спрыйнялы, оскилькы булы на служби в Олэга и осилы на Руси.

      «Иде Олег на греки… поя же множество варяг, и словен, и чудь, и кривичи, и мерю, и деревлены, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, яже суть толковины» (союзныкы). Тут слово "Русь" зовсим нэ згаданэ, тому шо вси пэрэраховани докладно плэмэна становылы Русь, тико тывэрци булы союзныкамы, а варягы найманцямы. Хоча варягы, мабудь, гралы дуже важлыву роль у походи Олэга, особлывой даныны од грэкив воны нэ одэржалы. Йи одэржалы "руськи города" Кыив, Чернигив, Пэрэяслав, Полоцк, Ростов, Любэч и т. п. Цэ свидчить про ихню пидлэглу роль. Якбы варягы вэрховодылы, то им, звычайно, дисталася б бильша частына баранты.

      Цикаво, шо за долю Новгорода нэ сказано ни слова, затэ есть мисто, шо явно показуе, шо Олег був нэзадоволэный чомусь новгородцамы и пры подили выдобутку их обдилыв: Руси вин наказав пошить шовкови витрыла, а "словеном кропиньныя" (точнэ значення нэ встановлэнэ). Витэр, однак, порвав витрыла новгородцив, и воны змушени булы натягнуть свои стари. Про цэ з явною образою говорыть литопысэць, показуючи цым, шо вин був новгородцэм.

      Розризнялы варягив од других плэмэн и пизнише Олэга. «Игорь-же совокупив вои многи, варяги, русь, и поляны, словены, и кривичи, и тиверци, и печенеги ная». Отут варягы знову выдилэни и розпизнани од Руси. На пэрвый погляд здаеться, шо "Русь" фигуруе тут як окрэмэ плэмья, та й цэ — нэпорозуминня, заснованэ на тим, шо в стародавности нэ вживалы сучасных граматычных знакив. У дийсности трэба було писля слова "Русь" поставыть нэ кому, а двокрапку, тому шо йдэ пэрэрахування плэмэн, пидлэглых Руси. Шо цэ так, выдно з того, шо болгары повидомлялы самэ про цэй похид грэкам: «Йдуть Русь, и наяли суть к собе печенеги». Збирнэ значення слова "Русь" у цьому тэксти нэ выклыкае сумнивив...

      Вождь русынив и других плэмэн Одоакр захоплюе г. Юваву и убывае св. Максыма з учнями (477 г.). В Австрии, у г.Зальцбурги (у стародавности Ювава), у катакомбах пры цэркви св. Пэтра пэрэбувають останкы св. Максыма и його учнив, яки булы вбыти вождэм русынив Одоакром в 477 г. Цэ засвидчэно плытою, на який напысанэ по-латынскому: "Лита Господня 477. Одоакр, вождь русынив (рутэнов), гэпиды, готы, унгары и гэрулы, лютуючи проты Цэрквы Божией, блаженного Максыма з його 50 товарышамы, яки рятувалыся в ций пэчэри, черэз сповидання виры, скынулы зи скэли, а провинцыю Нориков спустошилы мэчэм и вогнэм". Фото цией плыты помищенэ на стор.337 нашой вэлыкой роботы (вып. 4, стор. 336- 352г.).

      Плыта ця поривняно пизнього походження (пэрша чвэрть XVI столиття), та й автэнтычнисть напысу нэ пидлягае сумниву. Кисткы мученыкив нэодноразово пэрэносылыся з ныжних пэчер у вэрхни, майже напэвно можна сказать, шо важка камьяна плыта пры цьому пэрэносылася (лэгше, мабуть, було зробыть нову, пэрэпысавши змист старой). За цэ говорыть насампэрэд сам тэкст, якый пэрэраховуе плэмэна, бильше 100 год тому иснуючи и давно зныкли з поля истории, и, нарэшти, точно и диловыто выкладае бэзсумнивни факты. Ни про яку пидробку нэ може буты и рэчи, тому шо прэдмэт цэй рэлигийный, а головнэ — есть свидченням про славян на гэрманськой зэмли. Напад Одоакра на Юваву було одным из сэрии походив на чоли цилой коалицыи плэмэн, колы могутнисть Рыма була похытнута и колы вин упав пид ударамы "варварив".

