КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • стихи
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • книги
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Короленко П.П.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Руденко А.В.
  • Пивень Александр Ефимович


    • Кумедно зависывся
    • Тры кума
    • Баба, що зроду не лаялась
    • Батькивськый заповит
    • Выдыма смерть страшна
    • Яки воны нам родычи
    • Мирка обметыци, коробка гороху — сього, того потроху
    • Прыказкы до горилкы
    • Прыказкы до стравы
    • Як салдат за обидом командував
    • Старынна служба
    • Як цыган коня крав та пиймався
    • Як чорт украв гетьманську грамоту
    • Паниболотськый кордон
    • Хивря та Хымка
    • Цыган на сватанни
    • Вэсэли писни
    • Пан та ворожка
    • Нисенитныця
    • Вэсэли писни-2
    • Вэсэли писни-3
    • Твэрэзый чоловик
    • Колысь правда була, та тэпэр зачерствила
    • Брэхэнька
    • Мэртва баба
    • Тэща та зять
    • Пьяному, як дурному — закон нэ пысаный
    • Прыспивы до козачка
    • Пан та поштар
    • Дурни люды
    • Дурный Иван
    • Дид та школяр
    • Рождество Христово в народных обычаях на Кубани
    • Весенняя ночь на Кубани
    • Черноокая Катруня
    • Козакы на Кубани
    • До булавы трэба головы
    • Вже дэвять рокив мынуло
    • Гэй, у мэнэ був коняка
    • Чи чуетэ, кубанци?!
    • Кубанськый гимн
    • Яка робота, така й плата
    • Судди слобидськи
    • Кубань моя, нэнько моя...
    • На наший багатий и славний Кубани

    • Кумедно зависывся

      (правопыс автора)

      1912г.

      Остогыдило одному чоловикови жыття гирке, узяв вин та й повисывся на верби, коло ричкы. Прыйшла одна баба до ричкы сорочкы полоскать, глянула на вербу, аж чоловик высыть, вона й заголосыла:

      — Ой, Боже мий, Боже! Що-ж це ты, бидненькый, наробыв, свою душеньку загубыв!

      Колы прыдывылась добрэ, аж той чоловик не за шыю повисывсь, а по пид рукамы, вона й каже:

      — Оце, матинко, як-же чудно й зависывся — по пид рукамы; добри люде так за шыю вишаютьця!

      А той тоди чоловик и каже:

      — Пробував и я за шыю, так дыхать не можна!




      Тры кума

      (правопыс автора)

      1912г.

      Зийшлысь раз у одний хати аж тры кума: Матвий, Грыцько та Оверко, та й пьють соби горилочку. Сперва балакалы багато та до чарок як слид прыказувалы, як воно й скризь робытьця по билому свиту та у добрых людей, а дали уже усе перебалакалы та й горилочкы так добрэ насмокталысь, що сыдять соби над столом, насупывшысь та й дримають.

      Колы це трухнувся Грыцько од дримоты, штовхнув Матвия пид бик та й каже, кывнувшы на грахвын з горилкою:

      — Хиба кумэ?

      — А то-ж! — каже Матвий.

      — Так шо-ж! — добавля Оверко.

      Выпылы по одний та й упьять дримають. А трохы перегодом лупнув очима Матвий, штовхнув Грыцька, та й соби каже, кывнувшы на горилку:

      — Хиба кумэ?

      — А то-ж! — каже Грыцько.

      — Так шо-ж! — добавля Оверко.

      Та й упьять выпылы по одний. Такым маниром и высмокталы кумы усю горилочку з грахвына.



      Баба, що зроду не лаялась

      (правопыс автора)

      1912г.

      — Здорова, бабусю!

      — Будь здоров, сыночку!

      — Що це ты, молоко продаеш?

      — Молоко, мий чорнявый.

      — А по чому глечык?

      — Двадцять копийок.

      — Це лыхо, як дороге! Чы ты, бабо, в Бога вируеш? Де-ж такы выдано, щоб платылы за глечык молока по двадцять копийок! Це треба з тобою лаятьця, щоб так дорого не продавала!

      — Хай Бог мылуе! Чого мы будем лаятьця! Я зроду ни з кым не лаялась, то й з тобою не буду!

      — От-же полаемось! Бо кажуть, бабо, що ты на молодыци, та в оцьому молоци, чорта зварыла в шаплыци!

      — Та брешеш ты!

      — Ни, не брешу, а правду кажу! А шкуру з чорта засушыла та очинок соби пошыла!

