КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • головна
  • куб-рус
  • рус-куб
  • куб-адыг
  • куб-арм
  • частушкы
  • кубанцы
  • кубанцы-2
  • кубанцы-3
  • кубанцы-4
  • гумор
  • гумор-2
  • гумор-3
  • гумор-4
  • гумор-5
  • прымовкы
  • прымовкы-2
  • прымовкы-3
  • прымовкы-4
  • прымовкы-5
  • тосты
  • думкы
  • кино
  • травнык
  • добри сайты
  • добри сайты-2
  • тэксты писэнь
  • граматыка
  • кухня
  • цикаво-1
  • цикаво-2
  • слэнг
  • спорт
  • коротэнько
  • украинизмы
  • старовына
  • побрэхэнькы
  • гэография
  • погоны
  • скороговоркы
  • прыкмэты
  • даты
  • колядкы
  • на мобилку
  • футболки
  • тэксты
  • зброя
  • Кирилов Петр
  • стыхы
  • флора-фауна
  • мульты
  • имэна
  • лысты
  • закачкы
  • казкы
  • игры
  • сэнрю
  • кныгы
  • обои-шпалэры
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Короленко П.П.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Пивень Александр Ефимович

    (додайтэ ваши тэксты на kubanofan@gmail.com)

    • Кумедно зависывся
    • Тры кума
    • Баба, що зроду не лаялась
    • Батькивськый заповит
    • Выдыма смерть страшна
    • Яки воны нам родычи
    • Мирка обметыци, коробка гороху — сього, того потроху
    • Прыказкы до горилкы
    • Прыказкы до стравы
    • Як салдат за обидом командував
    • Старынна служба
    • Як цыган коня крав та пиймався
    • Як чорт украв гетьманську грамоту
    • Паниболотськый кордон
    • Хивря та Хымка
    • Цыган на сватанни
    • Вэсэли писни
    • Пан та ворожка
    • Нисенитныця
    • Вэсэли писни-2
    • Вэсэли писни-3
    • Твэрэзый чоловик
    • Колысь правда була, та тэпэр зачерствила
    • Брэхэнька

    • Кумедно зависывся

      (правопыс автора)

      1912г.

      Остогыдило одному чоловикови жыття гирке, узяв вин та й повисывся на верби, коло ричкы. Прыйшла одна баба до ричкы сорочкы полоскать, глянула на вербу, аж чоловик высыть, вона й заголосыла:

      — Ой, Боже мий, Боже! Що-ж це ты, бидненькый, наробыв, свою душеньку загубыв!

      Колы прыдывылась добрэ, аж той чоловик не за шыю повисывсь, а по пид рукамы, вона й каже:

      — Оце, матинко, як-же чудно й зависывся — по пид рукамы; добри люде так за шыю вишаютьця!

      А той тоди чоловик и каже:

      — Пробував и я за шыю, так дыхать не можна!




      Тры кума

      (правопыс автора)

      1912г.

      Зийшлысь раз у одний хати аж тры кума: Матвий, Грыцько та Оверко, та й пьють соби горилочку. Сперва балакалы багато та до чарок як слид прыказувалы, як воно й скризь робытьця по билому свиту та у добрых людей, а дали уже усе перебалакалы та й горилочкы так добрэ насмокталысь, що сыдять соби над столом, насупывшысь та й дримають.

      Колы це трухнувся Грыцько од дримоты, штовхнув Матвия пид бик та й каже, кывнувшы на грахвын з горилкою:

      — Хиба кумэ?

      — А то-ж! — каже Матвий.

      — Так шо-ж! — добавля Оверко.

      Выпылы по одний та й упьять дримають. А трохы перегодом лупнув очима Матвий, штовхнув Грыцька, та й соби каже, кывнувшы на горилку:

      — Хиба кумэ?

      — А то-ж! — каже Грыцько.

      — Так шо-ж! — добавля Оверко.

      Та й упьять выпылы по одний. Такым маниром и высмокталы кумы усю горилочку з грахвына.



      Баба, що зроду не лаялась

      (правопыс автора)

      1912г.

      — Здорова, бабусю!

      — Будь здоров, сыночку!

      — Що це ты, молоко продаеш?

      — Молоко, мий чорнявый.

      — А по чому глечык?

      — Двадцять копийок.

      — Це лыхо, як дороге! Чы ты, бабо, в Бога вируеш? Де-ж такы выдано, щоб платылы за глечык молока по двадцять копийок! Це треба з тобою лаятьця, щоб так дорого не продавала!

      — Хай Бог мылуе! Чого мы будем лаятьця! Я зроду ни з кым не лаялась, то й з тобою не буду!

      — От-же полаемось! Бо кажуть, бабо, що ты на молодыци, та в оцьому молоци, чорта зварыла в шаплыци!

      — Та брешеш ты!

      — Ни, не брешу, а правду кажу! А шкуру з чорта засушыла та очинок соби пошыла!

      — Хай ты сказышся з ным! Прычепывся, хуже чорта, бисив шыбенык!

      — Не даром люде кажуть, що ты видьма!

      — Ах ты-ж... Бач прывьязався, щоб тоби рукы и ногы звьязало! Видкиля ты на мою голову взявся!

      — Та й маты твоя була видьма, та не така як ты!

      — Брешеш, брешеш, треклятый недовирок! Бодай тоби рота заципыло, та щоб тебе сыра земля пожерла! Я не знаю твоей матери, а бачу, що смиття! И батько — смиття! Бач, що выдумав, гаспидськый сын! Чы выдалы, добри люде, отаке нападение! Колы-ж я була видьма? Цур тоби на пек, нависный, зо всим твоим родом! Тьфу на ввесь ваш завод!

      — От так, бабо! Молодец, бабо! Постой-же, не лайся, дай слово сказать! Ты-ж казала, що зроду ни с кым не лаялась!

      — Э, не лаялась! Хиба не вылаешся з отакым, як це ты? Одчепысь, хай тоби грець!

      — На, визьмы двадцять копийок та давай молоко; я пошуткував з тобою, щоб вывирыть, чы справди ты не вмиеш лаятьця, а ты бач яке пидняла! На ввесь базарь!




      Батькивськый заповит

      (правопыс автора)

      1912г.

      Мий покийный батько не умив красты и не любыв такых людей, що крадуть, так було прыказуе мени:

      — Гляды, сынку, жывы на свити честно и чужого не пытаючись не беры.

      Так я и слухаюсь батькивського наказу: ничого красты не краду, а лучше попросю, або спытаю. Оце не стало у мене цю зыму половы для коней, а знаю, що у Грыгория Правдия на току у степу багацько есть половы, от я й пойихав до току за половою. Прыйизжаю туда, а там никого нема, звисно зымою кажный хазяин жыве дома, так я й давай балакать сам з собою:

      — Здоров, дядьку!

      — Здоров. А чого тоби треба?

      — Чы можна у вас набрать половы?

      — Та беры, якшо треба!

      Побалакавши отак сам з собою, я набрав повну гарбу половы та й пойихав додому. Выходыть так, що я не пытаючысь, та й не попросывшы ничого чужого не займу, от воно й добре!



      Выдыма смерть страшна

      (правопыс автора)

      1912г.

      Жыв соби десь одын чоловик з жинкою: сперва жылы согласно та мырно, а як завилася лышня копийка у хазяйстви, так став чоловик кумпанию водыть, пьянствовать, а дали не злюбыв жинки, що вона йому раз-у-раз поприкала, та завив соби полюбовныцю. Часто було, прыйде додому пьяный, жинку бье-бье, а тоди до полюбовныци пиде, та ще и з хазяйства що небудь з собою потягне. Скоро перевив вин усе хазяйство, та й жинку так знивечыв, що не стала вона й на людыну похожа. Зачала вона од гиркого жыття просыть у Бога смерты, а смерты не мае. Як прыйде оце пьяный чоловик, зачне йийи быть, то вона й каже:

      — Господи, колы вже до мене смерть прыйде, щоб перестала я вот так мучытьця!

      Поставылы раз до йих на кватырю салдата, от вин и почув, що жинка просыть для себе смерты. Узяв вин, пиймав на двори индыка, обскуб на йому жывому усе пирья та й сховав його. Прыйшов додому пьяный хазяйин, бушував-бушував у хати, побыв жинку, а тоди скоро й заснув. А жинка сердешна сыдыть, горюе та плаче:

      — Господи, колы вже до мене смерть прыйде!

      Почув салдат оци слова, пустыв у хату голого индыка та й каже:

      — Зй, хазяйка! Смотри, вот до тебя смерть идьоть!

      А жинка та, глянувшы на индыка, як изскоче на лаву, та як наробыть крыку:

      — Ой, Боже мий, рятуйте! Смерть моя, голубочко! Не беры мене, визьмы мого чоловика!




      Яки воны нам родычи

      (правопыс автора)

      1912г.

      — Яки воны родычи?

      — Через дошкы потычи!

      Вона йому через сусиды титка, а вин йии через улыцю бондарь.

      Дидова сусида молотныкы.

      Пень горив, а вин рукы нагрив, та й став йому дядьком.

      Родына — кумового наймыша дытына.

      — Хто вин такый?

      Ковалив Гарасько та Хымчыний Парасци у первых Юхым.

      Вона йому Васылевому титка, кумовому молотныкови зять.

      Васыль баби сестра у первых, а бабына Гапка сама соби титка.




      Мирка обметыци, коробка гороху — сього, того потроху

      (правопыс автора)

      1912г.


      — Чы гарна у йих дивка?

      — Була-б тоби хороша, та дали никуды! По йийи выду чорт сим кип гороху змолотыв; тепер тильке й годытьця хрин терты!

      — Ой, лыхо, яке страховыще! Так од неи ноччу й перелякатьця можна!

      — Де там ноччу! Вона днем як выгляне в викно, так тры дни собакы брешуть! А одна як прыдывылась, так и сказылась!


      — Що ты за це порося хочеш?

      — Восим рублэй.

      — Восим рублэй! Що-ж це так дорого? Дывысь, яке воно мыршаве — насылу ногамы двыгае!

      — Э, мыршаве! Як бы ты скильке попохворяв, як воно хворяло, то може-б и вовси ногамы не двыгав!


      — Бурочка, бурочка! Нащо ты козака зморозыла?

      — Хай йому грець! Я до його й не доторкувалась!


      — Здорова, дивко.

      — Мишок перу.

      — А чия ты?

      — Куры вробылы.

      — Чы ты, дивко, дурна?

      — Перу з самого утра.

      — Чы й мамка твоя така?

      — Та выперу й сама!




      Оце так дила! Маты Каленыка прывела, та не знаем, як його звать!


      Що я буду робыть? Не хоче мене Хивря любыть: треба йий губы набыть!


      — Мамо, мамо! У дижку з квасом мыша впала!

      — Що-ж ты, вытяг йийи, мий любый?

      — Ни, мамо, воно кусаетьця! Я вкынув туда кишку, щоб вона йии зъила!


      — Ой, там на базари собаку прывьязалы!

      — Чы ты-ж бачыла?

      — Люде казалы.


      — Ой, моя матинко! Снывся мени батенько!

      — Цур йому, доню, — помынатьця хоче!


      — Що ты прынис?

      — Мед.

      — Тоби сыпать наперед!.. А ты що?

      — Горилку!

      — Беры швыдче видро та мирку!


      Як литом собака хекае, вывалывшы од жары язык, так то вин прыказуе:

      — На ката хата! На ката хата!

      А як потягаетьця, выпростовуючы задни и передни лапы и позихаючы, так каже:

      — Оттаку-оттаку соби хату поставлю!

      А як зымою муркае з холоду, скрутывшысь у клубок на морози, так каже:

      — Хоч оттакесеньку хатку!




      — Чого Бог не створыв Евы из ногы Адама?

      — Щоб по трахтырях не бигала.

      — Чого не з рукы?

      — Щоб мужа за чуб не держала.

      — Чом не з головы?

      — Щоб не була розумниша од мужа.

      — А на що з ребра?

      — Щоб мужа любыла та вирно йому служила!


      Напала на одного чоловика добра гыкавка, а другый, щоб посмиятьця з його, и каже:

      — Це твоя душа з Богом балакае?

      — Та вже-ж не з тобою, дураком!


      — Чый ты?

      — Гапчын.

      — А Гапка чия?

      — Жинка моя!


      — Чы ты йив?

      — Ни не йив; а тильке згрыз сухого хлиба кусочок з воловый посочок, та перехватыв того-сього по макитерци, та й тильке.


      — На, дидусю, пампушку, та помьяны дочку Марушку.

      — Бодай чорты твого батька з Марушкою, попик рукы пампушкою.


      — Колы вы будете говить?

      — Тоди, як хлиба не стане!


      — Що ты вечеряв?

      — Скрутни! Покрутывсь-покрутывсь та й спать лиг!


      — Старче, село горыть!

      — Дарма! Я за торбу та й нема!


      — Йиж, брате, хлиб, та на завтра зоставляй.

      — Ничого. Як не стане, так батько достане, а як не буде, так маты добуде.


      — На що це?

      — На пты, щоб дывовалысь таки дурни, як ты!


      — Чый ты?

      — Панькив дядькив.

      — А чого прыйшов?

      — Та дайте нам походенькы, батько и маты просылы.

      — Э. Не знаю, чы воны у нас есть, чы оддалы кому... Гапко! Чы дома наши походенькы?

      — Нема, по станыци ходять! Узяв Нечыпир Крывохатка, що с краю хатка.

      — Иды-ж, хлопче, от туды, на край станыци: там тоби скажуть, чы ты знаеш, чого пытаеш!


      Де дви бабы та тры жабы зберутьця умисти — не переспорыть йих хоч чолович двисти!


      Дурень воду носе, дурна Бога просе: горы хата ясно, щоб ты не погасла.


      Витер дуе та каже:

      — Гу-гу-гу! Увесь свит продму!

      А кожух лежыть тыхенько у кутку та й каже:

      — А мене не продмеш!

      Тоди витер розсердывсь, та й каже:

      — Мовчы, колы тебе нихто не чипае, — тут не за тебе рич!


      Прыйшлы жныва, ходыть жинка, як не жива; а як прыйшлы Покрова, то й жинка здорова!


      Казав козак зимою, на печи сыдячы:

      — Ох, пич моя, пич! Колы б я на тоби, а ты на кони — гарный бы з мене козак був!


      — Якый сьогодня празнык?

      — Дид бабку дражныть!


      Як була я тры годы вдовою, не чула земли пид собою; як пишла я за... пропала моя молодость и сыла!


      Щытав одын чоловик свои волы:

      — Оце рыжый, а оце раз, два, тры, чотыри, пьять... а де-ж шостый? Жинко! Волы не вси!

      — Та де-ж там не вси? Уси дома.

      — Од-же не вси! Дывысь сюда: оце-ж рыжый, вин одын тильке; а оце раз, два, тры, чотыри, пьять... а шостого нема!






      Прыказкы до горилкы

      (правопыс автора)

      1912г.


      Колысь горилка людей розважала, а тепер сама засумувала.

      Добра вода, що не мутыть ума, а горилка, як та дивка,— хоч кого пидведе.

      Пый, та ума не пропывай.

      Хто по повний выпывае, той пид тыном спочывае

      Сим год баба похмелялась, та з похмилья й вмерла

      Дай, Боже, пыть, та не впыватьця; говорыть, та не проговорытьця; на печи спать, а на покути дверей шукать!

      Чарочка кругленька, як я тебе люблю, що ты повненька!

      А по сий мови, та будьмо здорови!

      По чарци, по парци, та вьпять по пьять, та всим по сим, та по стакану, та й станемо на стану.

      По старынному обряду пьють дви изряду!

      А ну лыш по другий, бо чоловик на одний нози не ходыть, а на двох.

      Выпый тры та й вусы протры.

      А выпыймо ще по одний, бо на трьох колесах не йиздять.

      Выпьем по половинци, щоб було легко наший дытынци.

      Выпьем лыш, щоб дома не журылысь.

      Чоловик не скотына — бильш видра не выпье!

      И як ти пьяныци що-дня пьють! Добре, що мы попрывыкалы!

      По козацькому звычаю пьють горилочку до чаю

      Пыво не дыво, а дайте горилочкы.

      Выпьем до дна, щоб не було ворогам добра.

      Выпьем по повний, щоб наш вик був довгый.

      Пый до дна, щоб очи не позападалы.

      Душа миру знае!





      Прыймае душа, хоч з пляшкы, хоч з ковша.

      Щоб ворогы мовчалы й сусиды не зналы.

      За здоровья ваше, та в горлычко наше.

      Ну, дай же, Боже, — чуеш, куме, и ты, небоже, — помершим порожни пляшкы та пляшчата, а нам жывым, горилка й дивчата.

      Дай, Боже, щоб наши ворогы рачкы лазылы, а вам очи повылазылы(шуткуючы)!

      Будьте здорови, в кого чорни бровы!

      Будьте здорови, як бури коровы, а наш бык до цього вже звык.

      Од краю до краю усим добра желаю!

      Здоровеньки будьмо, та себе не гудьмо; чарочка у роток, а здоровьячко у жывоток!

      Из вашых рук, щоб диждалы онук!

      Пошлы, Господы, з неба, чого нам треба.

      Дай, Боже, щоб усе було гоже!