      Нацыональнисть Одоакра точно нэ встановлэна. Ризни джерэла называють його по-ризному. Очевыдно, тому, шо вин був вождэм групы плэмэн. А тому залэжно од роли того чи другого плэмья в исторычных подиях ихний вождь ставывся тэ до одного, то до другого плэмья. Ци вказивкы мають одношення нэ стикы до нацыональности, до якой Одоакр налэжав, скикы до його роли в истории даного плэмья. Однак у Йордану в його "Романа", § 344, сказано, шо Одоакр був ругом (genere Rogus). До рэчи сказать, цэ ще зайвый доказ ототожнення русынив и ругов.

      Ничого нэ дае, на жаль, и анализ його имья. По-пэрвэ, воно фигуруе в самых ризных вариантах (Одонацер, Одоахар, Одовахар, Одоахрос и т.п.). И мы нэ знаем, якый з вариантив бильше вирный. А по-другэ, видносно батька Одоакра в истории иснуе нэяснисть, и мы нэ маем досыть солидных даных, шоб остаточно встановыть його нацыональнисть.

      Цикаво, однак, одзначить, шо в 1648 г. гэтьман Богдан Хмельницкий звэрнувся з нагоды вийны з Польщею до козакив з балачкою, у якой вин прызывав иты за прыкладом их славных и войовнычих прэдкив, яки володилы пид атаманством Одонацера (Одоакра) 14 год Рымом. Такым чином, ще в 1648 г. малоросийськи козакы официйно вважалы Одоакра и його русынив своимы прэдкамы. И цэ, звычайно, стало им видомо нэ завдякы камьяний плыти в Зальцбурги.

      Ця традыцыя була настилькы сыльна, шо, колы Богдан Хмельницький помэр в 1657 г., Самийло Зорка, гэнэральный пысар Запорижського войська, стоячи коло труны, говорыв: "Мылый вождю! Дрэвний руськый Одонацер!" Инакше выражаючись, вин поривнював за значенням Хмельницкого зи значенням у стародавности Одоакра. З годамы ця традыцыя ( чи вирна вона чи ни — нэважлыво), яка повьязувала малоросийськых козакив з русынамы Одоакра, зныкла черэз втрату нымы дэржавности, однак докумэнты збэрэглыся и исторычна нытка одновлюеться.







      Попов В. А. «Кубаньские сказы. Сказ про завит прэдкив»
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Говорять, шо в далэки мынули часы дэсь биля гир на бэрэгу моря був аул, якый народ прозвав Щаслывым. Люды в цьому аули николы нэ малы князив, жилы в дружби из сусидамы, зналы багато гарных рэмэсэл — и тому насолоджувалыся мыром, достатком и щастям. В аули булы добри орачи, яки вмилы ростыть кукурудзу и просо, добри чабаны, яки доглядалы за чэрэдамы, выдатни майстры, яки робылы з миди вузкогорли гарни дзвинки глэчикы, смилыви морякы, яки нэ боялыся морськых бур и туманив.

      А всима справамы в аули управлялы мудри и шановни стари диды. Орачи роботалы на полях, чабаны паслы худобу на гирськых пасовыщах, майстры робылы красывый посуд, а морякы продавалы товары по всьому морскому узбэрэжжю и их зналы навить у далэкому городи русов — Тмутаракани. В обмин на ци товары воны прывозылы золоту пшеныцю, гарни тканыны, крипки сокыры и ножи. Уси в аули Щаслывому трудылыся, вси булы сыти и задоволэни.

      Та й якось дийшлы до Щаслывого аулу чорни звисткы.

      Говорылы, шо звидкысь черэз горы прымчалыся на швыдкых конях нэпэрэможни воины, яки завойовувалы одын адыгэйськый аул за другим. На чоли цых воинив ишов лютый Сельджук-Паша, якый одным ударом выбывав из сидла будь-якого джигита. Розповидалы, шо загарбныкы пидходылы до аулу и викликали на двобий самых смилывых джигитив, обицяючи нэ торкать аулу, якшо хто-нэбудь зумие побэдыть Сельджук-Пашу. Та й нэ найшлося ще на адыгэйський зэмли такого джигита, якый змусыв хоч бы похытнутыся в сидли проводыря прыбульцив. Одын за другим аулы покорялыся загарбныкам, и ти забыралы в ных багату даныну — кылымамы, золотом, худобою, рабамы...