      — Хай ты сказышся з ным! Прычепывся, хуже чорта, бисив шыбенык!

      — Не даром люде кажуть, що ты видьма!

      — Ах ты-ж... Бач прывьязався, щоб тоби рукы и ногы звьязало! Видкиля ты на мою голову взявся!

      — Та й маты твоя була видьма, та не така як ты!

      — Брешеш, брешеш, треклятый недовирок! Бодай тоби рота заципыло, та щоб тебе сыра земля пожерла! Я не знаю твоей матери, а бачу, що смиття! И батько — смиття! Бач, що выдумав, гаспидськый сын! Чы выдалы, добри люде, отаке нападение! Колы-ж я була видьма? Цур тоби на пек, нависный, зо всим твоим родом! Тьфу на ввесь ваш завод!

      — От так, бабо! Молодец, бабо! Постой-же, не лайся, дай слово сказать! Ты-ж казала, що зроду ни с кым не лаялась!

      — Э, не лаялась! Хиба не вылаешся з отакым, як це ты? Одчепысь, хай тоби грець!

      — На, визьмы двадцять копийок та давай молоко; я пошуткував з тобою, щоб вывирыть, чы справди ты не вмиеш лаятьця, а ты бач яке пидняла! На ввесь базарь!




      Батькивськый заповит

      (правопыс автора)

      1912г.

      Мий покийный батько не умив красты и не любыв такых людей, що крадуть, так було прыказуе мени:

      — Гляды, сынку, жывы на свити честно и чужого не пытаючись не беры.

      Так я и слухаюсь батькивського наказу: ничого красты не краду, а лучше попросю, або спытаю. Оце не стало у мене цю зыму половы для коней, а знаю, що у Грыгория Правдия на току у степу багацько есть половы, от я й пойихав до току за половою. Прыйизжаю туда, а там никого нема, звисно зымою кажный хазяин жыве дома, так я й давай балакать сам з собою:

      — Здоров, дядьку!

      — Здоров. А чого тоби треба?

      — Чы можна у вас набрать половы?

      — Та беры, якшо треба!

      Побалакавши отак сам з собою, я набрав повну гарбу половы та й пойихав додому. Выходыть так, що я не пытаючысь, та й не попросывшы ничого чужого не займу, от воно й добре!



      Выдыма смерть страшна

      (правопыс автора)

      1912г.

      Жыв соби десь одын чоловик з жинкою: сперва жылы согласно та мырно, а як завилася лышня копийка у хазяйстви, так став чоловик кумпанию водыть, пьянствовать, а дали не злюбыв жинки, що вона йому раз-у-раз поприкала, та завив соби полюбовныцю. Часто було, прыйде додому пьяный, жинку бье-бье, а тоди до полюбовныци пиде, та ще и з хазяйства що небудь з собою потягне. Скоро перевив вин усе хазяйство, та й жинку так знивечыв, що не стала вона й на людыну похожа. Зачала вона од гиркого жыття просыть у Бога смерты, а смерты не мае. Як прыйде оце пьяный чоловик, зачне йийи быть, то вона й каже:

      — Господи, колы вже до мене смерть прыйде, щоб перестала я вот так мучытьця!

      Поставылы раз до йих на кватырю салдата, от вин и почув, що жинка просыть для себе смерты. Узяв вин, пиймав на двори индыка, обскуб на йому жывому усе пирья та й сховав його. Прыйшов додому пьяный хазяйин, бушував-бушував у хати, побыв жинку, а тоди скоро й заснув. А жинка сердешна сыдыть, горюе та плаче:

      — Господи, колы вже до мене смерть прыйде!

      Почув салдат оци слова, пустыв у хату голого индыка та й каже:

      — Зй, хазяйка! Смотри, вот до тебя смерть идьоть!

      А жинка та, глянувшы на индыка, як изскоче на лаву, та як наробыть крыку:

      — Ой, Боже мий, рятуйте! Смерть моя, голубочко! Не беры мене, визьмы мого чоловика!




      Яки воны нам родычи

      (правопыс автора)

      1912г.

      — Яки воны родычи?

      — Через дошкы потычи!

      Вона йому через сусиды титка, а вин йии через улыцю бондарь.

      Дидова сусида молотныкы.

      Пень горив, а вин рукы нагрив, та й став йому дядьком.

      Родына — кумового наймыша дытына.

      — Хто вин такый?

      Ковалив Гарасько та Хымчыний Парасци у первых Юхым.