      Хай йому так легко икнетьця, як собака з тыну урветьця!

      Здоров, трам, — выпью я и сам.

      Хоч погано пьетьця, так у чарци не зостаетьця.

      И колы-б цього добра та ще з пиввидра!

      А ну лыш, пошукаем указу, щоб напытьця по другому разу; а як не перервемось, так и по третьому напьемось!

      У пьяныци колы не очи сыни, так спына в глыни.

      И пыть — умерты, и не пыть — умерты; так лучше и пыть и вмерты.

      Тильке й нашого, що ззив та й выпыв!

      Не то пьяный, що наперед пада, а то пьяный, що назад пада.

      Не той пьяныця, що пье, а той що впываетьця.

      Пьяныця проспытьця, а дурень — николы.

      И чарка нова, та горилкы нема: хылю, хылю — не тече, коло серця пече.

      Господы, за що ты мене караеш, чы я колы в церкву ходю, чы я колы кабак мыну, чы я те не вкраду, що лежыть не до-ладу!

      Горилку пый та жинку бый — ничого не быйся!

      Куняе й налывае, налывае — выпывае, свого вику козацького дожывае.

      Пидгуляв Карпо, ще й з копытив збывся. Подавсь додому, то сторч, то боком. Взявся пьяный за тын, як за попа трясця. Бач як качкы заганяе!

      Покажить путь, як горилку пьють.

      Як-бы знаття, що в кума пыття, то б дите забрав.

      Не пьетьця, не льетьця и в чарци не остаетьця.

      Добрывечир вам! Чы рады вы нам? Як рады будете, то й горилочкы купыте, то й спасиби вам!

      Благословы, владыко, мылость твоя вылыка, а чарка мала, горилкы зовсим нема.

      Ты-ж мучениця наша горилка. Ты пройшла уси огнени трубы и кубы, та й попала нам, гришныкам, у зубы! Ты хазяин наш, бородатый, бородою потрясы, нам по чарци поднесы; а мы будем пыть за твое здоровья, та на многия лита!






      Прыказкы до стравы

      (правопыс автора)

      1912г.

      Пословыця говорытьця, а хлиб йстьця.

      — Хлиб та силь!

      — Йимо та свий, а ты у порога постий.

      У нас так, хоч одын рак, та на тарицьци.

      — Гаряче!

      — Студы, дураче! Пид носом витер.

      На ласый кусок найдетьця куток.

      Йиж та вдавысь, та на кольку зопрысь, а з колькы на грушу — розчепирыв чорт твою душу!

      На добрый каминь що не скынь, то змеле.

      Йижте, умочайте, на друге выбачайте.

      Спасыби ни за що, дай, Боже, ниччым оддячыть!

      Спасыби за рыбу, а за ракы нема дякы.

      Спасыби козыному рогу, козыний головци и вам, паны-молодцы.

      Спасыби Мыколи, найився доволи: хлестав-хлестав та й голодный встав.

      Спасыби Богу и мени, а хазяинови ни: вин не нагодуе, так другый нагодуе, а я з голоду не вмру.

      Спасыби за закуску, що ззив курку и гуску.

      Спасыби за обид, що найився дармойид.

      Спасыби за хлиб, за силь, за кашу, та за мылость вашу; не тут-бы був, де ынше, не це-б йив, що ынше, а голодный-бы не був; найився, як бык, перепывся, як смык, голодный, як собака.

      Благодареныкы за вареныкы: борщу не йив, а каши не бачыв, та й так выбачыв.

      Спасет Бог вашу душу на суху грушу, на пень боком, на спычку оком.

      Йиж до поту, а робы абы не змерз.

      Йижте, добри люде, годуйтесь... Як-бы вы зналы, скильке воно стойить!

      Наш пиддячый любыть борщ гарячый, а голодный йисть и холодный.

      Наща невистка — що не дай, те й триска.

      Хоч вовна, абы кышка повна.

      Налыгавсь, як Мартын мыла.

      Допавсь, як кит до сала.

      Оце глытае, мов цопив мурло!

      Йисть, аж нис ходором ходе, аж за ушамы хряпотыть.

      Иззив, як за себе кынув.

      Выбрав ложку до рота, та в мыску не влазыть!

      Напав нежыть — нигде кусок хдиба не влежыть!

      По воли, хлопчыку, раз хлиба, два разы борщыку.

      Оце найився, по саму завьязку!

      Найивсь, хоч пид лавку пидкоты.

      Колы найивсь, просы Бога, щоб не розсивсь!

      Треба трошкы полежать, щоб сало завьязалось.

      Йилы, як паны, а повставалы, як свыни.

      Помотав, похватав, як собака стерво.

      Напекла — бодай катовых рук не втекла!

      Мисыла — бодай йийи трясьця трусыла!




      Чы дижа здижылась, чы хазяйка сказылась.

      Хлиб глевкый — на зубы легкый.

      Що до чого, а хлиб до борщу.

      Сып борщ, клады кашу, — люблю, диты, матир вашу!

      Найився кулишу, що й ниг не поколышу!

      Галушкы не лемишка, а хлибови перемишка.

      Пырогы не ворогы — усе хлиб святый.

      Найився, напывся — лиг та й укрывся.

      Риж мою душу вареныком до подушкы!

      Вареныкы доведуть, що й хлиба не дадуть.

      Из сала не велыка слава, тильке ласощи.

      Що, як-бы ковбаси то крыла! Кращой птыци-б не було!

      И сало потало и ковбасам лыхо стало.

      Стильке смаку, як у печеному раку.

      Тур-тур! Матери в каптур, а батькови в бороду, щоб не вмер з голоду.

      Не пый з видра, бо буде жинка вырачкувата.

      Здоров-пыв, нис утопыв, раков став, воды не достав.



      Як салдат за обидом командував

      (правопыс автора)

      1912г.

      Розсказують люды, що колысь давно, як була война з турком, розставляють було салдатив по квартырях. Як велыке село або станыця, так на одного салдата назначають було по дви або й по тры хаты; у одний вин кватырюе, а ище з двох йому бабы обид та й вечерю носять. Попрыносять оцэ бабы салдатови страву, та й ждуть, покы вин найистьця, щоб посуду забрать; одна баба наварэ та прынэсэ борщу, друга — вареныкив та пырижкив, а третя прынэсэ варену або пэчену курку.

      Сыдыть салдат за столом, як пан якый, роскошуе; а як якый, так ще зачнэ жартувать, та заходытьця коло стравы командувать:

      — Вареныкы-пырогы слева, справа заходи! Ты, курица, подайсь вперед, а ты, борщ, назад осади!





      Старынна служба

      (правопыс автора)

      1912г.

      Э, тепер що за служба! Ось як мы колысь служилы!

      Як збереться було наше вийсько, та глянеш на його здалека, так наче мак цвитэ, або воронэц у стэпу красние. Коны булы дуже добри, коны не цыганськой, так калмыцькой породы, а на масть — якой хочеш! Сидла булы дубови, стремена ясенови, а за уздечки та попругы и казать ничого: з самого лучшого реминю з жерстяным набором!

      Э, тепер що за служба! Он як у нас було, так у кожного козака коло пояса було и карбиж высыть и кажен козак знае, скильке козакив у сотни: копа Романив, копа Иванив, копа Демыдив, копа Давыдив, копа Денысив, копа Борысив — сим кип та й сотня!

      Був у нас сотнык Юхым Супоня, завзятый був з биса чоловик! Так той було прыказуе: надивайтэ, хлопцы, на сэбэ усэ, що в кого йе; одно що нэ будэ ни холодно, ни жарко, а другэ — що куля нэ дошкулыть. Так мы його й слухалы: як надинэ козак на сэбэ кожух, а на кожух свыту, а звэрху бурку, так станэ такый товстый та дебэлый, що чорт його й з мисця зворуше! Та як сядэ на коня, так видкиль нэ зайды — скризь одынаковый; наче вылытый, як посидаем на конэй, та й пойидэм на войну.

      Выйидэм отак раз у чыстэ полэ, колы дывымось, аж якый-сь бисив сын настромыв на палку кычку та й поставыв на гори. Як зачалы мы з тиею кычкою воювать, так сим годив, як сим часив простоялы, — калантырь дэржалы. А дали розсердывсь наш сотнык Юхым Супоня, зробыв добре штрыхало, та як штрыхоне ту кычку, так и пидняв у гору.

      Колы дывымось, аж де не взялысь з горы татары, з дрюччямы та паличчямы, та прямисинько до нас и пруть! Ну тепер, думаю уже, мабуть, не война будэ, а бытва! Колы так! Як зачалы мы з нымы бытьця, як зачалы рубатьця, так тильке й чуть було, як наши шабли: брынь, брынь, брынь! А кров як та вода льетьця! Былысь-былысь на конях, та давай ще й доли; татарив же було дванадцять, а нас сто двадцять, так мы до того довоювалысь, що поривнялысь: йих стало дванадцять и нас — дванадцять.

      Як выскоче тут татарын! Гыдкый, брыдкый, пыкатый та й носатый; зашморгом дывыться, на вси бокы крывыться, та як пидскоче до сотныка та як крыкне:

      — Шурды-мурды!

      А сотнык йому:

      — А йды, стэрво, сюды!

      Так татарын як пидскоче та як репнэ сотныка дрючком по спыни, так тильки луна пишла! Як крыкнэ тоди сотнык Юхым Супоня:

      — Хлопци, на кони!

      — А в мэнэ, панэ, кобыла!

      — Та сидай на кобылу, чорт йийи бэры!

      Так я, як метельнувсь! Так за сим часив, як горобчык сив! Як захватылы ж мы тоди конэй додому, так татары нас тильки й бачилы.





      Як цыган коня крав та пиймався

      (правопыс автора)

      1906г.

      Зализ цыган до одного чоловика у двир, забравсь нышком у повитку, та й й став потыхэньку выводыть коня, колы на йего биду выйшов из хаты хазяин; побачыв вин, що цыган у двори хазяинуе, пидкравсь до його ззаду та й попав за петелькы. Пручавсь-пручавсь цыган, аж не вырветьця,— попався у добри рукы; от вин и зачав просыть:

      — Дядечку, голубчыку, пустить!

      — Брешеш, гаспидськый сын, не пустю!

      — Ой, дядьку-добродию, пустить, будтьте ласкови! Це я пошуткував, а вы уже и за всправжкы прынялы!

      — Колы ты пошуткував, так и я з тобою пошуткую!

      Як зачав йому той хазяин давать метелыци, як зачав надсажувать бебехив и в спыну и в ребра, так бидному цыганови и дыхать було важко! Порвав на йому всю одэжу, обирвав на голови и на бороди усе волосся и вытягав його по усьому двору, як собаку. А дали, як уже добре и сам заморывся, узяв та й перекынув цыгана через дошкы на улыцю. Через время побачылы раз того цыгана кой-яки люде на базари та й смиютьця з його:

      — А шо, цыгане, чы добре тебе выучив той чоловик, як коней красты?

      — Та хиба-ж я крав? Я тильке пошуткував, а вин бач, прыняв за правду; як-бы я знав, шо вин такый сэрдытый, так и у двир-бы до його не зайшов!

      — А прызнайся, здорово вин тебе одлупыв?

      — И, як там здорово!

      — Та быв цилисенькый день!

      — И якый там у Бога день! Тильке ось сонце сходе, — зараз и заходе!..

      — Та брешеш,— не прызнаешся! Вытягав тебе, як собаку, по усьому двору!

      — И якый там двир! Корова ляже и хвоста не простягне!.. Тут тильке тягне, тут и завертае!..

      — Быв-быв тебе, волочыв-волочыв, та ще й через дошкы кынув!

      — Та щож! Мене понеслы, як пана, а вин побиг, як собака!




      Як чорт украв гетьманську грамоту

      (правопыс автора)

      1906г.

      Так вы хочете щоб я вам ище розказав про дида? Так що-ж! Розказать не важко, абы тильке слухалы! Эх, старовына, старовына! Що за утиха, аж серцю весело, як згадаеш про те, що давно-давно, и года йому, и мисяця нема, робылось на билому свити! А як уплутаетьця якый небудь родыч, дид або прадид,— ну, тоди и рукою махны! Так и здаетьця, що наче сам усе те робыш, або прадидова душа зализла в тебе...

      Ни, мени бильше всього чудни наши дивчата та молодыци; покажысь тильке йим на очи, зараз и прыстануть: "Хома Грыгоровыч! Хома Грыгоровыч! А нуте, яку небудь страшну казочку! А нуте, нуте!". "Тара-тара, та-та, та-та, и пишлы, и пишлы прыставать".

      Розказать то воно, звисно, не важко, та тильке подывитьця, що робытьця з нымы ноччу в постели. Я-ж добре знаю, що кажна трусытьця пид одиялом, наче йийи корчий бье, и рада б з головою укрытьця. Де небудь дряпне об горщок кишка або мыша, чы сама торкне ногою кочергу,— и Боже мий! И душа в неи вмерла! А на другый день, як ничого не бувало! Упьять прыстають: розкажы та й розкажы йим страшну казку...

      Щоб-же вам розказать таке? Зразу и не здумаеш...

      Стрывайте! Розкажу я вам , як покийный мий дид гуляв з видьмамы на карты в дурака. Тильке зарани вас просю: глядить, не збывайте с толку, а то выйде така кваша, що совисно и в рот буде взять!

      Покийный мий дид, нужно вам сказать, був не из простых в те времня козакив. Знав вин и твердо-он-то и слово-тытло поставыть и був грамотюка, хоч куды! У празнык, було, одхватае в церкви апостола так, що тепер и поповыч другый сховаетьця. Ну, сами знаете, що в ти времена, як зибрать зо всього Батурына грамотийив, так ничого и шапкы пидставлять,— в одну жменю можна було всих забрать! А через те и повага од людей була дидови така, що всякый зустричный кланявся дидови чуть не в пояс.

      Одын раз здумалось вельможному гетьманови послать для чогось грамоту до царыци. Тогдашний полковый пысарь,— от, бодай його морока взяла, и прозвыща його не згадаю... Вискряк — не Вискряк, Мотузочка — не Мотузочка, Голопуцьок — не Голопуцьок, знаю тильке, що чудне якесь прозвыще,— поклыкав дида до себе и сказав йому, що сам гетьман нарядыв його гинцем з грамотою до царыци.

      Дид не любыв довго збыратьця: зашыв грамоту в шапку, вывив коня, чмокнув жинку и двох своих, як са вин йих называв, поросят, из которых одын був ридный батько хоч-бы и нашого брата, и пидняв за собою таку куряву, як неначе душ пьятнадцять малых хлопцив загулялысь серед улыци в кашу.

      На другый день, ще не спивалы свитови пивни, як дид вже був у Конотопи. В ту пору був там ярмарок: народу высыпало по улыцях стильке, що аж у очях мелькало. Тильке ище було дуже рано, и вси дрималы, попростягавшысь на земли. Биля корзыны лежав гуляка-парубок, з покраснившым як перец носом; дальше хропла навсыдячкы перекупка с креминем, сынькою, дробом и бублыкамы; пид повозкою лежав цыган; на вози з рыбою — чумак; на самой дорози раскыдав ногы бородатый москвыч с поясамы и рукавыцямы... одно слово, багацько всякого наброду, як и скризь бувае на ярмарках.

      Дид остановывся, щоб роздывытьця добре. Тым часом у ятках началы по троху ворушытьця. Еврэйкы сталы бряжчать кухлыкамы, дым пишов скризь и скоро по всьому ярмарку запахло усякою стравою. Дидови прыйшло на ум, що у його не стане огныва и табаку: от вин и пишов блудыть скризь по ярмарку. Не успив вин пройты шагив з двадцять, колы назустрич йому запорожец. Гуляка, и по морди выдно! Червони, як жар, на йому штаны, сыний жупан, цвитастый гарный пояс, з боку шабля и люлька на мидному цепку телипаетьця по сами пьяты,- запорожец та й тильке! Эх и людэ-ж! Як стане та поривняетьця, пидкрутыть рукою молодецьки вусы, стукне пидковамы, та й пиде наризувать козачка! Ногы выробляють так дрибно, як веретено у бабы в руках; як выхор, ударыть рукою по всим струнам бандуры и зараз, узявшысь у бокы, пустытьця в прысядку; заспивае писню, так и душа радуетьця!.. Эх! Прошла пора: не бачыть нам бильше запорожцив!

      Добре! Так зустрилысь! Слово за слово, чы довго до знакомства. Розвелы балачку таку, що дид совсим уже було и забув и про свою дорогу. Гульбыще зробылы таке, як на свайби перед велыкым постом. Тильке скоро набрыдло йим быть горшкы и кыдать в народ гришмы, так и ярмарку не вик-же стоять! От и збалакалысь нови прыятели, щоб не розлучатьця и йихать умисти. Був уже пизний вечир, як выйихалы воны в поле. Сонце сховалось на покой; кой-де тильке вмисто його краснилы по небови полосы; по полю рябилы нывы, як празнышни запаскы чорнобровых молодыц. Запорожец заходывся дорогою брехать, та уже-ж таки дыковынни брехенькы та прыказкы выдумував, що дид и и ще одын, прыставшый в йихню партию гуляка, подумалы, чы не бис зализ у його! Дид не раз хватався за бокы и чуть не надсадыв соби бебехив од реготу! А в поли робылось чым дали, усе темнише, а вмисти с тым и брехня запорожцева чым дали, усе ставала тыхше, а пры кинци вин и вовси прытых и заходывсь кунять.