      — Шо нам робыть? — захвылювалыся люды, яки жилы у Щаслывому аули.

      — Скорытыся! — говорылы одни. — Адже мы нэ звыклы воювать. Шо ж мы зможем зробыть из загарбныкамы, якшо кращи воины адыгэйськых плэмэн пэрэможени нымы?

      — Кынуть всэ и питы в дыки горы! — радылы други.— У горы загарбныкы нэ пидуть.

      Та й сывобородый моряк оглянув зиркым, яструбыным поглядом аульчан и сказав:

      — И скорытыся, и бигты — значыть втратыть волю... Мэни здаеться, я знаю воина, якый встоить пэрэд Сельджук-Пашею...

      — Дэ вин? Хто вин? — закрычалы люды. — Цэ — мий кунак, коваль из города русов, — одповив моряк.

      — Хто ж погодыться пролывать кров за чуже плэмя? — запытав хтось из юрбы аульчан.

      — Мы для русов — чужи...

      — Ни! — выклыкнув старый моряк. — Мы — другы-кунакы. Хиба мынулого литку, колы Тмутаракань осадылы стэпови воины, мы нэ помоглы русам, одправывши до ных морэм кукурудзу, просо и баранив? Я знаю русов — у ных бильши, свитли сэрця, и воны вирни в дружби.

      У той же дэнь од бэрэга одчалылы вузьки довги човны. Як билокрыли чайкы, понэслыся воны на пивнич клыкать на помоч другив-русов. Одплылы човны и нэмов станулы в блакытний морський далэчини...

      А в Щаслывый аул шодня прыходылы усэ бильше гризни звисткы. Говорылы, шо в загарбныкив мидни груды и гостри спысы ламаються про их. Розповидалы, шо Сельджук-Паша забырае в рабство найкрасывиших дивчин, а пэрэможеным джигитам одризае головы. На трэтий дэнь из сусиднього аулу, прыбиг почорнилый од утомы юнак и розповив, шо загарбныкы вбылы чотырнадцять джигитив и захопылы ихний аул... Стогин и плач пиднявся в Щаслывому аули. Та й опивдни прычалылы до бэрэга човны и з ных разом з морякамы выйшлы русы.

      Их було нэбагато, усього два дэсяткы людэй. Командував нымы ясноокый рус з такымы широкымы грудьмы и могутнимы плэчима, якых николы нэ бачилы в аули. З усих бокив до бэрэга збиглыся аульчанэ и прыйнялыся розповидать жахы про лютых прыбульцив. Воны розповидалы про тэ, шо в чужозэмных воинив мидни груды, и про тэ, шо Сельджук-Паша одниею рукою вырывае дэрэва, и про гостри крыви шабли загарбныкив. А проводыр русов выслухав всэ, прыгладыв широкою долонэю свою руду боридку и посмихнувся.

      — Ну, шо ж, подывымося! — сказав вин и попросыв дать йому и його товарышам конэй. Прыгналы конэй. Нэзабаром вси русы облюбувалы соби скакунив, тикы ихний ватажок нияк нэ миг пидибрать соби коня. Пидийдэ вин до коня, подывыться, покладэ руку на шию скакуна, и той одразу падае на колина. Нарэшти, пидийшов рус до ватажка всього табуна — гордого нэиждженого жерэбця. Той захрип, хотив отпрянуть убик, а ясноокый рус схопыв його за шию и удэржав. Рвонувся гордый кинь, захрип, та й нэ змиг вырватыся з-пид могутньой рукы. Взяв тоди рус вуздэчку, загнуздав скакуна и вскочив йому на спыну. Затоптався кинь на мисти, потим рвонувсь впэрэд и вдрух, колы наизднык натягнув вузду, осив на задни ногы.

      — Добрэ! Годыться! — посмихнувся рус. Колы гостэй прыгощалы смаженою бараныною и овэчим сыром, ватажок русов сказав:

      — Добрэ, поможем мы вам, другы-кунакы! Тикы вы и сами нэ плошайтэ! Сидлайтэ конэй, бэрить дрюкы покрипше и быйтэ ворогив по головах. Може, груды в ных и мидни, а головы, я думаю, звычайни, кистяни...