      Вона йому Васылевому титка, кумовому молотныкови зять.

      Васыль баби сестра у первых, а бабына Гапка сама соби титка.




      Мирка обметыци, коробка гороху — сього, того потроху

      (правопыс автора)

      1912г.


      — Чы гарна у йих дивка?

      — Була-б тоби хороша, та дали никуды! По йийи выду чорт сим кип гороху змолотыв; тепер тильке й годытьця хрин терты!

      — Ой, лыхо, яке страховыще! Так од неи ноччу й перелякатьця можна!

      — Де там ноччу! Вона днем як выгляне в викно, так тры дни собакы брешуть! А одна як прыдывылась, так и сказылась!


      — Що ты за це порося хочеш?

      — Восим рублэй.

      — Восим рублэй! Що-ж це так дорого? Дывысь, яке воно мыршаве — насылу ногамы двыгае!

      — Э, мыршаве! Як бы ты скильке попохворяв, як воно хворяло, то може-б и вовси ногамы не двыгав!


      — Бурочка, бурочка! Нащо ты козака зморозыла?

      — Хай йому грець! Я до його й не доторкувалась!


      — Здорова, дивко.

      — Мишок перу.

      — А чия ты?

      — Куры вробылы.

      — Чы ты, дивко, дурна?

      — Перу з самого утра.

      — Чы й мамка твоя така?

      — Та выперу й сама!




      Оце так дила! Маты Каленыка прывела, та не знаем, як його звать!


      Що я буду робыть? Не хоче мене Хивря любыть: треба йий губы набыть!


      — Мамо, мамо! У дижку з квасом мыша впала!

      — Що-ж ты, вытяг йийи, мий любый?

      — Ни, мамо, воно кусаетьця! Я вкынув туда кишку, щоб вона йии зъила!


      — Ой, там на базари собаку прывьязалы!

      — Чы ты-ж бачыла?

      — Люде казалы.


      — Ой, моя матинко! Снывся мени батенько!

      — Цур йому, доню, — помынатьця хоче!


      — Що ты прынис?

      — Мед.

      — Тоби сыпать наперед!.. А ты що?

      — Горилку!

      — Беры швыдче видро та мирку!


      Як литом собака хекае, вывалывшы од жары язык, так то вин прыказуе:

      — На ката хата! На ката хата!

      А як потягаетьця, выпростовуючы задни и передни лапы и позихаючы, так каже:

      — Оттаку-оттаку соби хату поставлю!

      А як зымою муркае з холоду, скрутывшысь у клубок на морози, так каже:

      — Хоч оттакесеньку хатку!




      — Чого Бог не створыв Евы из ногы Адама?

      — Щоб по трахтырях не бигала.

      — Чого не з рукы?

      — Щоб мужа за чуб не держала.

      — Чом не з головы?

      — Щоб не була розумниша од мужа.

      — А на що з ребра?

      — Щоб мужа любыла та вирно йому служила!


      Напала на одного чоловика добра гыкавка, а другый, щоб посмиятьця з його, и каже:

      — Це твоя душа з Богом балакае?

      — Та вже-ж не з тобою, дураком!


      — Чый ты?

      — Гапчын.

      — А Гапка чия?

      — Жинка моя!


      — Чы ты йив?

      — Ни не йив; а тильке згрыз сухого хлиба кусочок з воловый посочок, та перехватыв того-сього по макитерци, та й тильке.


      — На, дидусю, пампушку, та помьяны дочку Марушку.

      — Бодай чорты твого батька з Марушкою, попик рукы пампушкою.


      — Колы вы будете говить?

      — Тоди, як хлиба не стане!


      — Що ты вечеряв?

      — Скрутни! Покрутывсь-покрутывсь та й спать лиг!


      — Старче, село горыть!

      — Дарма! Я за торбу та й нема!


      — Йиж, брате, хлиб, та на завтра зоставляй.

      — Ничого. Як не стане, так батько достане, а як не буде, так маты добуде.


      — На що це?

      — На пты, щоб дывовалысь таки дурни, як ты!


      — Чый ты?

      — Панькив дядькив.

      — А чого прыйшов?

      — Та дайте нам походенькы, батько и маты просылы.

      — Э. Не знаю, чы воны у нас есть, чы оддалы кому... Гапко! Чы дома наши походенькы?

      — Нема, по станыци ходять! Узяв Нечыпир Крывохатка, що с краю хатка.

      — Иды-ж, хлопче, от туды, на край станыци: там тоби скажуть, чы ты знаеш, чого пытаеш!