      — Эге-ге, пане-брате! Ты и справди заходывсь счытать сов! Думаеш, хоч бы й додому та на пич.

      — Перед вамы не потаю, товарыши,- сказав запорожец, обернувшысь до йих и вырячывшы свои банькы.

      — Чы знаете, що моя душа давно продана нечыстому?

      — Не велыке й дыво розказуеш! Хто на своему вику не знався з нечыстым? А колы таке дило, так тут и треба тоби, що называетьця, гулять на прах!

      — Эх, хлопци! Гуляв бы, та в цю ничь строк прыйшов! Вы чуете, товарыши! Сказав вин, хлопнувшы йих по руках: уважте моему горю! Не поспить однией ночи, не выдайте душу нечыстому! По вик не забуду вашой прыязни!

      Як не пособить чоловикови у такому лыху! Дид твердо заручывсь, що скорише вин дасть одризать оселедец з своей головы, чым допустыть чорта понюхать собачою своею мордою хрыстиянськой души!

      Козаки наши йихалы-б й дали, якбы не обволокло усього неба темнотою, наче чорным рядном, и не зробылось у поли так темно, як пид кожухом. Тильке далыченько де-сь свитылось, и кони, почувшы блызько стойло, пишлы швыдче, уставывшы очи и уши в темноту. Свитло, здавалось, само бигло назустрич, и скоро перед козакамы показався шынок, схылывшысь дуже в одну сторону, наче баба на дорози з веселых хрестын. В ти поры шынкы булы не таки, як тепер. Доброму чоловикови не то, щоб розвернутьця, та ударыть горлыци чи гопака, а и прылягты нигде було, як заберетьця в голову хмиль и ногы почнуть пысать покой-он-но. Двир увесь був уставленный чумацькымы возамы, пид повиткамы, у синях, в яслях хто згорнувшысь, хто розкыдавшысь, хроплы вси, як коты. Одын шынкарь, сыдячы перед каганцем, одмичав на палычци на карбиж, скильке кварт, и восьмух высушылы чумацьки головы. Дид, потребувавшы треть видра на трьох, пишов с товарышамы в сарай. Уси трое ляглы рядом. Не успив дид и разу повернутьця, колы бачыть, обыдва його прыятели уже сплять мертвым сном. Дид розбудыв прыставшего до йих третього козака и нагадав йому, що треба берегты запорожця. Той устав, протер соби очи, и упьять заснув. Ничого робыть, прыйшлось дидови одному караулыть. Щоб розигнать як небудь сон, дид устав, обдывывся вси возы, що стоялы у двори, навидався до коней, закурыв люльку, прыйшов назад и сив упьять коло своих. Тыхо було так, що якбы муха пролетила, так и ту було-б чуть. Колы ось здаетьця дидови, що из-за блыжного воза шо-сь таке сире показуе рогы...

      Тут очи його почалы злыпатьця, так що треба було йих часто протырать кулаком и пробанювать остатком горилки. Тильке очи прояснилы, як уже ничого не було выдно, десь страховыще зныкло. Трошкы перегодом, знов показуетьця из пид воза що-сь страшне и рогате...

      Дид вырячыв очи, скильке можна; тильке проклята дримота усе перед ным затуманювала; рукы в його окостянилы, ногы одубилы и голову так крипко здавыв сон, що вин повалывся, мов убытый.

      Довго спав дид, и як прыпекло сонце добре в його выбрыту потылыцю, тоди тильке схватывся вин на ногы.

      Позихнувшы разив з два и почухавшы спыну, побачыв вин, що чумацькых возив у двери стояло уже не так багато, як з вечора. Чумакы выдно де-яки выйихалы ще до свита. Кынувся дид до своих — козак спыть, а запорожця нема. Став пытатьця, нихто знать не знае; одна тильке верхня свытка лежала на тому мисти, де спав запорожец. Злякався дид и задумавсь. Пишов подывытьця на кони — нема ни свого, ни запорожського!

      — Що за лыха годына!? — думае дид. — Положым, що запорожця взяла нечыста сыла, а хто-ж узяв коней?

      Обдумавшы усе як слид, дид догадався, що выдно чорт прыходыв нишком, а як до пекла не блызько, то значыть вин и узяв його коня. Дуже досадно було дидови, що не выдержав козацького слова и не устериг запорожця.

      — Ну, думае вин, — ничого робыть! Прыйдетьця идты пишком: може попадетьця на дорози якый небудь барышнык, що йихатыме з ярмарку, то як-небудь уже куплю коня.

      Кынувся дид шукать шапку, колы и шапкы нема! Насылу згадав вин; що ище учора поминявся вин шапкамы з запорожцем. Де-ж вона тепер бильше , як не у чорта, а там зашыта гетьманська грамота! От тоби и гетьманськый гостынец! Оце як-раз прывиз грамоту до царыци! Тут дид заходывсь помынать чорта такымы прозвыщамы, що думаю, йому не одын раз тоди чхалось у пекли. Тильке лайкою дилови не дуже пособыш, а потылыци скильке не чухав дид — ничого доброго не выдумав. Що його робыть? Кынувся дид шукать чужого ума: зибрав усих, що булы в шынку добрых людей, чумакив и просто зайизжых, и розказав йим, що так и так, таке-то скоилось лыхо. Чумакы довго думалы, попидпыравшы батогамы свои бороды, крутылы головамы, а дали сказалы, що не чулы такого дыва на билому свити, щоб гетьманську грамоту украв чорт. А други добавылы, що колы чорт украв що небудь, так помынай, як звалы! Одын тильке шынкарь сыдив мовчкы у кутку. Дид и прыступыв до його. Уже колы мовчыть чоловик, так значыть багато знае. Тильке шынкарь не дуже-то був щедрый на слова, и як-бы дид не достав с кармана пьять злотых, то простояв-бы перед ным даром.

      — Я научу тебе, як найты грамоту,— сказав шынкарь дидови, одвившы його в сторону. У дида и на серци одлягло.

      — Я бачу по твоему погляду, що ты козак, не баба. Слухай-же! Коло шынку блызько буде дорожка направо у лис. Тильке стане у поля прымеркать, щоб ты був уже на поготови. У лису жывуть цыганы и выходять из свого кубла кувать зализо у таку нич, у яку тильке видьмы йиздять на своих кочергах. Чым воны на самом дили занимаютьця, знать тоби того не треба. Буде багато стуку та грюку в лиси, тильке ты не йды туда, видкиля зачуеш стук; а буд перед тобою маленька дорожка, коло обгорилого дерева, — дорожкою тиею ты иды та иды... Буде тебе терен дряпать, густа оришына затулять тоби дорогу, а ты усе иды; а як прыйдеш до невелычкой ричкы, тоди тильке станеш. Там ты и побачыш, кого тоби треба. Та не забудь набрать у карманы того добра, для чого и карманы зроблени... Ты сам знаеш, що добро те и чорты, и люды люблять.

      Сказавшы оце, шынкарь сховався в свою кимнату и бильше не схотив до дида и слова балакать.

      Покийный мий дид був чоловиком не из робкого десятка; бувало зустрине вовка, так и ухватыть прямо за хвист; а як пройде с кулакамы промиж козакив,— так и попадають уси, як груши, на землю!

      Тильке и дида став пробырать цыганськый пит, як увийшов вин у таку глуху нич у лис. Хоч бы зирочка на неби! Темно та тыхо, як у вынному пидвали; тильке и чуть було, як далеко-далеко вверху, над головою, холодный витер гуляв по верхивьям деревив, и воны роскачувалысь, як пьяни козацьки головы, и шепталы лыстямы пьяну рич. Колы ось повияло такым холодом, що дид згадав и про овечый свий кожух, и тут же зразу сто молотив застукало по лису такым стуком, що у дида аж у голови загуло, и неначе блыскавкою освитыло на хвылыну увись лис.

      Дид зараз побачыв дорожку коло обгорилого дерева, а понад нею росла оришына та густый терын. Як раз же выходыло так, як казав шынкарь,— значыть вин не обдурыв його! Тильке не дуже-то весело було продыратьця через колючый терын: ище зроду не прыходылось йому так, щоб проклятый терын так дуже дряпався; частенько допикало так, що хотилось аж крыкнуть! З велыкым трудом выбрався такы дид на просторе мисто и тут прымитыв, що деревья рослы усе ридше и чым дальше, ставалы таки шыроки та товсти, що такых дидови не доводылось бачыть и по ту сторону Польши.

      Глянув дид перед себе, колы миж деревом заблестила ричка, та така чорна, як добре загартована сталь. Довго стояв дид коло берега, поглядаючы на вси бокы. Дывытьця: на тим боци горыть огонь и, здаетьця, ось-ось потухне, и упьять горыть и оддаетьця у води, а вода хлопоче и трусытьця, як лях у козачых лапах. Колы ось через ричку мисточок!

      — Ну, тут хиба тильке одна чортова таратайка пройиде! — подумав дид.

      Тильке вин не став довго роздывлятьця и смилыво пишов по мистку, и скорише, чым другый успив бы достать рижок и понюхать табаку,— був уже на другому боци. Тепер тильке розглядив вин , що биля огню сыдилы люде та таки на выбор усе красыви на морду, що в другому мисти Бог знае щоб дав, щоб тильке одвьязатьця од такого знакомства. А тепер, ничого робыть, треба було пидийты. От дид дийшов до тых людей та й уклонывся йим чуть не в самый пояс.

      — Боже поможы вам, добри люде!

      Хоч бы одын кывнув до його головою! Сыдять уси та мовчять, та шо-сь таке сыплють у огонь. Побачывшы, що одно мисто коло йих у кружку не заняте, дид без лышньой околышности сив коло йих и сам. Сыдять ти люде, мовчять, и дид йим ничого не каже. Довго сыдилы мовчкы. Дидови уже и набрыдло; давай вин шарыть у кишени, вытяг люльку, подывывся кругом — ни одын ни дывытьця на його.

      — Уже, добродийство, будьте ласкови, — каже дид, — як бы так, щоб, прымирно — дыскать того... щоб прымирно сказать, и себе значыть, щоб не забудь, и вам щоб не в обиду,— люлька то у мене есть, та того чым йийи запалыть, чортьма!

      Упьять, хоч бы слово хто сказав, тильке одын швырнув дидови горячою головешкою прямо межы-очи, так-що як бы дид трохы не одвернувся, то головешка выпекла б йому одно око. Бачыть дид, що тильке даром проходыть времня, став вин розказувать йим свое дило; воны и уха понаставлялы и лапы попротягалы. Дид догадався. Забрав у жменю уси гроши, яки у його булы, и кынув йим, як собакам, прямо в середыну. Як тильке кынув вин гроши, усе зразу перед ным перемишалось, земля загудила и сам вин не стямывся, як опынывся чуть не в самому пекли!

      — Ой, лыхо! Матинко! — крыкнув диди, глянувшы коло сэбэ, — Яки-ж страховыща!

      Дывытьця дид, а перед ным зибралась мабудь вся нечыста орда из самого пекла. Одних видьм така була гыбель, як зимою бувае выпаде багато снигу: и вси чысто розряжени и розкрашени, як дивчата на ярмарку. И вси, скильке йих не було, як дурни, танцювалы якого-сь чортовського трьопака. Страх пронняв бы крещеного чоловика тильке од того, що дывывся-б вин, як высоко стрыбала бисова орда. На дида, хоч и злякався вин, а напав смих, як углядив, що чорты з собачымы мордамы, на тоненькых ножках, ковыляючы хвостамы, пидпуськалы бисыкы коло видьм, наче хлопци коло гарных дивча, а музыканты былы себе в щокы кулакамы, як у бубон, и свыстилы носамы, як у сопилку. Тильке зобачылы дида, зараз и турнулы уси до його ордою!

      Свынячи, собачи, козлыни, дрофыни, кобылячи рыла — уси попростягалысь, та так и лизуть до дида цилуватьця! Плюнув дид, так гыдко йому зробылось! Потим того схватылы дида и посадылы за стил, за такый довгый, що може буты довжыною з дорогу од Конотопа до Батурына.

      — Ну, це ще не дуже погано! — сказв сам соби дид, побачывшы, шо на столи стоялы ковбасы, свынына, крышена цыбуля и багато другых страв: — выдно чортова орда не держыть ниякого посту!

      А треба сказать, що покийный дид не пропуськав доброго случаю, щоб перехватыть сього-того на зубы. Не думаючы довго, прысунув вин до себе мыску з салом та чымалый кусок свыныны, узяв вылку, трохы тильке меньше од тых выл, що беруть сино, захватыв ею самый здоровый кусок, пидставыв шматок хлиба и тильке що роззявыв рот, колы глядь, — аж кусок той и попав у чужый рот, як раз коло його уха, и чуть, як и плямкае и стукае зубамы на ввесь стил!

      Дид ничого, взяв другый кусок и упьять, неначе и по губам у себе зачепыв, а тильке и тепер попав не в свое горло.

      Дид у третий раз, — и знову те-ж саме. Збисывся дид, забув и у чиих вин лапах, прыскочыв до чортив та як крыкне:

      — Що вы, чортови души, здумалы смиятьця з мене, чы що? Як не оддасте мени зараз моей козацькой шапкы, так нехай я буду католык, колы не переверну усых вашых свынячых рыл на потылыцю!

      Не успив дид досказать послидни слова, як уся орда выскалыла зубы и пидняла такый регот, що у дида и на души похолонуло.

      — Добре, — проскавчала одна ведьма, котру дид прыйняв за старшу над усымы, бо лычына йийи була сама найпаскудниша: — шапку оддамо тоби, тильке аж тоди, як згуляеш з намы тры разы в "дурня"!

      Що тут робыть? Козакови систы з бабамы у дурака! Дид став одказуватьця, одказуватьця, а дали, ничого робыть, такы сив. Прынеслы карты, таки замазани, якымы тильке попивны гадають про женыхив.

      — Слухай же! — закавчала видьма в другый раз: — як що хоч раз выграеш — твоя шапка; а як уси тры разы останешся дурнем, так не прогнивайся, не тильке шапкы, може и свита бильше не побачыш!

      — Здавай, здавай, бисова лычыно! Що буде, те й буде!

      Узяв дид свои карты у рукы - и дывытьця не хочетьця, таки скверни: хоч бы на смих хоч бы одын козырь! Из масти десятка сама старша и пар немае; а видьма усе валыть пьятеркамы. Прыйшлось остатьця дураком. Не успив дид остатьця дураком, як зо всих сторон заржалы, загавкалы и захрюкалы морды:

      — Дурень! Дурень! Дурень!

      — Щоб вы полопалысь, чортив завод! — закрычав дид, заткнувшы соби пальцямы уши.

      Ну, думае дид, видьма той раз пидтасувала, а тепер я сам буду здавать.

      Здав дид карты, засвитыв козыря; подывывся у свои карты: масть хоч куда, и козыри есть. Пишло дило сперва неначе и добре, тильке скоро видьма пидсунула йому пьятерку з королямы! У дида в руках одни козыри! Не думавшы, не гадавшы, як учыстыть дид увесь пьятерык козырямы!

      — Эге-ге! Це не по козацькому! А чым ты бьеш, хлопче?

      — Як чым, козырямы!

      — Може це по вашому и козыри, а по нашому так ни!

      Глянув дид, аж справди проста масть! Що за чортова робота! Прыйшлось и в друге остатьця дурнем! А бисова орда упьять заревела на все горло:

      — Дурень! Дурень! Дурень!

      И од того ревыща аж стил хытався и карты стрыбалы по столи. Дид розсердився. Здав карты в послидний раз, и упьять пишло сперва наче добре. Видьма знову пидсунула пьятерку; дид уси карты покрыв и набрав з колоды повну руку козырив.

      — Козырь! — закрычав дид, ударывшы по столи картою так, що вона аж скрутылась; видьма покрыла восьмакою простой масти.

      — А чым ты, старый чорт, бьеш?

      Видьма пидняла карту, колы пид нею лежыть проста шостака.

      — Ах, бисове навождение! — сказв дид, ударывшы з досады по столи з усией сылы кулаком. Добре, що у видьмы була плоха масть, а у дида, як нарошне, на ту пору усе пары. Став вин набырать из колоды карт, тильке и мочи нема; така погана карта иде, що дид и рукы опустыв, а в колоди уже нема ни одний карты. Походыв дид уже так, не дывлячысь, простою шостакою, колы видьма прыняла.

      — От тоби й на! Що-ж це таке? Э, тут що небудь не с проста — Думае сам про себе дид.

      Узяв вин, пидсунув потыхеньку карты пид стил та й перехрестыв, колы дывытьця, аж у його в руках козырни туз, король и валет, а вмисто шостакы вин походыв кралю.

      — Ну, дурень-же я справди був! Король козырный! А що! Прыняла? Ага, бисова маты! А туза не хочеш?.. Туз! Валет!..

      Застукало, загремило по всьому пеклу, а на видьму напалы корчи... Колы глянув дид, аж шапка його летыть та прямо йому межы-очи бу-бух!

      — Ни, постойте! — закрычав дид, росхрабрывшысь и надившы шапку.