      Ранком прыбиглы з пэрэвалу дозорни и повидомиылы:

      — Загарбныкы наблыжаються до аулу.

      — Добрэ! Готуйтэся до бытвы! — знову посмихнувся ватажок русов. Нэбагато часу пройшло, и выихалы воины з аулу. Вси русы, як одын, булы у важкых зализных сорочках, из прямыми мэчамы и круглымы, червоными щитамы. А за нымы скакалы джигиты Щаслывого аулу, збройни дрюкамы, шаблямы та й кынджаламы...

      Одъихалы воины од аулу и зупынылыся на ривному, чистому поли. Дывляться — з лису ворогы выижжають. Золотом блыскають на сонцэ их мидни, кильчасти сорочкы, камэни дорогоцинни тэ червоным, тэ зэлэным вогнэм пэрэлываются, зэлэни шовкови чалмы прыкрашени золотымы напивмисяцямы. А попэрэд усих, на кошлатому кони, розвалывшись, погойдуеться в сидли сам Сельджук-Паша — вэлыкый, точно копыця сина, з вогнэнною бородою. Помитыв Сельджук-Паша воинив, яки загородылы йому дорогу, и, выхваляючись своею сылою, схопыв за вэрхивку молодэ тополя, поднатужився и вырвав його з корэнэм из зэмли. Вырвав и одкынув його убик. А сам на русов покосывся: як, мов, нэ злякалыся? Крыкнув отут хтось из русов:

      — Здоровый, розбийнык! Ану ж бо, Иван, покажи им ты свою cылу!

      — Добрэ! Хвастать нэ люблю! — Одповив ватажок русов. Выихала отут з-зa рядив прыбульцив малэнька чорна людына и почала вэрэсклывым голосом розповидать про подвыгы нэпэреможного Сельджук-Паши — и як вин нартов пэрэмиг, и як кулаком вэдмэдив и лэвив вбывав, и як своею шаблею рубав з одного удару навпил вэрхового вмисти з конэм...

      Вэрэщить чорна людына, крычыть, а Иван якбы и нэ слухає його — позихае, хмарыны на нэби розглядае, з товарышамы шуткуе...

      — Нэпобэдымый Сельджук-Паша выклыкае кажного з вас, того, кому життя набрыдло, на двобий. Якшо пэрэможе хто-нэбудь могутнього Сельджук-Пашу, то вин обицяе нэ чипать вашого аулу: Есть сэрэд вас чоловик, якый бажае вмэрты? — ще голоснише закрычав чорный чоловик.

      — Добрэ! Подывымося! Пускай нападае! — нэголосно одповив рус Иван, пидняв красный щит и направыв упэрэд свою товсту гостру пику. Выихав вин трохы впэрэд и знову остановывся. Отут Сельджук-Паша схопыв свою пику, прыкрашену кинськым хвостом, прышпорыв коня и з лютым рычанням помчався на Ивана. А Иван кроком, нэкваплыво рушив йому настричу...

      Зштовхнулыся вэрхови, зазвэнилы ихни щиты, обыдва кони впалы на задни ногы... Нэмов тонки камышинкы, пэрэломылыся пикы...

      Повэрнув Сельджук-Паша свого коня, выхопыв крыву шашку и знову помчався на Ивана, тикы вогнэнна борода затрипотила на витри. Дистав и Иван свий мэч...

      Налэтив Сельджук-Паша и шосылы рубанув своею шашкою. А Иван мэч пидставыв. Брязнуло зализо, брызнулы искры в уси стороны. Поламалася зброя в обох воинив...

      Завэрэщав з люти Сельджук-Паша и выхопыв з-за красного шовкового пояса-кушака крывый ниж-ятаган. Кони дыбкы пиднялыся, норовлять вкусыть одын одного...

      Розмахнувся Сельджук-Паша ятаганом — и ойкнулы русы и чэркэсы, побачивши, шо в Ивана бильше нэма ниякой зброи...

      Та й Иван нэ злякався. Ливою рукою вин одвэрнув удар ворога, а правою як ойкнэ Сельджук-Пашу у вухо...

      Захытався в сидли паша, брызнула в нього з носа и вух кров, и, розкрывши вэлыкый рот, бэздыханный, звалывся вин на траву...

      Отут загарбныкы завылы з люти, и, направывши на Ивана сотни пик, прышпорылы своих конэй... А настричу им лавыною пийшлы русы и адыгы.