      Де дви бабы та тры жабы зберутьця умисти — не переспорыть йих хоч чолович двисти!


      Дурень воду носе, дурна Бога просе: горы хата ясно, щоб ты не погасла.


      Витер дуе та каже:

      — Гу-гу-гу! Увесь свит продму!

      А кожух лежыть тыхенько у кутку та й каже:

      — А мене не продмеш!

      Тоди витер розсердывсь, та й каже:

      — Мовчы, колы тебе нихто не чипае, — тут не за тебе рич!


      Прыйшлы жныва, ходыть жинка, як не жива; а як прыйшлы Покрова, то й жинка здорова!


      Казав козак зимою, на печи сыдячы:

      — Ох, пич моя, пич! Колы б я на тоби, а ты на кони — гарный бы з мене козак був!


      — Якый сьогодня празнык?

      — Дид бабку дражныть!


      Як була я тры годы вдовою, не чула земли пид собою; як пишла я за... пропала моя молодость и сыла!


      Щытав одын чоловик свои волы:

      — Оце рыжый, а оце раз, два, тры, чотыри, пьять... а де-ж шостый? Жинко! Волы не вси!

      — Та де-ж там не вси? Уси дома.

      — Од-же не вси! Дывысь сюда: оце-ж рыжый, вин одын тильке; а оце раз, два, тры, чотыри, пьять... а шостого нема!






      Прыказкы до горилкы

      (правопыс автора)

      1912г.


      Колысь горилка людей розважала, а тепер сама засумувала.

      Добра вода, що не мутыть ума, а горилка, як та дивка,— хоч кого пидведе.

      Пый, та ума не пропывай.

      Хто по повний выпывае, той пид тыном спочывае

      Сим год баба похмелялась, та з похмилья й вмерла

      Дай, Боже, пыть, та не впыватьця; говорыть, та не проговорытьця; на печи спать, а на покути дверей шукать!

      Чарочка кругленька, як я тебе люблю, що ты повненька!

      А по сий мови, та будьмо здорови!

      По чарци, по парци, та вьпять по пьять, та всим по сим, та по стакану, та й станемо на стану.

      По старынному обряду пьють дви изряду!

      А ну лыш по другий, бо чоловик на одний нози не ходыть, а на двох.

      Выпый тры та й вусы протры.

      А выпыймо ще по одний, бо на трьох колесах не йиздять.

      Выпьем по половинци, щоб було легко наший дытынци.

      Выпьем лыш, щоб дома не журылысь.

      Чоловик не скотына — бильш видра не выпье!

      И як ти пьяныци що-дня пьють! Добре, що мы попрывыкалы!

      По козацькому звычаю пьють горилочку до чаю

      Пыво не дыво, а дайте горилочкы.

      Выпьем до дна, щоб не було ворогам добра.

      Выпьем по повний, щоб наш вик був довгый.

      Пый до дна, щоб очи не позападалы.

      Душа миру знае!





      Прыймае душа, хоч з пляшкы, хоч з ковша.

      Щоб ворогы мовчалы й сусиды не зналы.

      За здоровья ваше, та в горлычко наше.

      Ну, дай же, Боже, — чуеш, куме, и ты, небоже, — помершим порожни пляшкы та пляшчата, а нам жывым, горилка й дивчата.

      Дай, Боже, щоб наши ворогы рачкы лазылы, а вам очи повылазылы(шуткуючы)!

      Будьте здорови, в кого чорни бровы!

      Будьте здорови, як бури коровы, а наш бык до цього вже звык.

      Од краю до краю усим добра желаю!

      Здоровеньки будьмо, та себе не гудьмо; чарочка у роток, а здоровьячко у жывоток!

      Из вашых рук, щоб диждалы онук!

      Пошлы, Господы, з неба, чого нам треба.

      Дай, Боже, щоб усе було гоже!

      Хай йому так легко икнетьця, як собака з тыну урветьця!

      Здоров, трам, — выпью я и сам.

      Хоч погано пьетьця, так у чарци не зостаетьця.

      И колы-б цього добра та ще з пиввидра!

      А ну лыш, пошукаем указу, щоб напытьця по другому разу; а як не перервемось, так и по третьому напьемось!

      У пьяныци колы не очи сыни, так спына в глыни.

      И пыть — умерты, и не пыть — умерты; так лучше и пыть и вмерты.

      Тильке й нашого, що ззив та й выпыв!

      Не то пьяный, що наперед пада, а то пьяный, що назад пада.