      — Як що не стане зараз передо мною мий молодецькый кинь, так нехай мене убье грим на оцьому самому нечыстому мисти, колы я не перехрещу усих вас святым хрестом!

      И уже було и руку пидняв, як перед ным забряжчалы кинськи кисткы.

      — Оце тоби твий кинь!

      Заплакав бидный дид, як мала дытына, глянувшы на йих! Жалко старого товарыща!..

      — Дайте-ж мени хоч якого небудь коня, щоб выбратьця из вашого кубла!

      Чорт ляснув арапныком и де не взявся кинь, як огонь, и дид, як птыця, вылетыв на йому наверх! Тильке на дида велыкый страх напав дорогою, бо його кинь ни окрыку, ни поводив не слухався, а таскав його, як бешеный, через провалля та болота...

      Глянув раз дид соби пид ногы, та ще дужче злякався: пропасть глубока та круча страшенна пид ногамы, а чортову коневи и нужды мало! Прямо потаскав через неи! Дид пидскочыв, не удержався и так и зашумив у пропасть аж на дно и так торохнувся об землю, що неначе и дух з його вылетыв! Довго лежав дид без памьяты, а як прочумався трохы, так уже стало розвыднятьця кругом, колы скризь знакоми миста, и сам вин лежав зверху на крыши своей хаты!

      Перехрестывся дид та й злиз додолу. Що за бисова робота! Подывывся вин соби на рукы,— уси в крови; подывывся в дижку за водою — и морда в крови!

      Оббанывся вин, щоб не злякать дитей, та й иде потыхеньку в хату, колы дывытьця, перелякани диты идуть до його задом, указують на матир, та й кажуть:

      — Дывысь! Дывысь! Маты, мов дурна, скаче!

      И справди так! Сыдыть його жинка, заснувшы перед гребинем, у руках держыть веретено и сонна пидстрыбуе на лавци! Дид узяв йийи за руку, розбудыв потыхеньку та й каже:

      — Здрастуй, жинко! Чы ты здорова?

      Довго жинка дывылась на його, вытрищывшы очи, и насылу пизнала дида, а тоди стала розказувать, що йийи снылось, як пич йиздыла по хати и выганяла з хаты лопатою горшкы, мыскы... и ище наверзлось багато чорт-зна чого!

      — Ну, каже дид, тоби снылось, а мени отаке справди робылось! Треба буде нам освятыть хату... Мени-ж тепер дримать ничого, а треба йихать!

      Оддыхнувшы трохы, дид достав соби коня и уже нигде не ставав на дорози, а йихав днем и ноччу, покы не дойихав до миста и не оддав грамоты самой царыци. Там надывывся дид такых дыв, що стало йому надовго писля того розказувать: як повелы його в кимнаты, та таки высоки, що як бы хат десять поставыть одна на одну, так и тоди до верха не достав-бы; глянув вин у одну кимнату, — нема; у другий, — нема; у третий, — теж нема, и в четвертий нема, та уже аж у пьятий — дывытьця, сыдыть сама царыця, в золотому винци на голови, у новенький сирий свытци, в красных чоботях и золоти галушкы йисть; як вона звелила насыпать йому повну шапку сыныцямы; як... та всього и згадать нельзя!

      Про свое лыхо с чортамы дид и думать забув, а як случалось, що хто небудь спомынав про те, так дид мовчав, наче не про його и балачка ишла, и трудно було допросытьця його розсказать усе, як було...

      Тильке выдно у наказание за те. що не спохватывся зараз освятыть хату, баби через кажный год, и як раз у те саме времня, усе робылось таке дыво, що танцюетьця було, та й тильке... за що не визьметьця, а ногы зативають свое и так и хочетьця пийты навпрысядкы!..








      Паниболотськый кордон

      (правопыс автора)

      Яки ж и гарни сваталы мою дочку Ларку, Замайивськи козакы ладни! У йих сады ладни, яблукы, як два кулакы, за высокыми могыламы ростэ тэрэн: кгудзы ламы. А вона, суча дочка, гу та й гу на чужу станыцю. Та й полюбыла паниболотського козака Голыстрата Бенюха, на прызвище Скочка-Брамбурщика; бо в його, бач, чоботы на скочках, а штаны на брамбурах. Виддалы мы замиж дочку за того Бенюха-Брамбурщика, а вин — скоро й на службу пишов, на той Паниболотськый кордон, — Жывэмо мы з старою, та й жывэмо, то так, то сяк, то скоком, то боком. От раз стара и каже:

      — А чы нэ пойихать нам, старэнькый, до зятя у гости, службу його провидать?

      — Так шо ж, — кажу, — чы пойидэм, то й пойидэм.

      Запряглы мы у виз волыкив, набралы харчив, та й пойихалы. Прыйизжаем у Паниболотськый кордон, та й пытаем:

      — Чы тут служить наш зять Голыстрат Бенюх, на прызвище Скочок-Брамбурщик?

      — Тут, — кажуть нам, — та вин уже й уряднык.

      Як почув я цю ричь, так дуже зрадив, а стара моя з радощив як крыкнэ: "Матинко!" наче йийи хто ззаду выламы штрыкнув.

      Колы дывымось, ось и зять наш идэ, та такый бадьорыстый, шо твий охвыцэр! Поздоровкалысь, почоломкалысь, силы на траву, та й давай балакать про тэ, та про сэ, та про його службу. Колы це йдуть наши знакомци: Смола Трохым, Дуднык Пархым, Колывайко Иван, Халявка Роман, ще й Гедзь Омелько.

      Як побачилы нас, так-таки сталы ради, шо зараз накупылы горилкы: Смола Трохым, Дуднык Пархым — штовх, Гедзь Омелькосам, правда, штовх, а я, глядя на йих, та й соби штовх! Та як узялы по штовху, та як посидалы на шляху, та й давай пыть та гулять.

      Зараз узяв зять одын штовх, та й давай усих поштувать. Так уже ж так гарно поштував, шо й казать никуды! А горилка така добра и мицна, шо як пэрэкынув я пэрву чарку у рот, так мэнэ так и шкрябонуло, як сэрпом у горли. Як выпив я чарок з дэсяток, так мэнэ аж потом проняло, а морда як спилныком узялася. А як выпив ище стильки, так мэни ногы одибрало и языка одняло, а дали — очи посоловилы, и став я — шо твий соловэйко! А пэрэгодом, нэ вам кажучы, и в рэгачку вкынуло! Колы тут прыйшлы до нас музыченькы, та як ушкварять швыдкой, так тильки ну!

      Як схопытьця моя жинка та попэрэд нымы дрип-дрип, дрип-дрип...

      Пронялы й мэнэ музыченькы, наче я нэ той став, а жинка ще й дужче роздрочыла! Схватывся я з мисця, захватыв матню в кулак, та й пишов на вытрэбэнькы... Так отака-то скоилась у нас гульня у тому Паниболотському кордони!




      Хивря та Хымка

      (правопыс автора)

      Гарный хлиб пэкла покийныця моя Хивря, царство йий нэбэснэ, пэром зэмля та пухом! Як пойиду було у стэп косыть, та й укыну одну хлибыну у крыныцю; а вона круглэнька та важкэнька, та так зараз на дно и сядэ. А як покосюсь добрэ до обиду, та прыйду до крыныци, та й вытягну ту хлибыну, то вона самэ тилькы добрэ розмокнэ! Так ото було и пойим добрэ с силью.

      А як умэрла покийныця, так узяв оцю стэрвяку Хымку, хай йий там так лэгко икнэться, як собака с тыну урвэться, та й и хлиба нэ пойим до смаку, бо спэкты нэ тямыть. Як спэче оцю хлибыну та визьмэш йий в рукы та здавыш, то вона зробыться малэнька-малэнька, а пустыш, то вона упьять надмэться; а в крыныцю хоч и нэ думай кыдать, бо зараз роскыснэ и росплывэться.




      Цыган на сватанни

      1906г.
      (правопыс автора)

      Добрый козак був Голыстрат Семеновыч Коровьяк! Уже вин и службу одслужив и прыйшов додому, та й ще и не простым козаком, а заслужыв велыкого чина-бонбандыра! Дома вин, як прыйшов из службы, занявся добрэ хазяйством та скотоплодством и через два-тры годы став дуже добрый хазяин. Завелась у його и скотынка, и вивци, и конячкы; а хлиба святого щогоду сияв так чымало: десятын по пьятнадцять або и по двадцять, сам убырав його, сам и у Азов на продаж одвозыв и завелысь у Коровьяка добри гроши. Скоро настроив вин у двори всякой хазяйской постройкы, росплодыв свыней та розвив птыцю и став хазяин хоч куды!

      Одно тильке було у Коровьяка не ладно: не було у його ни батька, ни матери и сам вин до цией поры був не жонатый. Вин до службы був сырота и женыть його було никому, так и пишов вин на службу холостым. А як вернувся додому, так задумав сперва нажыть хазяйство, та тоди уже и жинку добру узять. Жыла у його в доми тильке сестра його ридна з хлопцем годив пьятнадцаты; вона була вдова, бо чоловик йи як пишов на службу, так и не вернувся назад: на полковому ученьи упав с коня та й убывся до смерты! З нымы Коровьяк и заправляв свойим хазяйством.

      Прыйшло лито, а за ным скоро наступыла и осинь. До Покровы управывсь Коровьяк на степу, перевозыв додому солому й полову, зъйиздыв разив з два у Азов с хлибом, наторгував чымало грошей и задумав вин циею осинью женытьця.

      Багато було у його на прымити у станыци добрых дивок, шо можна б було йих сватать, та тильке знав вин, шо воны за його не пидуть, бо хоч вин и добрый став хазяин та тильке никому з дивчат вин не нравився. Трыкляти дивкы булы дуже переборчыви, а Коровьяк як на те був дуже такы некрасывый з выду чоловик: голова була красна, борода рыжа, а на лоби та на щоках чымало було ряботиння од виспы; и яка дивчына не гляне було на його, так зараз и одвертаетьця, або и геть утиче, — нэ хоче з ным и балакать.

      А тут ище, як на грих, стала по станыци ходыть чутка, шо Коровьяк дуже с цыганамы зазнався, часто коней миняе, та усе кудысь йиздыть частенько на день або й на два, та не в день прыйиздыть, а бильше вечером, або в глуху нич.

      Скоро пишов помиж людей поговир, шо Коровьяк знаетьця з ворамы и занимаетьця конокрадством. А оце недавно, як случылась у станыци велыка покража коней, сталы Коровьяка частенько тягать у правление, та до полицейського, на якыйсь допрос, и пишла по станыци балачка, шо вин попався на воровстви тых коней, бо через допрос у полыции выйшло так, шо неначе-б то Коровьяк выдав тых коней чужим ворам.

      Ну, якбы там не було, а тильке Коровьяк задумав небезпреминно женытьця!

      Намитыв вин соби пидходящу дивку и став шукать добрых сватив. Жыв блызько коло його такый як и вин козак, добрый його прыятель, Селыхвот Буглак; був вин чоловик веселый и до всих прыятный, добре умив балакать и пошуткувать з людьмы и для такого дила був як раз пидходящый чоловик. Поклыкав його Коровьяк до себе у хату, поставив на стил пив-кварты горилкы, сала та пырижкив з потрипкою, а тоди посидалы у двох до стола. Зачала бутылочка ходыть по столи та кланятьця йим нызенько; кланяетьця до йих з прывитом та ще й булькоче якось весело, а воны беруть чарочкы у рукы, пьють горилку та й соби до неи кланяютьця, та закусують салом та пырижкамы.

      Скоро пишла у йих весела мова про хазяйство, про коней та скотыну, сталы выщытувать скильке Бог хлиба зародыв, скильке хто продав, та чы багато грошей наторгував. Довго воны балакалы про усяки дила, а пры кинци Буглак и каже:

      — Та шо це вы, куме, и доси парубкуете? Чы нэ пора б уже вам добру дивку пидглядить та одружытьця з нею, щоб своя хазяйка в хати була?

      — Та де там не пора! Я и сам знаю, шо давно уже пора!

      — Ну, так чого ж вы дримаете? Хиба мало добрых дивчат у нас у станыци? Хазяйство у вас, слава Богу, чымале, треба давно уже до його доброй молодыци, щоб швыденько скризь поверталась, та за усым клопоталась!

      — А звисно, шо треба!

      — Та не тильке до хазяйства треба, а вона б и вам, куме, прыгодылась! Хиба не набрыдло вам самому крутытьця по двори, та по хати без доброй дружыны, та й на кровати ноччу качатьця одному мовчкы, особлыво зимной довгой ночи, замисто того, щоб лежать у двох з гарною молодыцею, та балакать весело про хазяйськи дила?

      — Де там не набрыдло, куме, колы дуже та й дуже обрыдло жыть самому без жинкы! Таке життя гирке одному, як тому бидному собаци на перелази! Воно хоч и есть у мене сестра в доми, та тильке нема мени од ней такого прывиту, и все у мене на души сумно та не весело.

      — Звисно, шо одному в свити жыть без дружыны и сумно и гирко. Хиба, забулы вы, куме, як про цей случай у писни спиваетьця:

      "Ой, знаты-знаты, хто не жонатый, —

      Лыченько билле, як у паняты!

      Та бида-бида нежонатому,

      Як тому горщыку, та щербатому:

      Кыпыть, скипае, та все сплывае,

      Де не обернетьця, — добра не мае!

      Сам я не знаю, чом не женюся,

      Пиду я в риченьку та й утоплюся.

      Ой, не топыся — душу загубыш,

      Ходим винчатьця, колы ты любыш!"

      — Оця писня чысто про мене зложена, — добавыв Коровьяк, прослухавшы писню.

      — Ну, так, чого ж вы, куме? Хиба дожыдаете, покы вам колодку добру до ниг прывьяжуть?

      Слава Богу, и хлиба набралы цього лита чымало, и грошенята у вас есть!

      Так як уже правду казать, так мени давно кортыть на свайби у вас погулять, горилкы до смаку выпыть, та з молодыцями гопака потанцювать!

      — А шо, куме, вы думаете? Прызнатьця вам, я и поклыкав вас до себе, шоб побалакать за оце дило. Хочу просыть вас, шоб вы булы у мене сватом. Шо вы на це скажете?

      — Та шо скажу! Як намитылы мене сватом, то одмагатьця не буду, а тильке скажу вам, шо ище зроду я не був ни у кого сватом, так може не зумию. Чы не пошукать бы вам старишого, шо уже не раз був у такому дили?

      — Эгэ, куме! Кажете, шо не будете одмагатьця, а уже одмагаетесь! Нашо мени шукать лучшого чоловика у сваты, як вы самый пидходящий сват и есть! Вы добре мене знаете, мы уже давно миж собою по сусидському хлиб-силь дилымо, а на щот сватання я думаю, шо це дило не таке уже дуже хытре, шоб воно вам було зовсим не звисне. Як захочете, так зробыте усе, як слид. От тоди, Бог дасть, и погуляемо добре на свайби, и потанцюемо, так як и у добрых людей скризь робытьця!

      — Так шо ж, куме! Я не од того! Чы так, то и так! На сватання збыратьця дуже не треба: рушнык та паляныцю пид руку та и гайда!

      — Ну, от и спасыби вам!

      — Ни, куме, пидождыть ище дякувать! Як зроблю дило як слид, тоди и будете дякувать. А тепер скажить лучше, де жыве та дивка, шо будем сватать?

      — Та у мене йих на прымити багато, тильке не знаю, котора з йих за мене замиж пиде!

      — То правда, кумэ, яка з йих Богом для вас сужена, то нам узнать нельзя, а тилькэ всэ такы усих же зразу сватать нэ будэм, а трэба выбирать одну, яка вам бильше другых уподобалась.

      — Бильше усих у мэнэ на мысли Одарка... Будлянського дочка...

      — Якого Будлянського?

      — А Оверьяна...

      — А, знаю-знаю... Добра дивчына! Оту як бы нам высватать, так лучшой и нэ трэба! Та и батько у нэи диловытый чоловик и хазяин добрый; той бы наче и пидпомогу вам у хазяйства зробыв, бо вин чоловик богатый и грошовытый... Тилькэ от шо, кумэ... одному мэни якось нэ сподручно на сватанни, трэба мэни ище доброго пидбрэхача... Нэ знаетэ вы, кумэ, кого б його гукнуть до пары?

      — Нэ прыдумаю, кумэ, кого б такого поклыкать... Може вы сами найдэтэ?

      — Ну, нэхай, може я и сам найду.

      Тилькэ воны отак побалакалы, колы у хату увийшов цыган Кырыло; вин був добрэ знакомый Коровьякови и частэнько до його йиздыв.

      — А здорови булы, добри людэ! И вы, дядьку Голыстрат, и вы, дядьку Селыхвот! Як сэбэ маетэ, як поживаетэ, про шо добрэ совит робытэ?

      — Здрастуйтэ, Кырыло Радывоновыч, Оце спасыби вам, шо зайихалы! Проходьтэ ж до столу та сидайтэ, я налью вам чарку горилкы з дорогы, а тоди уже скажу, про шо у нас с кумом балачка идэ.

      Так прывитав цыгана Коровьяк и зараз посадыв його до стола рядом з Буглаком и налыв йому добру чарку горилкы.