      — Ах вы, брэхуны! От як вы свое слово дэржитэ — громовым голосом крыкнув Иван и, хоча був бэз зброи, помчався на ворога.

      Шисть пик зламалося об красный щит богатыря-руса, чотырьох ворожих воинив збыв вин своим конэм, и, точно кынджал кризь мъякэ масло, промчався кризь у ворожи ряды... Тикы на краю лису вдалося йому повэрнуть розпалэнилого коня. Глянув вин на бойовыще и бачить — тиснять його другив загарбныкы...

      — Ну, дэржитэся тэпэр, пидступни! Розпэклы вы гнив мий! — закрычав Иван, и люттю спалахнулы сыни очи його. Оглянувся вин навколо, схопыв за вэрхивку корявый молодый дубок и высмыкнув його з корыннямы из зэмли. Змахнув Иван-рус дубком, як палыцэю, и бурою налэтив на загарбныкив з тылу. Махнэ вправо — чотырьох ворогив на зэмлю скынэ, махнэ вливо — трое из сидэл валяться. Та и други його од нього нэ одсталы — прями мэчи русов блыскавкамы блыскалы на сонцэ, дрюкы и кынджалы адыгов тэж робылы свою справу...

      Завылы загарбныкы од страху, повэрнулы своих конэй и пустылыся навтьокы. Нэбагато их урятувалося — нэ бильше двох дэсяткив. Жбурнув Иван им вслид свою дубову палыцю, оглянув молодэцькым поглядом бойовыще, розгладыв русу боридку и вдрух засмиявся:

      — А добрэ мы им усыпалы! Будуть тэпэр воны нас памъятать! Отут вси житэли Щаслывого аулу кынулыся дякувать и обиймать русов.

      — А мы шо?! — посмихнувся Иван.

      — Мы тикы помагалы... Вы и сами былыся як трэба... Давайтэ краще поранэных наших рятувать, раны им пэрэвязать потрибно...

      Зстрыбнулы воины з конэй и сталы обходыть бойовыще ...

      Сэрэд поранэных знайшов Иван свого кунака — старого моряка-адыга. Лыха ворожа пика увийшла в груды старого, а выйшла пид правою лопаткою. Заплакав отут багатыр Иван над тилом друга-кунака. Стовпылыся навколо старого и адыгы, и русы. Одкрыв старый свои смилыви очи, обвив гарячим поглядом людэй и проговорыв ясным, дзвинкым голосом:

      — Ну, от и добрэ! Розбылы мы загарбныкив, вольным будэ и надали наш Щаслывый аул... Умыраю я... И заповим вам, други-аульчанэ, вам и дитям дитэй ваших — николы нэ зминюйтэ дружби з русамы! Нэ забувайтэ, шо русы — браты наши старши... А старший завсэгда допоможе в лыху молодшому... И хто зминыть ций дружби — нэхай будэ проклятый моим старым прокльоном! Нэхай ридна зэмля нэ дае йому ижи, нэхай рикы наши нэ вгамовують його спрагы, нэхай сонце спалыть його чорнэ сэрце! Пэрэдайтэ мои слова всьому нашому народу!

      Потьмянилы гарячи очи старого, мудрого адыга, кров выступыла в нього на губах. И вмэр вин на руках свого плачучого кунака...

      ...Про завит старого мудрэця довидалыся у всих аулах. З поколиння в поколиння пэрэдавався в нашим народи цэй мудрый завит. И ти, хто вирный цьому вэлыкому завиту, зараз вольни и щаслыви. А зрадныкы — так будуть прокляти ихни чорни имэна — нэ знають смаку из плодив ридной зэмли, нэ видають насолоды воды наших холодных гирськых рик. И нэ будэ им ни щастя, ни радости, ни прощення од ридного народу!







      Иван Попко. Урывок из «Чорноморскых казакив...»-3.
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Покы климат цього краю покращиться мирамы, яки залэжать од людской воли и заповзятлывости, покы цэ будэ, — а от по казкам старожилив на ихньому столитти одбулыся в тэмпэратури кубаньской атмосфэры выдыми змины зымы, зробылыся набагато суворише проты старых лит. У ти годы нэ зналы, як на зыму прыпасать для черэды сино, а для пастуха кожух, у ти добри годы озыми запашкы полив кинчалыся пэрэд Риздвом, а ярови починалыся писля Хрэщення.