      Не той пьяныця, що пье, а той що впываетьця.

      Пьяныця проспытьця, а дурень — николы.

      И чарка нова, та горилкы нема: хылю, хылю — не тече, коло серця пече.

      Господы, за що ты мене караеш, чы я колы в церкву ходю, чы я колы кабак мыну, чы я те не вкраду, що лежыть не до-ладу!

      Горилку пый та жинку бый — ничого не быйся!

      Куняе й налывае, налывае — выпывае, свого вику козацького дожывае.

      Пидгуляв Карпо, ще й з копытив збывся. Подавсь додому, то сторч, то боком. Взявся пьяный за тын, як за попа трясця. Бач як качкы заганяе!

      Покажить путь, як горилку пьють.

      Як-бы знаття, що в кума пыття, то б дите забрав.

      Не пьетьця, не льетьця и в чарци не остаетьця.

      Добрывечир вам! Чы рады вы нам? Як рады будете, то й горилочкы купыте, то й спасиби вам!

      Благословы, владыко, мылость твоя вылыка, а чарка мала, горилкы зовсим нема.

      Ты-ж мучениця наша горилка. Ты пройшла уси огнени трубы и кубы, та й попала нам, гришныкам, у зубы! Ты хазяин наш, бородатый, бородою потрясы, нам по чарци поднесы; а мы будем пыть за твое здоровья, та на многия лита!






      Прыказкы до стравы

      (правопыс автора)

      1912г.

      Пословыця говорытьця, а хлиб йстьця.

      — Хлиб та силь!

      — Йимо та свий, а ты у порога постий.

      У нас так, хоч одын рак, та на тарицьци.

      — Гаряче!

      — Студы, дураче! Пид носом витер.

      На ласый кусок найдетьця куток.

      Йиж та вдавысь, та на кольку зопрысь, а з колькы на грушу — розчепирыв чорт твою душу!

      На добрый каминь що не скынь, то змеле.

      Йижте, умочайте, на друге выбачайте.

      Спасыби ни за що, дай, Боже, ниччым оддячыть!

      Спасыби за рыбу, а за ракы нема дякы.

      Спасыби козыному рогу, козыний головци и вам, паны-молодцы.

      Спасыби Мыколи, найився доволи: хлестав-хлестав та й голодный встав.

      Спасыби Богу и мени, а хазяинови ни: вин не нагодуе, так другый нагодуе, а я з голоду не вмру.

      Спасыби за закуску, що ззив курку и гуску.

      Спасыби за обид, що найився дармойид.

      Спасыби за хлиб, за силь, за кашу, та за мылость вашу; не тут-бы був, де ынше, не це-б йив, що ынше, а голодный-бы не був; найився, як бык, перепывся, як смык, голодный, як собака.

      Благодареныкы за вареныкы: борщу не йив, а каши не бачыв, та й так выбачыв.

      Спасет Бог вашу душу на суху грушу, на пень боком, на спычку оком.

      Йиж до поту, а робы абы не змерз.

      Йижте, добри люде, годуйтесь... Як-бы вы зналы, скильке воно стойить!

      Наш пиддячый любыть борщ гарячый, а голодный йисть и холодный.

      Наща невистка — що не дай, те й триска.

      Хоч вовна, абы кышка повна.

      Налыгавсь, як Мартын мыла.

      Допавсь, як кит до сала.

      Оце глытае, мов цопив мурло!

      Йисть, аж нис ходором ходе, аж за ушамы хряпотыть.

      Иззив, як за себе кынув.

      Выбрав ложку до рота, та в мыску не влазыть!

      Напав нежыть — нигде кусок хдиба не влежыть!

      По воли, хлопчыку, раз хлиба, два разы борщыку.

      Оце найився, по саму завьязку!

      Найивсь, хоч пид лавку пидкоты.

      Колы найивсь, просы Бога, щоб не розсивсь!

      Треба трошкы полежать, щоб сало завьязалось.

      Йилы, як паны, а повставалы, як свыни.

      Помотав, похватав, як собака стерво.

      Напекла — бодай катовых рук не втекла!

      Мисыла — бодай йийи трясьця трусыла!




      Чы дижа здижылась, чы хазяйка сказылась.

      Хлиб глевкый — на зубы легкый.

      Що до чого, а хлиб до борщу.

      Сып борщ, клады кашу, — люблю, диты, матир вашу!

      Найився кулишу, що й ниг не поколышу!

      Галушкы не лемишка, а хлибови перемишка.