      — Ну, посылай-же вам Боже усякого добра!

      — Спасыби! Кушайтэ-ж на здоровья! Та закусить салом та пырижкамы.

      Цыган пэрэкынув швыдэнько чарку у рот и зараз допався до сала та до пырижкив, бо як выдно був голодный. Писля того уси выпылы умисти ище чарок по дви горилкы, а тоди Буглак розказав цыганови, шо Коровьяк хоче женытьця и просыть його у сваты.

      — Оце добрэ вы надумалы, Голыстрат Семеновыч! Давно уже вам пора пары шукать! А то послав вам Бог хазяйство добрэ, а хазяйкы до його нэма и совиту доброго у хазяйському дили ни с кым зробыть. Нашо уже мы, цыганы: йиздымо по билому свиту и хазяйства ниякого нэ маемо, тилькэ и добра, шо шатро та повозка, а и то у кажного цыгана йе своя жинка, шоб вэсэлыше жыть на Божому свити... А вам, Голыстрат Семеновыч, бэз хазяйки нияк нэ лычыть!.. Кажна пташка, кажна звирына соби пары шукае, ще и диток кохае, а вы ж такы чоловик!..

      — Правду вы кажете, правду... Оце-ж я и надумав, шоб нэ бэзпрэминно циею осинью оженытьця.

      — Ну, нэхай же вам Бог помога в доброму дили! Так пошлы Боже, шоб дивка вам така досталась, шоб кращои и добришои и нэ було ни у кого на всю станыцю. — Спасыби за добрэ слово!

      — О, нащот дивкы вы мовчить!, — сказав Буглак, — мы таку выдэрэм, шо и справди лучшои и красывишои жинкы ни у кого нэ будэ!

      — Та дай то Господы! Глядить тилькэ и вы, дядьку Селыхвот, добрэ постарайтэсь!

      — Та вжэ колы взявся, так думаю дило зробыть як слид! Трэба тилькэ мэни доброго товарыша, шоб знаетэ, спидручнише дило пишло, то воно и скризь так роблять: сват сватом, а до його трэба ще и доброго пидбрэхача; сват бильше правду одну каже, а товарыш його по-троху пидбрихуе, а воно выходыть и в лад! — Эх, погано, шо я у такому дили нэ був, — каже цыган, — а то б и я оце пишов бы з вамы у пидпомогу, шоб угодыть Голыстрату Семеновычу, за його хлиб-силь, та за прыятэльство.

      — А шо вы думаетэ? Я сам такый, як оце и вы, Кырыло Радывоновыч! И я николы нэ бував у такому дили!.. Якшо охота у вас йе, так и ходымтэ удвох. Воно дило нэ дуже хытрэ, звисно, трэба тилькэ балакать, як слид, шоб нэ мовчать... Та вы ж и людэй у станыци добрэ знаетэ, та и вас уси знають и шанують, як доброго цыгана, нэ в прымир другым цыганам...

      — Та воно правда, мэнэ такы добрэ у станыци людэ знають, а тилькэ може нэ зъумию, так шоб дила вашого нэ споганыв...

      — Чого ж там споганытэ? Нэ бийтэсь, так повэрнэм свое дило, як и справжни сваты! Я тилькэ буду хвалыть нашого молодого, або там шо другэ казать, а вы одно знайтэ: шоб я нэ казав,— усэ добавляйтэ та пидбрихуйтэ,—от воно и добрэ будэ! Оце тилькэ вашого и дила: мовчать нияк нэ мовчыть, а усэ добавляйтэ! — Як шо так, так це и я вам у прыгоди стану! Я до цього з мальства звученый! У нашому цыганському обихидку, чи продасы шо, чи проминяеш, а бэз того нэ обиходытьця, шоб нэ набрэхав цилу кучу! На такэ дило мэни учытьця нэ трэба, бо з цього мы хлиб йимо. Чи правду я кажу, Голыстрат Семеновыч?

      Коровьяк и Буглак засмиялысь, а за нымы зарэготався и цыган.

      — Шо правда, то правда, — сказав Коровьяк,— цыганэ брэхнэю тилькэ и на свити жывуть! А вы ж такы, Кырыло Радывоновыч, нэ послидний миж цыганамы, а мабудь, самый пэрвый. Лучше вас нихто конякы нэ продасть и нэ проминяе...

      — Ну, от и добрэ! — пэрэбыв Буглак,— тэпэр я бачу, шо лучшого пидбрэхача мэни и шукать нэ трэба!.. Ну, а колы ж пидэмо сватать? На мою думку, так хоч бы и зараз... Сьогодня у нас вивторок — самэ такый добрый дэнь, шо як раз нам и пид руку...

      — Це вже вы сами дывытьця, бо я добрэ вашых звычаив нэ знаю, — добавыв цыган,— чы сьогодня, то и сьогодня, у мэнэ зараз ниякых дилов нэ мае... Шо вы скажетэ, Голыстрат Семеновыч?

      — Та и я так думаю! Нашо його це дило одкладать, колы мы столкувалысь, як слид! Бэрыть хлиб та рушнык та й идить з Богом, а я вас буду дожыдать дома... Сьогодня и Будлянськый з своим симэйством дома, я уже дознав.

      Выпылы ище по чарци на дорогу, а писля того Буглак з цыганом пиднялысь из-за стола, помолылысь на иконы, подякувалы хазяину, а тоди Буглак обгорнув паляныцю рушныком, узяв йи пид руку, та й пишлы с цыганом сватать Будлянського дивку Одарку за Голыстрата Коровьяка.

      Скоро прыйшлы сваты до Будлянського, зайшлы в хату, поздоровкалысь, поклонылысь хазяину, хазяйци и усим домашним, та й сталы сэрэд хаты.

      — Здрастуйтэ, здрастуйтэ, добри людэ! Чого ж вы стоитэ? Сидайтэ у нас у хати!

      — Ни, мы нэ сядэмо,— каже Буглак,— а лучше спытайтэ нас , чого мы прыйшлы до вас?

      — Якшо за дилом якым прыйшлы, так сами скажетэ!

      Хазяин уже прымитыв у йих хлиб з рушныком и догадався, та тилькэ нэ подавав выду, а дивка зараз шморгнула из хаты на двир, а за нэю скоро и други домашни повыходылы, осталысь тилькэ батько з матирью.

      — Ну, скажить же, добри людэ, видкиля вы йдэтэ и чи далэко мандруетэ?

      Буглак трохы одкашлявся, поправыв шось у сэбэ пид бородою, а тоди став нэ швыдко проказувать ось яку ричь:

      — Мы людэ нэ тутэшни... Ходым по всих усюдах, мандруем по билому свиту, та шукаем звирыного слиду. Бо мы людэ нэ робочи, а ходыть дуже охочи: нэ ковали, нэ плотныкы, а прости козакы-охотныкы... Дэ трапытьця добрый звир, там и прыстановыще соби маемо... Оце так идэм соби сьогодня с товарышом, колы идэ нам назустрич жвавый молодэц, добрый стрилэц и козак такый, шо лучшого мы и нэ бачылы: и чубатый, и усатый и в дорогу одэжду убратый, бо чоловик як выдно багатый, а як глянэ на кого, так наче якый пан або охвыцер! Пидийшов вин до нас, та й каже: "Ой, вы, охотныкы, стрильци, добри молодци! Скризь вы блукаетэ, звирыного слиду шукаетэ, багато вы бачылы, а ище бильше чулы, скажить мэни, будьтэ ласкови, чы нэ бачылы вы дэ звиру, куныци-лысыци, — красной дивыци? Бо я ходю скризь, шукаю, та нияк йи нэ пиймаю! Якшо вы мэни йи достанэтэ, так у вэлыкий прыгоди станэтэ! Дам я вам за цей труд грошей цилый пуд, та ище зроблю вам вэлыку награду: поклычу вас до сэбэ у хату, а тоди такого дыва нароблю, шо будуть музыкы грать, а добри людэ танцювать та гулять, а вы будэтэ дывытьця, йисты, пыть та вэсэлытьця!"

      — Як проказав вин оцю ричь, так мы дуже зрадилы, бо давно уже того захотилы! От мы и пытаем: "Шо ж то за звир, шо вы кажетэ: чы шпак, чы хомняк, чы пэрэпылыця, шо воно за птыця? Бо такого дыва мы ще нэ выдалы и ни од кого нэ чувалы! Розкажить добрэ, дэ нам слиду шукать, шоб ту звирюку пиймать!" А козак той стрилэц, жвавый-бравый молодэц и каже: "Отут нэдалэчко биг той звир, та й ускочыв до Будлянського в двир; отам и шукайтэ куныцю-лысыцю, сыричь красну дивыцю!"

      Так мы як пишлы, так оце аж до вас прямо прыйшлы; тилькэ увийшлы у двир, так зараз по слиду и заглядилы, шо тут сыдыть наш звир; тэпэр добрэ знаем, шо сюды ускочыла наша куныця, — в ваший хати красна дивыця! Оце ж нашой речи кинэц, а вы положить дилу винэц. А шоб багато нэ балакать, так скажем прямо: У вас йе товар, а у нас купэц, так чы нэ будэм мы сватамы?

      — Добра ваша казка, — сказав хазяин, — а пры кинци самэ найлучше!.. Насылу я догадався, чого вам трэба! Ну, шо ж! Чы так то й так! А за кого ж вы сватаетэ нашу куныцю, красну дивыцю?

      — За доброго молодця! Та вин вам добрэ звисный, и вы його кой-колы и бачытэ!

      — Та хто ж вин такый? Чы козак, чы нагородний, чы якого вин звания?

      — Нашой станыци козак — Голыстрат Коровьяк.

      — Коровьяк? Знаю його, знаю. Здаетьця, вин уже литамы трохы пэрэстарывся?

      — Дэ ж там пэрэстарывся? Вин нэдавно из службы прыйшов и ище зовсим молодэсэнькый, тилькэ вусыкы пробываютьця, та боридка высыпаетьця!, — добавыв цыган.

      — Чы у його ж и хазяйство якэ есть?, — пытае хазяин, — вин, здаетьця, був сырота, и ничого у його раньше нэ було!

      — А як же! — , каже Буглак, — Вин хазяин такый, шо дай Бог усякому чоловику! Однией скотынки, мабудь, будтэ коло дэсятка, як нэ бильше!

      — Дэ та коло дэсятка? — озываетьця цыган, — скотыны у його така гыбэль, шо, мабудь, будэ дэсяткив на тры, якшо нэ бильше! Як выженэ з двору, так цила черэда — зразу усиеи и нэ пэрэщытаеш!

      — И конячкы у його водятьця? — пытае знову хазяин.

      — И конэй у його чымало, — каже Буглак, — мабудь, штук трое, чы може четвэро, и кони усэ справни, як у доброго хазяина.

      — Дэ ж там трое, — пэрэбывае цыган, — я добрэ знаю, шо у його конэй зараз, мабудь, будэ штук дэсять. У його прошлый год було старых четвэро, та стрыгунив двое, та у мэнэ цю зыму двох конэй купыв; та ище есть и лошата мали.

      — А хлибця ж вин багато сие? — пытае дивчын батько.

      — Хлиба вин сие кажный год нэ мэньше, як дэсятын дэсять, а як-колы так и пьятнадцять, — каже Буглак.

      — Дэ ж там пьятнадцять? — озывается цыган, — Вин сие одного ячмэню дэсятын пьятнадцять, а озымкы та арновкы нэ мэньше сие, як дэсятын двадцять, або и двадцять пьять кажного году.

      — А волыкы у його ж есть? — пытае упьять хазяин.

      — Та и волы у його есть, — каже Буглак, — була раньше одна пара, а тэпэр, мабудь, дви.

      — Та нэ дви, а чотыри пары! — добавляе цыган, — було б шисть пар, так прошлый год дви пары продав, та й гроши, дуже добри, взяв.

      — Так воно, якшо правду кажетэ, выходыть, шо Коровьяк дуже добрый хазяин, — каже дивчины батько, — за такого хазяина нэ жалко и мою дочку оддать.

      Тилькэ ото трошкы поганкувато, шо вин з выду якыйсь нэ зовсим удалый чоловик.., нэначе вин рябуватый, чы шо?

      — Та так, правда, трохы рябуватый, — каже Буглак, — всэ такы нэ дуже; так затэ смырный и прыятный чоловик.

      — Та ни, нэ то шоб трохы рябуватый, а правду казать, так зовсим рябый, так наче на його морди чорт горох або квасолю молотыв! — добавыв цыган.

      — Эге, — каже батько, — оце трохы нэ добрэ! Мабудь, дивка черэз це нэ схоче за його замиж иты... Тэпэр дивкы пэрэборчиви сталы! Та ище, здаетьця, вин, мабудь, и рыжый?

      — Та ни, — каже Буглак, — вин нэ рыжый, а так тилькэ... Трохы наче билуватый...

      — Дэ там нэ рыжый! — пэрэбыв цыган, — рыжый такый, шо рыжишого, мабудь, и в станыци нэма! Нэ то рыжый, а правду казать, так зовсим красный, як буряк!

      — Отож и я кажу, шо якыйсь вин нэ удалый!.. Ну, а горилку вин нэ дуже вкыдаетьця?

      — Ни, — каже Буглак, — шо уже ни, так ни... горилку вин пье зовсим потроху! Так, як-колы трапытьця, так ото и выпье з добрымы людьмы...

      — Дэ ж там вин горилку пье потроху! — каже цыган, — та вин йийи так глушыть, шо и кабаччыкы на його нэ настачять! Правду казать, малэнькымы чаркамы нэ пье, а прямо тягнэ чайным стаканом!.. Шо там здря балакать!.. Горилку пыть вин молодчына, — другого такого пошукать, так нэ найдэш! Це я добрэ знаю, бо самому доводылось з ным нэ раз пьянствувать и в його в хати, та и у мэнэ в шатри!.. А додому колы до його нэ заявляюсь, так горилка у його николы нэ выводытьця! Колы б мы нэ зийшлысь, а нэпрэминно напьемось пьяни! Бо у нас прыятэльство з ным дуже добрэ...

      — Эге, так он шо! — каже дивчин батько, — це и я такы чув од людэй, шо вин и горилку добрэ пье, та и з цыганамы кумпанию водыть...

      — Та то нэправду вам казалы, — каже Буглак, — шоб вин з цыганамы знався... Хиба ж такы схоче наш брат-козак, з нымы отаку дружбу дилыть?.. Та вы и товарыша мого нэ дуже слухайтэ — це вин трохы лышнэ выпыв, та и балакае абы шо... Це зовсим нэправда!

      (Дали будэ)




      Вэсэли писни

      На городи будяк,
      Полюбыв мэнэ дяк,
      Купыв мэнэ черэвычкы —
      Закаблучкы рыплять.

      Закаблучкы рыплять,
      А пэрэды вьютьця,
      А за мэнэ молодою
      Два козакы бьютьця.

      Ой, нэ лайтэся,
      И нэ быйтэся,
      И на мэнэ молодую
      Нэ надийтэся!

      На городи ямка,
      За городом ямка, —
      Чорт тэбэ побэры,
      Шо я нэ панянка!

      На городи тычка,
      За городом тычка,
      Чорт тэбэ побэры,
      Шо я нэвэлычка!

      На городи бузына,
      На й лысту нэма;
      Нэ цилуй, нэ мылуй,
      В тэбэ хысту нэма!

      На городи бузына,
      Ще и чорнэ насиння;
      Ой, хто мэнэ поцилуе,
      Заробыть спасиння!

      И дощык идэ,
      Аж из стрихи капотыть
      А мий мылый розсэрдывся,
      Аж ногамы тупотыть!

      И сэрдытьця,
      И нэ дывытьця,
      А як глянэ, сэрце вьянэ
      И в його, и в мэнэ!

      Пэрэстав дощ иты,
      Тилькэ з стрихи льетьця,
      Пэрэсэрдывсь мий мылэнькый,
      Та уже й смиетьця!

      И рэгочетьця,
      И лоскочетьця,
      А як визьмэ, та обиймэ —
      Чогось хочетьця!

      И кумочко,
      И голубочко!
      Звары мэни чабака,
      Шоб и юшка була!

      Я до тэбэ, кумо,
      Я нэ пыты прыйшла,
      Я ж до тэбэ, кумо,
      Я робыты прыйшла —

      Из днышечком,
      З грэбэнышечком,
      Ой, выпыймо, кумо моя,
      Соби нышечком!

      Окуни в пэлэни,
      Свойий ридний куми!
      Визьмы, кумо, оцю рыбу,
      Звары йисты мэни.

      Полюбыла коваля,
      То ж нэдоля моя!
      Я ж думала — кучерявый, —
      В його чуба нэма!

      Ой, дайтэ рядна,
      Та дырявого,
      Прыкрыты коваля
      Кучерявого!

      Ой, дайтэ рядна,
      Та билэнького, —
      Прыкрыты коваля
      Молодэнького!

      По дороги жук, жук,
      По дороги чорный;
      Подывыся, дивчынонько,
      Якый я моторный!

      Якый я моторный,
      И в кого я вдався!
      Хиба дасы копу грошей,
      Шоб поженыхався!

      По дороги галка,
      По дороги чорна;
      Подывыся ж, козаченьку,
      Яка я моторна!