      Тоди житье було на козачине. Якэ дыво, шо самэ нэбо було до нас ласковише! Мы вэлычалы одын одного братом, а кошового атамана батьком. Так воно було йи насправди. Мы нэ почувалы тисноты у хати з трьома викнамы, пид нызько спущеным очерэтяным дахом, дэ на ранок Божого дня звинко цвиринчалы горобцы, вдячни за ничлиг пид одным з намы дахом. Наши матэри и молодыцы розъижджалы в стародубовськых кыбытках, у якых тикы и розкоши було, шо мидни голивкы на цвяшках, а мы-тэ, мы з знэвагою дывылыся на колэса — и нас носылы стрэмэна.

      Стрэмя було для козацького чобота, як крыло для пяты Мэркурия. На дружних гулянках мы пылы свою ридну варэнуху, тишилы смак мнышкамы, а слух цымбаламы и пид их молодэцькэ, шо задырае за живэ брязкання танцювалы журавля и мэтэлыцю. Куля и навить шабля нэ бралы нас у бои, тому шо нихто з нас назад нэ оглядався. У хати мы булы нэдоступни ни для корчея, ни для другой злой нэмочи — нэ було пэрэдчасных зморшок, за яки моглы б воны вхопытыся. Всэ нэдобрэ од нас, як мяч, одскакувало. Просто — житье було на козачине.

      Хто оплакуе тий добрый час нэ бэрэтся буты толмачем змины, яка пишла в климати Чорноморья, на памяти одного тикы поколиння людэй. Та й з його власной памяти нэ выпарувалыся ще оповидання дрэвних исторыкив про тэ, шо за пьятдэсят лит до Риздва Хрыстова таврични скифы, почавши похид в Индию, пэрэходылы черэз Чорнэ морэ по льоду; шо за сто лит до той ж эры Митридат боровся зи скифамы на льодах того ж моря и шо нарэшти в XІ столитти руськый видомый князь Глиб по льоду Боспору Кимерийського, тобто Кэрченськой протокы, вымирював видстань од Тмутаракани до Кэрчи. Выходить, шо зыма на Чорноморьи нэ е явыще новэ. Нишо нэ новэ пид мисяцэм.







      Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      — Козакы мои ридни! Усэ на свити повторюеться, так ничого нэ воротыш. Як бы поклыкать нам звидты наших чорноморцив та запытать, чим воны жилы, то зацвила б знову наша слава, а воны б нам сказалы: було житье на козачини! Тоди, — сказалы воны — вэлычалы мы одын одного братом, а кошового атамана батьком. Якшо на ради прыспичило нашому кошовому пчыхнуть, вси чубы йому нызько кланялыся:

      «Тобы, батько, на здоровья, нам, козакам, на радисть, ворогам нашим на погыбэль!» У свитлыци о трьох кимнатах, пид очерэтяным дахом, дэ на ранок божого дня чилыкалы горобцы, нам було нэтисно. Наши матэри и молодыцы розьижджалы ще в стародубовськых кыбытках, у якых тикы шо и розкоши було, шо мидни голивкы на цвяшках. Стрэмя було для козачого чобота шо крыло для пьяты Мэркурия.

      На дружних гулянках мы пылы варэнуху, пид цымбалы танцювалы «журавля» та «мэтэлыцю». Куля и навить шабля нэ бралы нас у бои, тому шо нихто з нас назад нэ оглядався. А шо ж мы тэпэр чуем? Нэма Сичи, нэма и Чорномории; пропав и той, хто нымы вэрховодыв. А мы, ридни мои козакы скажем им: ни, нэ так.

      Запорозька Сич довго блукала, покы нэ найшла свою долю на Кубани. Е ще порох у порохивныцях, та й нэ зигнэться вовэк козацька сыла! Слава про вас, наши батькы и диды, нэ згынэ, мы йи пидхопылы и пэрэдадым онукам. Господы, упокий ихни души в лони Авраама. Нам же в козацькому кругу пишлы здоровья и крипость духу.