      Пырогы не ворогы — усе хлиб святый.

      Найився, напывся — лиг та й укрывся.

      Риж мою душу вареныком до подушкы!

      Вареныкы доведуть, що й хлиба не дадуть.

      Из сала не велыка слава, тильке ласощи.

      Що, як-бы ковбаси то крыла! Кращой птыци-б не було!

      И сало потало и ковбасам лыхо стало.

      Стильке смаку, як у печеному раку.

      Тур-тур! Матери в каптур, а батькови в бороду, щоб не вмер з голоду.

      Не пый з видра, бо буде жинка вырачкувата.

      Здоров-пыв, нис утопыв, раков став, воды не достав.



      Як салдат за обидом командував

      (правопыс автора)

      1912г.

      Розсказують люды, що колысь давно, як була война з турком, розставляють було салдатив по квартырях. Як велыке село або станыця, так на одного салдата назначають було по дви або й по тры хаты; у одний вин кватырюе, а ище з двох йому бабы обид та й вечерю носять. Попрыносять оцэ бабы салдатови страву, та й ждуть, покы вин найистьця, щоб посуду забрать; одна баба наварэ та прынэсэ борщу, друга — вареныкив та пырижкив, а третя прынэсэ варену або пэчену курку.

      Сыдыть салдат за столом, як пан якый, роскошуе; а як якый, так ще зачнэ жартувать, та заходытьця коло стравы командувать:

      — Вареныкы-пырогы слева, справа заходи! Ты, курица, подайсь вперед, а ты, борщ, назад осади!





      Старынна служба

      (правопыс автора)

      1912г.

      Э, тепер що за служба! Ось як мы колысь служилы!

      Як збереться було наше вийсько, та глянеш на його здалека, так наче мак цвитэ, або воронэц у стэпу красние. Коны булы дуже добри, коны не цыганськой, так калмыцькой породы, а на масть — якой хочеш! Сидла булы дубови, стремена ясенови, а за уздечки та попругы и казать ничого: з самого лучшого реминю з жерстяным набором!

      Э, тепер що за служба! Он як у нас було, так у кожного козака коло пояса було и карбиж высыть и кажен козак знае, скильке козакив у сотни: копа Романив, копа Иванив, копа Демыдив, копа Давыдив, копа Денысив, копа Борысив — сим кип та й сотня!

      Був у нас сотнык Юхым Супоня, завзятый був з биса чоловик! Так той було прыказуе: надивайтэ, хлопцы, на сэбэ усэ, що в кого йе; одно що нэ будэ ни холодно, ни жарко, а другэ — що куля нэ дошкулыть. Так мы його й слухалы: як надинэ козак на сэбэ кожух, а на кожух свыту, а звэрху бурку, так станэ такый товстый та дебэлый, що чорт його й з мисця зворуше! Та як сядэ на коня, так видкиль нэ зайды — скризь одынаковый; наче вылытый, як посидаем на конэй, та й пойидэм на войну.

      Выйидэм отак раз у чыстэ полэ, колы дывымось, аж якый-сь бисив сын настромыв на палку кычку та й поставыв на гори. Як зачалы мы з тиею кычкою воювать, так сим годив, як сим часив простоялы, — калантырь дэржалы. А дали розсердывсь наш сотнык Юхым Супоня, зробыв добре штрыхало, та як штрыхоне ту кычку, так и пидняв у гору.

      Колы дывымось, аж де не взялысь з горы татары, з дрюччямы та паличчямы, та прямисинько до нас и пруть! Ну тепер, думаю уже, мабуть, не война будэ, а бытва! Колы так! Як зачалы мы з нымы бытьця, як зачалы рубатьця, так тильке й чуть було, як наши шабли: брынь, брынь, брынь! А кров як та вода льетьця! Былысь-былысь на конях, та давай ще й доли; татарив же було дванадцять, а нас сто двадцять, так мы до того довоювалысь, що поривнялысь: йих стало дванадцять и нас — дванадцять.

      Як выскоче тут татарын! Гыдкый, брыдкый, пыкатый та й носатый; зашморгом дывыться, на вси бокы крывыться, та як пидскоче до сотныка та як крыкне:

      — Шурды-мурды!

      А сотнык йому:

      — А йды, стэрво, сюды!

      Так татарын як пидскоче та як репнэ сотныка дрючком по спыни, так тильки луна пишла! Як крыкнэ тоди сотнык Юхым Супоня:

      — Хлопци, на кони!

      — А в мэнэ, панэ, кобыла!