      Яка я моторна,
      Гнучка, чорнобрыва,
      Як побачыш, аж заплачыш,
      Шо я вэрэдлыва!
      *********************
      Ой, моя матынко!
      Прыйшов до нас Якывко;
      Я ж думала, шо Улас,
      Та й у бокы узялась.
      На городи макывка,
      Люблю, мамо, Якывка;
      Казав Якыв — ходыть буду,
      Казав Якыв — любыть буду.
      На городи бурьянына,
      Полюбыла дворянына;
      Казав мэни — ходыть буду,
      Казав мэни — любыть буду.
      На городи ямка
      Полюбыла Иванька
      Люблю дуже — любыть буду,
      Казав Ванька — ходыть буду.
      На городи бузына
      Лопушистая;
      Чортовая парубота
      Норовыстая!
      Прылэтило галыня,
      Крылэчкамы ковыля, —
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Васыля!
      Прылэтила пава,
      Сэрэд двору впала, —
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Павла!
      Прылэтила гуска,
      Крылэчкамы луска;
      Такы-лусь, такы-лусь,
      Прыйды, сэрце, Петрусь!
      Дэ нэ взялась кишка,
      Сила коло мишка
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Тышка!
      Я в сэрэду родылася
      Тэпэр мэни горэ:
      Полюбыла я старого —
      Бородою колэ!
      Полюбыла я такого,
      Шо нэмае вуса;
      Вин на мэнэ кывнэ-моргнэ,
      А я и засмиюся!
      На городи витэр
      Мак потолочыв;
      Козак своий дивчыни
      Якось наурочыв!
      Ой, хоч урокы,
      Хоч нэ урокы,
      А тилькэ та дивчына
      Узялась у бокы!
      Побрэду я, побрэду,
      По колина в лободу,
      Аж до тии дивчыны,
      Шо хороша на выду.
      Хорошая дивчына
      Хорошого стану,
      А хто ж йи любыть будэ,
      Як я пэрэстану.
      Борозэнька узэнька —
      Нэ уляжемося,
      Тэпэр нич нэвэлычка —
      Нэ награемося!
      Ой, я награвся,
      Ой, нагулявся,
      Як у саду соловэйко
      Та й нащебэтався!
      А у саду соловэйко
      Щебэче ранэнько,
      А моему мылэнькому
      Гулять вэсэлэнько.
      Ой, до мэнэ сим ходыло,
      Та й ничого нэ зробыло,
      А тэпэр одын ходыть —
      Поясочок нэ заходыть...
      Поясочок сим аршин,
      Обийшовся раз одын...


      Пан та ворожка

      1906г.

      Багато на свити есть разных ворожок, знахарив, знахарок, колдунив та баб-шептух, шо усякымы хытрощамы обманюють простых, лэгковирных людэй! Яка б нэ случилась у кого бида, пропажа або хвороба, — зараз бижать до ворожкы, або до бабы-шептухы, замисто того, шоб помолытьця Богу, та просыть соби од його скорой помощи. А ворожка, або знахарь, звисно, даром никому нэ ворожыть, а як прынэсуть йому шо добрэ у подарок, так тоди вин и повороже з охотою и зараз набрэше цилу кучу, абы тилькэ слухав, та на виру брав, а народ простодушный тому вирыть и думають, шо воно и справди так, як ворожка каже. Ну, звисно, як ворожкы ти попрывыкалы брэхать, то воны часто и брэшуть у лад и як-колы, так воно бувае похоже и на правду, та тилькэ нэ кажный раз. Для прымиру я розкажу ось яку брэхэньку, чы може и правду, шо чув я од старых людэй.

      Колысь давно, у старовыну, як скризь було панство, та уси чорноробочи людэ булы панськымы, жылы у одного пана у сэли, миж другымы людьмы, два брата-мужыкы; одын брат був багатый, зажытошный, а другый зовсим голый та бидный, а дитэй малых було у його чуть нэ з дэсяток.

      Як нэ робыв вин, бидолаха, як нэ трудывся, а усэ якось у його було нэ в лад, бо каша дитэй, як та саранча, нэ давалы йому, бидному, и вгору глянуть!

      Нэ було йому у хазяйстви ни проку, ни прыбыли, а усэ йшло на убыток, и став вин такый бидный, шо як-колы, так и йисты було ничого!

      От з вэлыкой нужды и пишов той чоловик на хытрощи. Украв вин ноччу у свого багатого брата пару самых лучшых волив, одвив их у лис, завив у самэ глухэ мисто, та й прывьязав до дэрэва, а кругом хворостом обиклав, шоб никому нэ було выдно, а тоди вэрнувся додому. Скыдався брат утром за воламы, и туды и сюды бигав, — нэмае нигдэ. Прыходыть вин з вэлыкой нужды до брата, та й розказуе свою биду.

      — Ох, мий братыку! Бид до мэнэ у двир зайшла!

      — Яка бида? — пытае бидный брат, наче вин ничого и нэ знае.

      — Волы хтось украв, та ще сами найлучши!

      — Оце лыхо!

      — Та ще якэ и лыхо! Самэ робоче врэмня пидойшло, а тут лучшых волив нэма! Ну, шо я тэпэр буду робыть? Як бы воно взяло сэрэдню, або мэньшу пару, так и слова б нэ сказав и нэ шукав бы, а то — самых лучшых! Тэпэр станэ уся моя робота в хазяйстви! Якбы оце хто заворожыв, та указав мэни дэ волы, так я б йому з радости пару волив мэньшых дав, нэ пожалив бы, абы тилькэ ти пропащи додому вэрнуть! От горэнько мое! Дэ ны ходыв, дэ ны шукав, — нигдэ нэмае, ныхто нэ чув и нэ бачыв! Та й ворожки блызько нэ чуть на мое лыхо!

      — А шо, братэ, давай я заворожу? Я оцэ нэдавно трохы цьому дилу навчывся у одного прохожого чоловика-знахора.

      — Зй, заворожы, братэ, будь ласка! От тоби святый крэст, як угадаеш, дэ волы, та я найду йих, так нэ пожалию для тэбэ, оддам пару мэньшых бычкив. Лучше мэни своему чоловику оддать, ниж чужому!

      — Ну, добрэ. Пиды ж, братэ, вытягны з колодизя видро воды, я тоби на води поворожу.

      Вытяг той видро воды, прынис у хату, а ворожка наш пэрэхрэстыв тэ видро и сам пэрэхрэстывся, та й зачав у тэ видро на воду дывытьця. Дывытьця, дуе на воду, та усэ шось такэ шепче. А брат и пытае:

      — Ну, шо? Ничого нэ выдно?

      — Ни, ще нэ выдно, якось туманом узялось. Ты мэни нэ пэрэбывай и ничого до мэнэ нэ балакай, а то ничого нэ выйдэ! Я тоди сам тоби скажу.

      Довго вин ище дывывся у видро на воду, та шептав, а дали и каже:

      — Ось, тэпэр бачу я, якыйсь чоловик женэ пару волив у лису, а в якому мисти, нэ вгадаю... Одын вил сирый, другый рыжый...

      — Так, так... Це мои волы! — крыкнув багатый брат.

      — Ось прыгнав до вэлыкого дэрэва... до дуба... Ага! Тэпэр и я угадав!.. Як раз аж сэрэд лису, вэрстов, мабудь, з восим видциль будэ... Прыгнав до дуба, шо ото ростэ над глыбокым яром, та й прывьязуе йих до дэрэва...

      — А хто ж вин такый, той чоловик?

      — Нэ вгадаю, шо воно за чоловик! Якыйсь чужый, нэ тутэшний... Николы його нэ бачыв... Мохната на йому шапка и борода рыжа.. Уже прывьязав волив до дэрэва, та обкладае нашось кругом хворостом... Бижы, братэ, швыдче у лис, та ще з собою и людэй душ двое захваты, там вы волы швыдко найдэтэ, та може и чоловика того пиймаетэ!..

      — От спасыби тоби, братэ, дай Бог здоровья! Як выйдэ так, як оце ты кажеш, та найду я своих волив, так зараз же тоби прывэду тих волыкив пару, шо обищав.

      Пишов той багатый брат у лис з людьмы, в показанэ ворожкою мисто, и скоро найшов свои волы и прыгнав додому. Прыходыть вин до брата-ворожкы радый-радый, шо волы найшов, и прывив йому пару мэньшых волыкив.

      — Ну. спасыби тоби, братэ! Як бы нэ ты, нэ знаю, шоб я оце и робыв бэз волив. Тэпэр, слава Богу, найшлысь!.. На ж тоби пару обищаных волыкив за твий труд. Тэпэр и я бачу, шо ты настоящий ворожка! Бо усэ выйшло як раз так, як ты казав. Тилькэ вора нэ пиймалы, — мабудь кудысь утик! Звисно, побачыв, шо нас аж четверо, так вин и убрався у свое кубло!.. А жалко, шо нэ пиймалы! Трэба б було його добрэ провчыть, та ще и у острог засадыть!

      Добрэ розжывся ворожка на пэрвый раз, и сам нэ знав, шо так добрэ выйдэ!

      Другый раз украв вин у сусидкы полотно, шо розистлала вона на двори, по трави, та й сховав його у скырду соломы, у йийи двори. Оглядилась баба, шо нэма полотна, та й давай плакать та тужить на ввэсь двир, так шо и други бабы до нэи позбигалысь. Довго воны базикалы, дэ б воно, тэ полотно могло диватьця, а найты нигдэ нэ найшлы. Писля того одна баба и направыла ту сусидку, шоб сходыла до сусида поворожыть, бо вона чула уже, як вин найшов братови волы.

      Прыйшла сусидка до ворожкы, а вин йийи и пытае:

      — За чым хорошым, кума, прыйшлы?

      — Так и так, розказуе вона, хтось полотно мое покрав! Та, мабудь, пропало, бо дэ ж його тэпэр шукать!

      — А давайтэ я вам заворожу, — може воно и найдэтьця!

      — Заворожыть, кумэ, будьтэ таки добри, я вже вам одблагодарю за ваши труда!

      Заворожыв ворожка упьять на видри воды, та й указав, дэ полотно схованэ.

      — Оце добрэ, шо вы прыйшлы, — каже ворожка, — бо цю нич уже вор тэ полотно у другэ мисто пэрэховав бы, тоди б и я вже нэ вгадав.

      Найшла сусидка тэ полотно у соломи та й прынэсла ворожки за труд добрый кусок полотна, кускив с пьять сала та ще и яець.

      С тией поры став наш бидняк розжыватьця! Одному завороже, другому, та усэ и есть йому дохид од людэй; став и од хворобы личыть людэй разнымы травамы и коням та скотыни помогать, а як случытьця дэ пропажа яка, та прыйдуть до його ворожыть, то вин так и улипыть святу правду, шо там-то и там-то схованэ, або у такому-то мисти положынэ, бо сам вин його крав, сам и ховав. Нэсуть йому людэ за труда усяку всячыну: хто борошна мишок, хто пшеныци, а хто сала або масла.

      Ну, покы з простымы людьмы робыв вин такэ дило, то воно и нэ трудно було йому тых людэй обманювать, бо чоловик вин був умный и хытрый, умив выбрэхатьця, як колы завороже нэ в лад. Тилькэ прыйшла и до його бида, та й бида вэлыка!

      Одын раз зробывся в сэли вэлыкый струс: у пана хтось украв из хоромив сундучок панськый з гришмы! Кыдався пан по всих-усюдах, потрусыв усэ сэло, усих людэй, наробыв рэпэту та страху, скилькэ хотив, а дилу нэ помиг ничого!

      Пропав сундучок з гришмы, наче корова злызала! Зажурывся пан дуже, а як пособыть горю, нэ знае. А у пана той багатый знахарив брат та був за управляющого; прыйшов вин до пана, та й розказав йому, шо його брат та умие добрэ ворожыть; розказав як вин йому волы найшов и як другым людям ворожбою помогав.

      Подобрыв пан, зрадив, та зараз поклыкав ворожку до сэбэ, та й каже:

      — Чув я, шо ты добрый ворожка! Людэ розказують, шо ты нэ одному чоловикови помиг ворожбою и выручыв з биды. Колы ты такый мудрэц, так заворожы и мэни и угадай, хто украв у мэнэ гроши и дэ воны схованы. Як добрэ заворожыш, та найдутьця ти гроши, так даю тоби панськэ мое слово, шо половыну тых грошей тоби оддам, бо я знаю, шо ты бидный чоловик и дитэй у тэбэ багато; а як нэ схочеш постаратьця для свого пана, або нэ зъумиеш, та нэ вгадаеш, дэ гроши дивалысь, так пры усых людях батогамы тэбэ запорю, шоб нэ дурив свита, та нэ обманював людэй!

      Злякався бидный ворожка, та никуды диватьця — трэба ворожить! От вин и каже панови:

      — Добрэ, паночку, я вам заворожу, тилькэ дайтэ мэни сроку цилый дэнь и нич, аж до утра; бо я ище никому нэ ворожыв про гроши, а це дило дуже труднэ и зразу нэ вгадаеш!

      — А як на твою думку, хто йих украв? — Пытае пан.

      — Та бильш нихто, як ваши людэ, панэ, шо у вас у доми та у двори служать.

      — Так и я думаю, — каже пан. — Я уже и струс робыв скризь, так ничого нэ выйшло и нихто нэ прызнаетьця.

      — Збэрыть мэни, панэ, усих ваших дворовых людэй до кучи, тилькэ шоб усих чысто, скильке йих у вас служыть, а я йих кой-шо попытаю.

      Прыказав пан своему управляющему зибрать на двори усих людэй, а ворожка выйшов до йих, пидходыть до кажного та й пытае, як того звать, а сам ножыком на пальци шось одмичае. Як усих пэрэспросыв, тоди узяв снип соломы, наризав ривнэнькых соломынок, зривняв йих та тоди показуе людям та й каже:

      — Оце я дам вам усим по одний соломынци, а сам буду усю нич ворожыть. Як шо хто из вас украв панськи гроши, так у того соломынка выростэ на цилый вэршок.

      Роздав вин усим соломынкы та й сказав, шоб росходылысь по своим мистам, а на утро шоб уси чысто упьять зийшлысь до кучи и прынэслы йому соломынкы.

      Тоди пишов до пана та й каже:

      — Заприть мэнэ, панэ, у сарай, та нэхай мэнэ стэрэжуть ваши людэ по очереди , по тры чоловикы, а я буду в сараи ворожыть.

      Запэрлы його у сарай и сталы людэ коло того сарая по очереди караул дэржать. Сыдыть бидный ворожка в сараи та журытьця! Нэ знае вин, чы добрэ будэ його дило, чы погано. "Ну, — думае вин сам соби, — шо будэ, той будэ!" Став вин там шось чытать, так шоб караульным чуть було, та усэ спомынае разни имэна людэй, шо у пана служать: то Стэпана, то Ивана, то Грыцька, то Сэмэна...

      А це вин для того робыв, шоб людэ чулы, та боялысь, шо вин угадае, та шоб вор сам прызнався; бо вин надиявся, шо гроши ти нэбэзпрэминно хтось з дворовых людэй украв.

      Цилу нич вин так ходыв по сараю та усэ шось вычытував и уси имэна людэй спомынав, а як прыйшло утро и зибралысь уси людэ, так вин и прыказав, шоб до його уси заходылы у сарай по одному чоловику и соломынкы йому давалы. Сталы людэ соломынкы зносыть, уже уси знэслы и пооддавалы знахарю, а ничого толку нэма. Зажурывся ворожка, а усэ такы нэ подае выду.

      — А шо, чы уже уси соломынкы знэслы? — пытае вин.

      — Ни, ще нэ вси.

      — А кого ж нэма?

      — Та нэма панського лакэя Петра, шо до панськой одэжы прыставлэный, та шо-дня пана одягае.

      — А дэ ж вин?

      — Мабудь дожыдае, покы пан устанэ.

      — Ну, идить же вы уси по своим мистам, а до мэнэ гукнить Петра, шоб зараз прыйшов.

      Прыйшов Петро, та як увийшов у сарай, зробывсь билый-билый, як стина, так и выдно на лыци, шо вин або хворый, або чогось злякався. Подае вин ворожци свою соломынку, а рукы у його так и трусятьця!

      Узяв ворожка соломынку з його рук, прыставыв йийи до другых соломынок, колы вона коротша од усих на цилый вэршок.

      — А чого це твоя соломынка коротша за други на цилый вэршок? — Пытае ворожка.

      — Та... нэ знаю.., — каже Петро — може одломылась...

      А у самого и голос выдае, наче вин тут чым выноватый.

      — Брэшеш ты, — каже ворожка, — це ты йийи зубамы одгрыз, — боявся, шо може вона на вэршок за нич выросла! Прызнавайся мэни зараз, ты гроши украв?

      — Та ни, дядьку... я... я нэ брав!..

      — Прызнавайся кажу, покы пан спыть, бо усэ равно я знаю, шо ты гроши украв!..

      Мэни тэбэ жалко, шо чоловик ты молодый, а на такэ поганэ дило одчаявся! Як прызнаешся, так я тэбэ помылую и пану нэ скажу, а як нэ прызнаешся, то пан тэбэ закатае батогамы на смэрть, а гроши мы и бэз тэбэ найдэмо...