      Гэй, люды добри! Сходытэся до купы, сядэм на колоди, табакы понюхаем, люлькы покурым та раду послухаем. Устаньтэ и вы, диды-чорноморци, гляньтэ на нас. Дай, дай нам, Господы, шо було в старыну, Ще нэ вмэрла козацька доля! Пизнають ще ворогы лыцарськи дила. Од стародавных звычаив нашой нэнькы Сичи мы нэ одступымося. Пошлы, Господы... шо було в старыну..

      Сльозы блыщалы на очах Костогрыза, вин задыхався од розчулэння прэдкамы, та й писля паузы зибрався и докрычав:

      — Слава гэроям, слава Кубани!

      — Слава! — выдыхнулы козакы.







      Прозоров Л.Р. Урывок из «Кавказский рубеж. На границе с Тьмутараканью»
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Отут трэба знаты то, нэ занадто яскраво освитлюваный нашими исторыкамы факт, шо напрыкинци 9 — початку 10 столиття на Чорному мори появылася, згидно из цилым рядом джерэл, якась пыратсько-купэцька вольныця, начебто Запорижзькой Сичи або Карыбськых флибустьерськых гнизд эпохы Вэлэкых гэографичных одкрыттив — Порт-Ройяль, Тартуги.

      Багато дослидныкив самэ тут розмищають загадкову Артанию-Арсанию-Уртаб, трэте царство русов арабськых и пэрськых джерэл. Розмищена вона була в Тьмуторокани, и збыралыся туды молоди, охочи до прыгод молодцы, одынакы и ватагамы, людэ яки нэ прыжилыся до двору в дружини, изгои и бигли всякого роду.

      Пизнише Тьмуторокань стала гниздом князив самого авантюрного складу — чого значить той же Олэг Святославовыч-Горыславовыч. У цому призвиску нэма ни образы, ни натяку на "горэ", воно означае людыну запального, вогнэнного, людыну славы яркой и нэдовгой, як хмыл. Самэ звидсы могло прыходыть руськэ войсько на пивнично-схидный бэрэг Византии (житие Грыгория Амастридского, 9 столиття)







      Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-1
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Кажному, кым бы вин нэ був, звидкы и колы б нэ прыйшов на Запорижжя, доступ у Сич був вольным за такых пьяты пунктов: буты вольною и нэжонатою людыною, говорыть малоросийськым языком, прысягнуть на вирнисть руському царю, сповидать православну виру и пройты навчання.

      Пэрвый пункт пэрэдбачав, шоб прышелэць у Сич був дворяныном, поповычем, козаком, татарыном, турком, узагали кым завгодно, лыше нэ сэляныном, а крим того нэжонатою людыною; зрэштою, той пункт частэнько омыналы, оскилькы кажен миг назватысь и вольным, и нэжонатым; та й прыйнятый у Сич козак повынэн був жить тикы доброчесно и його каралы смэртною карою, якшо прыводыв у Сич жинку, навить матир чи сэстру.

      Другый пункт вымагав, шоб прыйнятый, якшо вин був нэ руськым, забув свий ридный язык и говорыв козацькым; цю вымогу николы и нихто нэ порушував.

      За трэтим пунктом прыйнятый у Сич повынэн був прысягнуть вирно, нэзрадлыво и до кинця свого життя служить руському царю, поклявшись в цэркви пэрэд прэстолом божим.

      За четвэртым пунктом вин мусыв нэодминно сповидать православну виру, вызнавать йи догматы, дэржатыся постив, знать сымвол виры и молытвы; якшо вин був католыком чи лютэраныном, повынэн був прыйнять православие, якшо ж був иудэем чи магомэтаныном, повынэн був урочисто охрэстытыся у «грэко-руську» виру.

      За пьятым пунктом той, хто вступав до Сичи, повынэн був спэрва прыдывытыся до войськовых порядкив, вывчить прыйомы сичового лыцарства, а вже потим запысуватыся у число выпробуваных товарышив, шо могло буты нэ ранише, як за сим год. Той, хто прыймав уси пьять пунктов, був вольным од будь-якых другых трэбувань: у нього нэ пыталы ни посвидкы, ни квытка, ни порукы: «того ни батькы, ни витци нэ зналы, та й прадиды нэ чувалы».