      — Та сидай на кобылу, чорт йийи бэры!

      Так я, як метельнувсь! Так за сим часив, як горобчык сив! Як захватылы ж мы тоди конэй додому, так татары нас тильки й бачилы.





      Як цыган коня крав та пиймався

      (правопыс автора)

      1906г.

      Зализ цыган до одного чоловика у двир, забравсь нышком у повитку, та й й став потыхэньку выводыть коня, колы на йего биду выйшов из хаты хазяин; побачыв вин, що цыган у двори хазяинуе, пидкравсь до його ззаду та й попав за петелькы. Пручавсь-пручавсь цыган, аж не вырветьця,— попався у добри рукы; от вин и зачав просыть:

      — Дядечку, голубчыку, пустить!

      — Брешеш, гаспидськый сын, не пустю!

      — Ой, дядьку-добродию, пустить, будтьте ласкови! Це я пошуткував, а вы уже и за всправжкы прынялы!

      — Колы ты пошуткував, так и я з тобою пошуткую!

      Як зачав йому той хазяин давать метелыци, як зачав надсажувать бебехив и в спыну и в ребра, так бидному цыганови и дыхать було важко! Порвав на йому всю одэжу, обирвав на голови и на бороди усе волосся и вытягав його по усьому двору, як собаку. А дали, як уже добре и сам заморывся, узяв та й перекынув цыгана через дошкы на улыцю. Через время побачылы раз того цыгана кой-яки люде на базари та й смиютьця з його:

      — А шо, цыгане, чы добре тебе выучив той чоловик, як коней красты?

      — Та хиба-ж я крав? Я тильке пошуткував, а вин бач, прыняв за правду; як-бы я знав, шо вин такый сэрдытый, так и у двир-бы до його не зайшов!

      — А прызнайся, здорово вин тебе одлупыв?

      — И, як там здорово!

      — Та быв цилисенькый день!

      — И якый там у Бога день! Тильке ось сонце сходе, — зараз и заходе!..

      — Та брешеш,— не прызнаешся! Вытягав тебе, як собаку, по усьому двору!

      — И якый там двир! Корова ляже и хвоста не простягне!.. Тут тильке тягне, тут и завертае!..

      — Быв-быв тебе, волочыв-волочыв, та ще й через дошкы кынув!

      — Та щож! Мене понеслы, як пана, а вин побиг, як собака!




      Як чорт украв гетьманську грамоту

      (правопыс автора)

      1906г.

      Так вы хочете щоб я вам ище розказав про дида? Так що-ж! Розказать не важко, абы тильке слухалы! Эх, старовына, старовына! Що за утиха, аж серцю весело, як згадаеш про те, що давно-давно, и года йому, и мисяця нема, робылось на билому свити! А як уплутаетьця якый небудь родыч, дид або прадид,— ну, тоди и рукою махны! Так и здаетьця, що наче сам усе те робыш, або прадидова душа зализла в тебе...

      Ни, мени бильше всього чудни наши дивчата та молодыци; покажысь тильке йим на очи, зараз и прыстануть: "Хома Грыгоровыч! Хома Грыгоровыч! А нуте, яку небудь страшну казочку! А нуте, нуте!". "Тара-тара, та-та, та-та, и пишлы, и пишлы прыставать".

      Розказать то воно, звисно, не важко, та тильке подывитьця, що робытьця з нымы ноччу в постели. Я-ж добре знаю, що кажна трусытьця пид одиялом, наче йийи корчий бье, и рада б з головою укрытьця. Де небудь дряпне об горщок кишка або мыша, чы сама торкне ногою кочергу,— и Боже мий! И душа в неи вмерла! А на другый день, як ничого не бувало! Упьять прыстають: розкажы та й розкажы йим страшну казку...

      Щоб-же вам розказать таке? Зразу и не здумаеш...

      Стрывайте! Розкажу я вам , як покийный мий дид гуляв з видьмамы на карты в дурака. Тильке зарани вас просю: глядить, не збывайте с толку, а то выйде така кваша, що совисно и в рот буде взять!

      Покийный мий дид, нужно вам сказать, був не из простых в те времня козакив. Знав вин и твердо-он-то и слово-тытло поставыть и був грамотюка, хоч куды! У празнык, було, одхватае в церкви апостола так, що тепер и поповыч другый сховаетьця. Ну, сами знаете, що в ти времена, як зибрать зо всього Батурына грамотийив, так ничого и шапкы пидставлять,— в одну жменю можна було всих забрать! А через те и повага од людей була дидови така, що всякый зустричный кланявся дидови чуть не в пояс.