      Затрусывся Пэтро, бачыть, шо никуды дали одказуватьця, упав на колина пэрэд ворожкою, плаче та просыть:

      — Дядэчку, голубчыку! Змылуйтэсь надо мною!.. Нэ кажыть панови, шо я гроши украв!..

      — Добрэ, я нэ скажу. А дэ ж ты гроши заховав? Та гляды, кажы правду, бо усэ равно я и сам знаю, дэ воны, а тилькэ хочу тэбэ вывирыть.

      — Я йих однис до ричкы и закопав пид кручею, як раз пид тиею здоровою вэрбою, шо над грэблэю... Ой, дядьку, голубчыку, боюсь я, шо вы панови скажетэ!..

      — Нэ бийся, нэ скажу, на цей раз тэбэ помылую, тилькэ шоб другый раз красты нэ одважувався...

      — Йий Богу, дядьку, бильше зроду-вику красты нэ буду!

      — Ну, гляды, шануй сам сэбэ!.. Оце добрэ ты зробыв, шо прызнався, а то було б тоби лыхо!.. Я и бэз тэбэ усэ знаю, та тилькэ хотив тэбэ од биды выручыть...

      — Спасыби ж вам, дядьку, шо вы такы добри! Як бы я знав, так ище учора прыйшов бы до вас, та сказав... Як нэ скажетэ ничого панови, так я вашой добрости нэ забуду...

      — Ладно-ладно! Иды ж соби спокойно на свое мисто... Нэ бийся, як я сказав, так и зроблю...

      Радый був лакэй Пэтро, а ще бильше зрадыв ворожка, шо вора пиймав и гроши панськи цили. Тилькэ пан устав, ворожка зараз и явывся до його.

      — Ну, шо, угадав, дэ гроши? — Пытае пан.

      — Та хвалыть Бога, панэ, гроши ваши цили!

      — Та то може и правда, шо воны цили, а тилькэ дэ воны?

      — Прыкажить, панэ, шоб узялы лопаты та ишлы за мною; я зараз покажу, дэ ваши гроши схованы!

      Зрадив пан и зараз прыказав забрать лопаты, та и сам пишов умисти з ворожкою. Прышлы воны до грэбли, став ворожка коло вэрбы, стукнув ногою об зэмлю, та й каже:

      — Копайтэ отут коло вэрбы! Тут, панэ, ваши гроши!

      Сталы копать коло вэрбы и скоро напалы рушену зэмлю, а там швыдко докопалысь и до сундучка з гришмы; вин був пидсунутый од кручи аж пид коринь самой вэрбы. Узяв пан сундучок, роскрыв його, аж вси гроши цили, так як и булы зложени. Одсыпав вин од тых грошей добру половыну и оддав ворожки.

      — Оце тоби за твою мудрость! Ты чоловик бидный, так нэхай це будэ тоби на розжыток! Спасыби тоби за твою ворожбу! Тилькэ ты мэни нэ сказав хто ж такый вор, шо оци гроши покрав?

      — Цього, панэ, я нэ вгадав!

      А панськый лакэй Пэтро стоить тут ны жывый, ны мэртвый!

      — Як же так, — пытае пан, — шо нэ вгадав?

      — Та выйшло так, панэ, шо як ворожыв я ночь так спэрва заворожыв, дэ гроши сховани, — воно и показало мэни на води; а як став я ворожыть, хто гроши украв, так шось такэ за сараем застукало и загрюкало, так я и нэ розглядив!

      А другый раз по одному дилу ворожыть нельзя, бо всэ равно ничого нэ выйдэ! Так я за вора ничого и нэ дознався!..

      — Ну, дарма! — каже пан. — Добрэ, шо хоч гроши цили.

      — Уже той вор, панэ, другый раз красты нэ одважытьця, бо я такэ средство знаю, шо вин тэпэр, як станэ красты, так нэ вкрадэ, а зараз сам пиймаетьця!

      Подякував ворожци ище раз пан, та й одпустыв його додому.

      Пишов од тией поры ворожка скризь у моду, а другы людэ йому дуже завыдувалы, а всэ такы и боялысь його и добрэ уси поважалы. Став ворожка добрэ жыть та богатить.

      Прыйихалы раз до пана гости, тоже такы паны, як и вин. Пьють воны, гуляють та выкамарюють разни панськи штукы, шо нашому брату тилькэ на дывовыжу. А дали, як пидпылы уси добрэ, почалы одын пэрэд одным хвастать та хвалытьця: хто добрымы киньмы, хто новою каляскою, ябо якым другым добром, а пан-хазяин и каже:

      — Це нэ дыковына! У кого йе гроши, то кажный може соби шо нэбудь добрэ купыть! Вы похвалытьця такым, чого за гроши купыть нельзя, — ото будэ дыковына!

      — А чым же вы такым похвалытэсь? — пытають гости.

      — А ось чым: есть у мэнэ мужычок, простый, нэзавыдный чоловичок, а такый добрый ворожка, шо як заворожыть, так усэ, шо угодно, угадае.

      — Ну, це нэ правда, шоб вин усэ мог угадать!

      — Як нэправда? Шо схочетэ, тэ и угадае! Я раньше сам тому нэ вирыв, а тэпэр вирю; бо у мэнэ був сундучок з гришмы украдэный, и булы б гроши пропалы, так той ворожка прыйшов та зараз гроши и найшов!

      Гости всэ такы нэ вирять. Тоди пан прыказав зараз гукнуть ворожку. Прыйшов ворожка, а одын из гостэй пиймав жучка у руку, згорнув йийи в жмэню, та й показуе ворожци.

      — Якшо ты добрый ворожка, так угадай, шо у мэнэ в руци?

      А ворожку того та прозвыще було Жучок. Баче вин, шо дило його плохэ, бо як же його угадать, шо у пана в руци, от вин зитхнув важко, та й каже сам соби, тилькэ так, шо и паны почулы:

      — Эх, жучку ты, жучку, попався панови в ручку!

      Розгорнув той пан руку, аж так, уси побачылы, шо на долони у пана справди жучок! Дуже здывувалысь паны, та зараз почалы тому ворожци давать гроши, та й наздавалы йому гуртом грошей цилу кучу, бо булы уси пьяни.

      Так и цей раз наш ворожка выкрутывсь из биды, та ще и грошей прынис додому багато. Така уж попалась йому добра хвортуна, чы може то його було счастя, а тилькэ став наш ворожка богатить з ворожбы и пишло йому усякэ дило в руку. Отак то на свити ворожкы та знахори ворожять, а народ думае, шо воны справди усэ знають, а воны тилькэ разнымы хытрощамы та брэхнею народ дурять, та з ворожбы розжываютьця!


      Нисенитныця

      За царя панька, як була зэмля тонка, жыла моя маты Хымка; а я народывся за царя Горошка, як було людэй трошкы; як сниг горив, а соломою тушылы, як нэбо було лубьянэ, а шкуратяни гроши ходылы. Тоди самэ гныда йшла замиж за Демыда, чэрэпаха була сваха, а на свайби помэло, кажуть, яйцэ знэсло. Котив тоди ще й заводу нэ було, про собак и нэ чулы, а индыки таки булы здорови, шо як зарижуть було одного, так добудуть з його тры дижки сыру, коробку масла, та сотню яець.

      Як маты моя вмэрла, так я був уже добрым парубком, а дид мий був ще нэвэлычкым хлопчыком, а батька ще и на свити нэ було. Баба була хочь трохы уже и старэнька, а всэ такы добрэ тямыла и спэкты и зварыть, а нам з дидом бильш ничого и нэ трэба. Так мы з дидом добрэ робылы, вэсною чумакувалы, литом стрильцювалы, а як прыйдэ було зыма, то звисно, як и вси добри люды, на стэпу робымо.

      Як запряжем було з дидом у виз волив та накладэм выл та грабэль, та й попойидэм у лис ловыть вэдмэдив. Дид було вийя заструже, а я заховаюсь у кущи та на вэдмэдя як гукну, так вин з пэрэляку роззявыть рот та так на вийя и наштрыкнэтьця; а дид забэжить иззаду та килочком и закладэ. Як заходымось мы тоди з дидом та так з жывого вэдмэдя шкуру и знимэм.

      Було у нас дви пары волив: одна чужа, а друга нэ наша, тры рыжых, а одын чэтвэртый; так мы и зибралысь раз з дидом в Крым по силь; йидэмо та йидэмо, а волы у нас булы дуже строги та як побижать! А виз тоди: друг-друг! А мазныця — хряпусь! А дэготь и став. Колы дывымось, аж у стэпу кущ тэрну, так мы и осталысь коло його ночувать. Розвэлы огонь, зварылы на вэчэрю кашу, та тилькы шо силы пообидать, колы слухаем о пивночи — вовк вые. Я и кажу дидови:

      — Це нас вовкы пойидять!

      — А пиды лыш довидайсь, — каже дид.

      Пишов я на волчий голос, пидхожу до куща тэрну, колы вовк видтиль тилькы шэлэсть! Я до куща — аж вин яйцэ знис. Заходылысь мы з дидом тэ яйцэ на виз класты, та нияк положыть нэ зможэм — такэ вэлыкэ! Та насылу уже я догадався — у шапку його взяв. Прыйизжаем додому, аж баба хрэстыны пье, — батько народывся.

      — А чого це вы прыйихалы? — пытае баба.

      — Та вовче яйцэ выдралы!

      — Ну, ото й добрэ! Бо у нас уже цилу нэдилю свыня квокче.

      Пидсыпалы мы пид свыню тэ яйцэ, посыдила вона тры дни та й вылупыла нам дванадцать коров з тэлятьмы. Усэ здаетьця добрэ, так никому коров дойить. Дид малый, а баба стара, а я хоч и добрый був парубок, так до цього дила нэ дотэпный.

      Шо тут робыть? Думав я, думав, голову чухав, а дали ось шо выдумав. Жылы мы пид самою горою; так я выкопав с горы ривчак до самого погриба, вымазав глыною та и справывсь. Як напасэ було дид корив, та зжэнэ на гору, то мы и выйдэм з бабою коров дойить; дойимо та дойимо, а молоко бижыть по ривчаку прямо в погриб. Подойилысь так днив зо тры, та й надойилы повын погриб. Як погнався же раз кумив Рябко та за сватовою сучкою, та й упалы обое в погриб, як зачалы колотыть масло, так наколотылы боклаг дров, пыхтерь яець та на выла смэтаны — блынэць помазать.

      Прыйшла зыма, трэба полэ орать, а тут, як на биду, волы подохлы, ничим полэ орать. Зажурылысь мы з дидом, та ничого нэ зробыш! Та спасыби нас баба порятувала.

      — Дурни вы, — каже, — з дидом обое! Чого вам за воламы журытьця, колы у нас йе — добри пидсвынкы, визмить запряжить, та й робыть на здоровья.

      Послухалы мы з дидом бабу, та заходылось коло роботы. Запряглы у рало два пидсвынкы та тры индыкы на прыстяжку, та й прынялысь полэ ораты. Орэмо та й орэмо, а тут на нашу биду мороз, аж зэмля трищыть! Нэ потягнэ рала наша худоба та й годи. Бросылы мы роботу, та й вэрнулысь додому.

      — А чого це вы вэрнулысь? — пытае баба.

      — Та зэмля замэрзла. Будэм, мабудь, сей год бэз хлиба!

      — Оце ж вы, — каже баба, — двичи дурни. Чого вам журытьця марно, колы у нас пич гуляща, визмить, выорить, та й посийтэ хлиб.

      Послухалы мы упьять бабы, бо вона у нас була такы дуже розумна, та й затиялы коло пэчи роботу. Як началы орать и на пичи, и по пичуркам, и у запичку, и пид припичком, та й наоралы цилыны дванадцять дэсятын.

      Як посиялы хлиб, так такый вырис, шо аж пид стэлю достае. Як зачалы ж мы той хлиб жать та косыть, та й наклалы на комыни дванадцять стогив, та такых высоких, шо як глянэш на ных, то шапка на очи так и насовуетьця!

      Як завэлысь же в стогах мыши! А у нас тоди кот добрый був, та як зачав за нымы ганятьця: мыши пид стиг, а кот на стиг, — так и поваляв вси стогы у помыйныцю!

      Так мы и зосталысь той год бэз хлиба.

      Прыйшло лито, а мы зибралысь з дидом стрильцювать — вовков быть. Тры дни по лису ходылы, ничого нэ вбылы; сталы додому вэртатьця, колы я глянув на вэрбу, шо коло хаты росла, аж там вовк сыдить, рыбу йисть. Роздывылыся мы з дидом, аж на вэрби сей год окуни та щукы вродылы. Узяв я ружныцю, прыцилывсь, та як стрильну у вовка, так куля тилькы брязь! А вовк як полэтыть — тилькы крыламы захлопав! Полиз я на вэрбу щучых яець драть, та й надрав повну шапку; став назад злазыть, колы воно шось як запыщыть!

      Я стрыбнув на зэмлю та тикать! Прыбиг у хату, а воно пыщыть; я — на пичь, а воно пыщыться; я з пичи пид лавку — а воно пыщыть; я з хаты та у погриб — а воно усэ пыщыть; колы прыслухавсь добрэ, аж воно у мэнэ в носу!

      Так я так злякався, шо и сам сэбэ нэ помню.

      А тут выросли наши тэлята, та стало такых шисть пар волив, як соколив! Заходылысь мы з дидом полэ орать, бо вже на зыму повэрнуло. Оралы, нэ оралы, дви дэсятыны наоралы та дванадцять гаку! Як посиялы конопли, як уродылы вэрбы, та як зацвилы ракы! А баба и каже:

      — Пойидэм, диты, у полэ ягид рвать.

      — Та шо ж, — кажу, чы пойидэм, то и пойидэм!

      Пойихалы по ягоды та нарвалы два нэвшываных возы смэтаны. Вывэзлы в Павливку на базар та як крыкнулы: "по чоботы!", так назбыралось стилькы людэй, шо розибралы усю смэтану, а мы гроши пощыталы, як за пэрэц; тилькы подумалы вэртатьця додому, колы якыйсь дурэнь носыть по базару лопату; купылы мы ту лопату, выкройилы з нэи свыту, та як прышылы комир до подушки, так стало такэ вийя, шо и волы нэ поломають!

      А тут самэ став наш хлиб поспивать.

      Так уже ж и уродыло добрэ!

      Як выйдэм було з дидом у полэ, та глянэм на хлиб, так то чужый, а то нэ наш, то чужый, а то нэ наш!

      А як пидросли конопли, так лен зацвив. Я и кажу диду:

      — Це пора уже лен косыть.

      — Пора, — каже дид.

      Так мы й заходылысь коло його поратьця; тры дни косылы, чотыри молотылы, а пьять виялы. Та й навиялы з того льону гарбу коросты та чувал паслену. Як вывэзлы у Павливськый базар до хлибной ссыпки на продаж, так узялы гроши дужэ хороши: тры вырвы, дэсять стусанив та мишок кулаччя! Так мы з тых грошей трохы в хазяйстви и пидправылысь!

      А як батько пидрис, та став уже чымалым хлопцем, так я його у школу оддав грамоты навчытьця. Вин, спасыби йому, добрэ грамоти навчывся, бо зараз, як из школы выйшов, рыбалкою зробывся. Як закынэ було удку у чужу будку, так и тягнэ колы нэ кожух, так свыту.

      Так мы як розжылыся, так добрэ одяглыся, та й понаймалысь до людэй скотыну пасты, бо йисты було ничого!

      А як я у батька рыбалыть навчывся, так ожэнывся, та й своим хазяйством розжывся. Дав мэни тэсть у прыданэ: куль соломы, мих половы, чужый байрак, сэмэро собак и того вола, шо дома нэма.

      Як посияв я у пэрвый год хлиб, так уродыло жыто, пшеныця и у запичку дитэй копыця, так я и пишов тоди багатыть.


      Вэсэли писни-2

      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, сирого!
      — Вин у мэнэ сирый, сирый,
      Вымитае хату и сины,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, чорного!
      — Вин у мэнэ чорный, чорный,
      До борозны добрый-добрый,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, полового!
      — Вин у мэнэ половый,
      Вин у мэнэ дворовый,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, рябого!
      — Вин у мэнэ рябый, рябый,
      Усэ лито добрэ робыв,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, куцого!
      — Вин у мэнэ куцый, куцый,
      Пасэ свыни, пасэ й гусы,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!

      Вэсэли писни-3

      На бережку у ставка,
      На дощечци у млынка,
      Хвартух прала дивчына,
      Плэскалася рыбчына.
      Та й упала в став нэбога,
      Гэй, нэмае тут никого,
      И никому пидбигты,
      Шоб дивчыну вытягты!
      Крычыть пробы йийи маты,
      Шоб дивчыну рятуваты;
      Каже шо за працю тую,
      И дивчыну подарую.
      Гэй, дивчына уродлыва,
      Румяная, чорнобрыва,
      Оченькы, як ясочкы,
      Губонькы, як рясочкы,
      Рученькы манэсэнькы,
      Нижэнькы билэсэнькы,
      Гарная, як квыточка,
      Любая, як рыбочка,
      Та й умие танцюваты,
      З козакамы жартуваты!
      От козак тут изгодывся,
      Швыдко в став вин опустывся,
      Найшов зараз там дивчыну,
      Та й вытягнув як рыбчыну.
      Гэй, козаче уродлывый,
      Молодэнькый, та й жартлывый,
      Усонькы чорнэсэнькы,
      Губонькы пэрловыи,
      Чубчык твий круглэсэнькый,
      Та й жупан гарнэсэнькый,
      Червоная шапочка
      Твоя огулярочка,
      Сапьянови чобитци,
      Ще й сабэлька пры боци!
      Стэрэжыся, дивчыно,
      Моя люба рыбчыно!
      Понад ставком нэ ходы,
      Та в ставочок нэ впады.
      Бо в ставочку та й зальешся,
      К бэрэжочку нэ прыгрэбэшся,
      Ой, та й дуже працював,
      Як тэбэ я вытягав!