      Зрэштою, пэрэказы и дэяки исторычни свидчення ствэрджують, шо прыйнятых будто пиддавалы якомусь особому выпробуванню, а самэ выпробовувалы миру их спрытности и смилывости. «Як зваблять, бувало, запорожци до сэбэ в Сич якогось хлопця з Гэтьманщины, то спэрва выпробовують, чи годыться вин у запорожци. Накажуть йому, напрыклад, варыть кашу:

      — Дывысь же, вары так, шоб нэ сыра була и нэ пэрэкыпила. А мы пидэм косыть. Колы зготуеш, то выходь на таку-то могылу та клыч нас; мы почуем та й прыйдэм.

      Визьмуть косы та й пидуть будто косыть. А кый чорт хочеться им косыть! Зализуть в очерэт и лэжать. Ото хлопэць зварыть кашу, выходыть на могылу и починае клыкать. Воны чують, та нэ видгукуються. Клыче вин их, клыче, а тоди в сльозы:

      — От занэсла мэнэ нэчиста сыла до цых запорожцив! Лучче було б сыдить вдома пры батьку, пры маты! Ох, бидна моя голивонько! Кый бис занис мэнэ до цых запорожцив!

      А воны лэжать у трави, выслухають усэ це и кажуть:

      — Ни, це нэ наш!

      Тоди повэрнуться в курэнь, дадуть тому хлопцю коня и грошей на дорогу и скажуть:

      — Иды соби до нэчистого! Нам такых нэ трэба!

      А якшо хлопэць вдасться спрытный та кмитлывый, той, выйшовши на могылу, крыкнэ зо два разы:

      — Гэй, пановэ молодцы, ходить кашу йисты!.

      А як нэ видгукнуться, то вин:

      — Ну, то дидько з вамы, як мовчитэ! Я и сам можу кашу йисты!

      Та ще вдарыть гопака на могыли:

      — Ой, тут мэни погулять на роздолли!

      И затягнувши на вэсь стэп козацкой писни, йдэ до курэня та й ну молотыть кашу. Тоди запорожцы, лэжачи в трави, кажуть:

      — Це наш!

      И, прыхопывши косы, йдуть соби до курэня.







      Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-4
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Мотывы, яки заставлялы багатьох шукать соби прытулку в дыкому Запорижжи, булы ризнымы: в Сич йшлы люды «и з доброй воли и з нэволи». Тут булы ти, хто втикав од жинок, покыдав батька и матир, «з-пид пана втикалы»; булы тут и тяжко ображени, ти, хто нэ знайшов на батьковщини ниякой сатысфакцыи, хто нэ мав шматка насущного для прожиття; тут булы вси, хто натэрпився од тягловых повынностэй, уси ображени и прыныжени за свою виру и народнисть, уси, хто зазнав варварськых катувань, жорстокых знущань за людськи права, за свое життя; тут булы и ти, хто чув у соби «волю вогнэнну, сылу богатырську», хто носыв у своих грудях «пэчаль люту», «горэ-нэдолю»; булы тут и «самосбройцы польские», и «ускокы задунайськи», и «западные люды, чуждые руськым, маловедомые». Всих их гостынно стричалы на Запорижжи, вольный прытулок знаходылы тут и ти, кого прываблювала воля, здобыч, молодэцтво, слава.

      «Волю имием за дражайшую вещь, потому что видим, рыбам, птицам, также и звирэм, и всякому созданию есть оная мыла». «Сич — маты, а Вэлыкый Луг батько, оттам трэба и проживать, там же трэба и вмырать». Окрим того прыходылы, звычайно, на Сич и ризни бандюкы, засуджени на смэрть, дэзэртыры, всиляки пройдысвиты, та й воны загалом нэ надавалы поганого окрасу запоризькому товарыству и, за справэдлывым зауваженням, нэ моглы нэгатывно вплывать на козакив внаслидок суворости запоризькых законив, яки смэртэльно каралы бандюков за провыны в Сичи.

      Польскый уряд нэ раз высував вымогы до Коша, як це було, напрыклад, писля сэйму 1590 г., нэ прыймать в Запоризькэ Войсько засудженых до смэрти. Самым полякам писля сэйму 1635 году заборонялося ходыть з запорожцямы в морэ и морськи походы. Та всэ було марным: багато пидданых Рэчи Посполытой часто поповнювалы собою Запоризькэ Войсько.






    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстыстихимульты и игрыспискизакачкисказкикнигиДоброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Короленко П.П.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Руденко А.В.