      Твэрэзый чоловик

      — Марку! На, выпый горилкы чарку!

      — Эге! Я ж нэ пью!

      — Зроду нэ пьеш?

      — Зроду нэ пью и в рот нэ бэру; хиба, як случытьця, хто мэнэ пьяного звалыть та в рот налье!


      Колысь правда була, та тэпэр зачерствила

      Як був я уже парубком, так з выду и був малый-нэвэлыкый, а тилькэ батьковых штанив, правда, на мэнэ було нэ напрэш! Мы з дидом удвох и чумакувалы и хазяйнувалы, а батька ще и на свити нэ було. Була у нас з дидом кобыла на масть била, а на шерсть ворона; сим дэнь довга, а тры дни лыса. Така була вона трудяча, така добряча, шо дэнь було бижыть, а тры дни лэжыть, ричку пэрэскочыть, хвоста нэ замочыть. Хотилы мы з дидом пидшукать та купыть другу таку до пары, так нигдэ такой доброй нэ найшлы. От и задумалы мы з дидом тиею кобылою чумакувать. Одын раз дид мэни и каже:

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Давай запряжем кобылу та пойдэм на Ахтари; будэм на людэй поглядать та рыбу купувать,— бо трэба и нам выучытьця чумакувать.

      — Ну, шо ж,— кажу я,— пойдем.

      Так ото и пойихалы мы з дидом аж до моря. Прыйихалы до моря, роспряглы кобылу та й дывымось: рыбалок нэмае, купувать рыбы ни в кого, шо ж його робыть? Як бы нам самым тией рыбы наловыть?

      А у мори рыбы та ракив, так и очима нэ проглянэш, така сыла! Думалы-думалы мы з дидом, та ничого з нашой думкы нэ выйшло, бо нэ було у нас для такого дила ниякого струмэнту.

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Дурни мы з тобою обыдва, от шо. Чого нам довго думать та голову ломать? Давай прыпустым кобылу до моря та споимо усю воду, а рыба и ракы на дни останутьця!

      — А и справди добрэ! — кажу я.

      Узялы та й прыпустылы мы кобылу до моря. Так кобыла воду хлестала-хлестала, хвостом махала-махала, так усю чысто воду из моря и высмоктала, так шо и дно стало выдно. Дывымось мы з дидом, аж там рыбы та ракив, хоч лопатою загрыбай! От дид и каже:

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Давай мы рыбу позбыраем, та на дрогы поскладаем, так я рыбу кобылою повэзу, а ты ракы пишкы поженэш.

      — Так шо ж, ото и добрэ будэ! — кажу я.

      Так мы так и зробылы. Рыбу поскладалы на дрогы та запряглы кобылу, так дид рыбу додому дрогамы повиз, а я ракы зайняв та пишкы погнав. Прыгнав я ракы додому, та загнав у баз, а дид рыбу виз-виз, та додому нэ довиз, а прямо у Павливку на базарь повиз.

      Ждав-ждав я дида, нэ диждався, та й кажу сам соби:

      "Пиду и я на базарь та дида повирю, чы усю вин рыбу продав и чы багато грошей наторгував?"

      Прыйшов я на базарь та й пытаю добрых людэй:

      — А скажить мэни, добри дюдэ, чы нэ бачылы тут дида з рыбою?

      А мэни и кажуть:

      — Эге, хлопче, плохи твои дила!

      — Як так? — пытаю я.

      — А так, шо дид твий рыбу продав, багато грошей наторгував, а тоди так розгулявся, так розорывся, шо уси гроши пропыв и сам од горилкы загорився!

      — Чы нэ брэшитэ вы, часом, добри людэ? Бо зроду я цього нэ чув и нэ бачыв!

      — Эге, брэхалы твого батька сыны та й ты з нымы! Чого нам брэхать? Пиды он сам подывысь, колы нэ ймэш виры!

      Пишов я до своих дрог, колы так: дид горилкы обдувся, обпывся, на дрогы схылывся та в сэрэдыни и загорився!

      Роздывывся я, аж у його у сэрэдыни чысто усэ выгорило, тилькэ одын толуб остався. Шо тут робыть, дэ того дида подить? А мэни и совитують добри людэ:

      — А ты, хлопче, кобылу та дрогы продай, та дида поховай, та як панахыду справлятымэш, так и нас поклычеш: от мы гуртом твого дида и помьянэм.

      А я и кажу людям:

      — Гэтьтэ вы к бисам — батькови з вашимы рэчамы! Воны мэни нэ подобни! Я и сам знаю, шо вы уси ласи до помынкив, а бильше усього до чужой горилкы, та тилькэ я нэ так зроблю, як вы кажетэ!

      — От дурный та бэзтолковый! — кажуть мэни. — А як же ты будэш робыть, колы нэ хочеш чужого ума слухать?

      — Эге, — кажу я до йих, — яка мэни з того корысть будэ, шо вы на помынках горилкы напьетэсь, та миж собою побьетэсь? Я и так добрэ знаю, шо вы гуртом дида пидвэлы, та уси гроши з ным пропылы, а тэпэрь хочетэ ище и на помынках погулять!.. Выбачайтэ! Я лучче повэзу дида додому: вин багато грошей пропыв, так мэни дуже дорого стоить, може у якэ-нибудь дило його повэрну!

      Заприг я кобылу, положыв дида на дрогы, та й пойихав додому. Йиду дорогою, озыраюсь на дида, та й думаю сам соби:

      "Дуже у мэнэ дид роскошный: и гладкый и товстый, у якэ б його дило забандурыть, шоб нэ даром ти гроши пропалы, шо вин пропыв?"

      Йиду та й думаю, йиду та й думаю, та насылу догадався! Нэдавно мэни жинка казала, шоб бочку на бурякы купыв; от, думаю, и справди добрэ будэ дило! Прыстрою я дида замисто бочкы, так може хоч трохы з його покорыстуюсь! Прыйихав я додому, та й кажу до жинкы:

      — Жинко!

      — Чого?

      — Знаеш шо?

      — А шо?

      — Хотив я на базари бочку на бурякы купыть, а на той случай наш дид горилкы обпывся та загорився, та чысто увэсь в сэрэдыни выгорив. Так оце тоби, жинко, из дида и бочка! Та ще и бочка яка будэ добра, — другой такой нэ найдэш! Як накыдаеш у дида бурякив, та будэш ходыть у погриб, так у горло будэш бурякы тягать, а из пупа квас точыть...

      А шо, чы добрэ я выдумав?

      — А вжеж, шо добрэ! — каже жинка.

      Так мы так и зробылы. Як наварым було борщу, так бурячкы йимо, борщык сьорбаем, та й дида, покойныка, добром спомынаем!


      Брэхэнька

      Нэ вэлычку й нэ малэньку
      Напысав я тут брэхэньку,
      А хоч баечку людям,
      Хлиборобам-козакам.
      Почитають, скилькэ схочуть,
      Посмиються, порэгочуть, —
      И такый вэсэлый смих
      Будэ людям нэ у грих.
      Бо вона оця брэхэнька
      Тилькэ зразу вэсэлэнька,
      А шо выйдэ на кинци,
      Мовчить, хлопци-молодци!..
      * * *
      Чы нихто нэ знае
      Про дурного Грыця,
      Як колысь, було, вин бигав
      У нас по станыци?
      Из-за угла, кажуть,
      Був мишком прыбытый,
      Чэрэз тэ, було, й гасае,
      Мов нэсамовытый,
      Одын раз скакае,
      Та людэй склыкае,
      Шоб йшлы уси до його —
      Вин сватьбу справляе!
      Пишлы, кажуть, людэ
      На сватьбу гуляты;
      Бильше, звисно, булы злопци,
      Та гарни дивчата.
      Пылы там горилку,
      Пылы мэд и пыво,
      Та й побачылы нэмало
      Усякого дыва.
      Там була скотына,
      Разный звирь та птыця,
      Та уси воны из людьмы
      Сталы вэсэлыться.
      Було смиху й дыва,
      Шо й нэ росказаты,
      Як звиряча та скотына
      Зачала гуляты.
      Осэл тут из цапом
      Узялысь музычыть,
      А вси гости танцювалы,
      Кому як лычыть.
      Як пивэнь з ындыком
      Заходылысь быться,
      Уси бросылы и танци,
      Та сталы дывыться.
      Довго воны былысь,
      Та в ручкы водылысь,
      А як пиднэслы по чарци, —
      Зараз помырылысь.
      Заяц у лысыцю
      На сватьби влюбывся,
      А йижак про тэ дознався,
      Та чуть нэ сказывся!..
      А музыка грае,
      А бас вымовляе,
      А кот ходыть, похожае,
      До танцив прохае.
      Заставыв музыку
      Мэтэлыци граты,
      А сам пишов помиж гости
      Кружок выбыраты.
      Охочи до танцив
      Парами ставалы,
      А котори лучче зналы,
      Ти — порядкувалы;
      Корова из раком,
      А вил из блохою
      Узялыся вси за рукы
      Та й сталы с пыхою!
      З куркою лысыця
      Удвох спарувалысь,
      Пидийшлы воны до инших,
      За рукы побралысь;
      А за нымы рядом
      Сталы добрэ, ладом;
      Старый Рябко из бджолою
      Та муха з совою,
      Шпак, пэрэпэлыця
      И жук, як мазныця,
      Пидибрав соби до пары
      Вин дурного Грыця.
      А за нымы рядом
      Разный звирь та птыця,
      Як урижуть музыченькы, —
      Пишлы вси крутыться!
      Уси добрэ, ладно
      Сталы танцюваты,
      А вэдмидь узявсь у танцях
      Порядки справляты.
      Потим того узяв дрючок —
      Пишов пидганяты!
      Накурылы в хати,
      Шо й свита нэ выдно, —
      Всякэ добрэ танцювало,
      Шоб було нэ стыдно.
      Корова стрыбала,
      Хвист увэрх задрала,
      Так до дила танцювала,
      Шо и рака стоптала!
      Вил добрэ крутывся,
      Мэтэлыци вчывся,
      Розигнався, та об стину,
      Аж рог одломывся!
      Журавэль з индыком
      Наробылы крыку:
      Одын одного клювалы
      Добрэ пид музыку,
      Гусак из дрохвою
      Умисти крутылысь,
      А пры кинци мэтэлыци
      Узялы — побылысь.
      А пивэнь злякався
      Од грюку та крыку,
      Излетив вин на полыцю
      Та став кукурикать.
      И жаба стрыбала,
      Добрэ танцювала,
      А як вил ступыв ногою,
      Лопнула й пропала.
      Жерэбэц буланый
      Дужэ расходывся,
      Чыстыв добрэ мэтэлыцю,
      Начэ дэ учився;
      Начэ у танц-класи
      Зучыв выкрутасы,
      Ставав гопкы, крутыв хвостом,
      Та стукав пид баса.
      Як дэ було тисно,
      Вин там кыдав задкы;
      Нэ давав вин тут никому
      До сэбэ повадкы.
      А свыня чухоньска
      Танцювать нэ вмила:
      Пид той грюк на стил зализла —
      Чысто всэ пойила!
      Лысыця втомылась,
      Пид прыпичок сила,
      Заманыла туда курку,
      Узяла та й ззила.
      Собака на вовка
      Стала дужэ гавкать,
      А кот того излякався,
      Та заходывсь нявкать.
      Горобци од ляку
      По хати литалы,
      Цвиринькалы, покы й викна
      Вси порозбывалы.
      За нымы вся птыця
      Почала крычаты,
      Наробылы зыку-крыку,
      Хоч тикай из хаты!
      А музыка рижэ
      Бубон выбывае,
      А звирряча одно знае —
      По хати гасае!
      Мэтэлыци чыстять
      Чотырьма ногамы,
      А скотына ще для штукы
      Додае рогамы.
      Наробылы грому,
      Стуку да содому;
      Добрэ гупалы шоб посли
      Нэ було сорому.
      Вил був дуже пьяный,
      Став пробувать сылу,
      Та й прытыснув аж до пэчи
      Рогамы кобылу.
      Жерэбэц побычыв,
      Шо вил робыть шкоду,
      Давай його глушыть задкы
      Пид рэбра та в морду!
      А осэл розумный
      Бросыв скрыпку граты,
      Та узявся обох дурнив
      Умыротворяты,
      Як суддя, на шию
      Цеп соби накынув,
      Жерэбця вин дуже лаяв,
      Шоб быться покынув.
      Жерэбэць од лайкы
      Дужче раздрочывся:
      Як уриже суддю задкы —
      Той и покотывся!
      Тут уже вси гости
      За осла вступылысь,
      Жерэбця з волом просылы,
      Шо ти помырылысь.
      Всяк прыбрав способу,
      Як лучче мырыты:
      Хто — рогамы, хто — ногамы
      Сталы йих просыты.
      Довго йих просылы,
      Всылу помырылы,
      Тоди тилькэ роздывылысь,
      Шо кобылу вбылы!..
      Як скинчалы танци,
      Пиднэслы по чарцы;
      Кому — в видри, кому — в цебри,
      А воду — в лаханци.
      Вил горилку смокче,
      Сином зайидае,
      А кот выпыв та ковбаску,
      Сыдыть — умынае.
      Жерэбэць ковтае
      Горилку з видэрка,
      Та гарнэнько уплитае
      Полову из дэртю.
      А свыня горилку
      Смокче из корыта,
      Туды ж ии насыпалы
      На закуску жыта.
      И кабан з ногамы,
      Зализ у корыто;
      Смокче, булькае горилку,
      Та чвакае жито.
      Та й йижак тут добрэ
      Горилки напывся:
      Зализ пьяный у корыто
      Та там и втопывся.
      Гракы та вороны
      До кобылы силы:
      Добрэ пылы горилочку
      Та й кобылу ззилы!..
      Отакэ вэсилля
      Хороше вдалося!
      Усякому добрэ йилось
      И гарно пылося!
      Усии добрэ йилы,
      Пылы та гулылы
      И як слид дурного Грыця
      Гуртом вэлычалы...
      На такэ вэсилля
      Гарно й подывыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Ну, а дали як жэ?
      Та й дали всэ гарно!
      Пьють горилку трохы луччэ,
      Гуляють звычайно,
      Музыка заграе,
      Пидуть танцюваты,
      И гупають у охоту,
      Покы мочи хватэ,
      Пьють упьять горилку,
      И упьять гуляють,
      И кой яки н забаву
      Штукы выробляють,
      Горилочка льеться,
      Добрэ людьмы пьеться,
      Усим вэсэло та гарно
      На сватьби здаеться,
      Уси добрэ роблять,
      Так як и годыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Як добрэ вси гости
      Горилкы напьються,
      Так балакають, спивають,
      Рэгочуть, смиються;
      И одын другого,
      Заходяться лаять,
      И другому для прымиру
      Сэбэ выхваляють.
      Дали — почнуть спорыть,
      А потим и быться,
      Часом такого нароблять,
      Шо гыдко й дывыться!
      Це вже нэ звычайно,
      И так нэ годыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Тилькэ дэ горилку,
      Пьють добрэ, в охоту,
      Добри людэ там бувають
      Часто хуже скоту!
      Як тии горилкы
      До смаку напьються,
      Вси показяться, здуриють,
      А в конци — побьються.
      Чоловик, бувае,
      Такэ выробляе,
      Шо скотына того зроду
      Нэ чула й нэ знае!
      Ото ж, добри людэ,
      Нэ смийтэся з Грыця,
      А огляньтэсь, та на сэбэ,
      Добрэ подывиться!
      Бо й з умом, бач, людэ
      Часто з ума сходять,
      За скотыну гирш дуриють,
      И чорт зна шо роблять!

      (додайтэ ваши тэксты на kubanofan@gmail.com)
    головнакуб-русрус-кубкуб-адыгкуб-армчастушкыкубанцыкубанцы-2кубанцы-3кубанцы-4гуморгумор-2гумор-3гумор-4гумор-5прымовкыпрымовкы-2прымовкы-3прымовкы-4прымовкы-5тостыдумкыкинотравныкдобри сайтытэксты писэньграматыкакухняцикаво-1цикаво-2слэнгспорткоротэнькоукраинизмыстаровынапобрэхэнькыВоронович Н.В.Щербина Ф.А.гэографияпогоныскороговоркыпрыкмэтыдаты - колядкына мобилкуфутболкитэкстызброяКирилов ПетрстыхыФилимонов А. П.флора-фаунамультыимэналыстызакачкыказкыигрыдобри сайты-2Трушнович А.Р.сэнрюМова В.С.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Первенцев А. А.Короленко П.П.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Жарко Я.В.Дикарев М.А.