      Одын раз здумалось вельможному гетьманови послать для чогось грамоту до царыци. Тогдашний полковый пысарь,— от, бодай його морока взяла, и прозвыща його не згадаю... Вискряк — не Вискряк, Мотузочка — не Мотузочка, Голопуцьок — не Голопуцьок, знаю тильке, що чудне якесь прозвыще,— поклыкав дида до себе и сказав йому, що сам гетьман нарядыв його гинцем з грамотою до царыци.

      Дид не любыв довго збыратьця: зашыв грамоту в шапку, вывив коня, чмокнув жинку и двох своих, як са вин йих называв, поросят, из которых одын був ридный батько хоч-бы и нашого брата, и пидняв за собою таку куряву, як неначе душ пьятнадцять малых хлопцив загулялысь серед улыци в кашу.

      На другый день, ще не спивалы свитови пивни, як дид вже був у Конотопи. В ту пору був там ярмарок: народу высыпало по улыцях стильке, що аж у очях мелькало. Тильке ище було дуже рано, и вси дрималы, попростягавшысь на земли. Биля корзыны лежав гуляка-парубок, з покраснившым як перец носом; дальше хропла навсыдячкы перекупка с креминем, сынькою, дробом и бублыкамы; пид повозкою лежав цыган; на вози з рыбою — чумак; на самой дорози раскыдав ногы бородатый москвыч с поясамы и рукавыцямы... одно слово, багацько всякого наброду, як и скризь бувае на ярмарках.

      Дид остановывся, щоб роздывытьця добре. Тым часом у ятках началы по троху ворушытьця. Еврэйкы сталы бряжчать кухлыкамы, дым пишов скризь и скоро по всьому ярмарку запахло усякою стравою. Дидови прыйшло на ум, що у його не стане огныва и табаку: от вин и пишов блудыть скризь по ярмарку. Не успив вин пройты шагив з двадцять, колы назустрич йому запорожец. Гуляка, и по морди выдно! Червони, як жар, на йому штаны, сыний жупан, цвитастый гарный пояс, з боку шабля и люлька на мидному цепку телипаетьця по сами пьяты,- запорожец та й тильке! Эх и людэ-ж! Як стане та поривняетьця, пидкрутыть рукою молодецьки вусы, стукне пидковамы, та й пиде наризувать козачка! Ногы выробляють так дрибно, як веретено у бабы в руках; як выхор, ударыть рукою по всим струнам бандуры и зараз, узявшысь у бокы, пустытьця в прысядку; заспивае писню, так и душа радуетьця!.. Эх! Прошла пора: не бачыть нам бильше запорожцив!

      Добре! Так зустрилысь! Слово за слово, чы довго до знакомства. Розвелы балачку таку, що дид совсим уже було и забув и про свою дорогу. Гульбыще зробылы таке, як на свайби перед велыкым постом. Тильке скоро набрыдло йим быть горшкы и кыдать в народ гришмы, так и ярмарку не вик-же стоять! От и збалакалысь нови прыятели, щоб не розлучатьця и йихать умисти. Був уже пизний вечир, як выйихалы воны в поле. Сонце сховалось на покой; кой-де тильке вмисто його краснилы по небови полосы; по полю рябилы нывы, як празнышни запаскы чорнобровых молодыц. Запорожец заходывся дорогою брехать, та уже-ж таки дыковынни брехенькы та прыказкы выдумував, що дид и и ще одын, прыставшый в йихню партию гуляка, подумалы, чы не бис зализ у його! Дид не раз хватався за бокы и чуть не надсадыв соби бебехив од реготу! А в поли робылось чым дали, усе темнише, а вмисти с тым и брехня запорожцева чым дали, усе ставала тыхше, а пры кинци вин и вовси прытых и заходывсь кунять.

      — Эге-ге, пане-брате! Ты и справди заходывсь счытать сов! Думаеш, хоч бы й додому та на пич.

      — Перед вамы не потаю, товарыши, — сказав запорожец, обернувшысь до йих и вырячывшы свои банькы.

      — Чы знаете, що моя душа давно продана нечыстому?

      — Не велыке й дыво розказуеш! Хто на своему вику не знався з нечыстым? А колы таке дило, так тут и треба тоби, що называетьця, гулять на прах!

      — Эх, хлопци! Гуляв бы, та в цю ничь строк прыйшов! Вы чуете, товарыши! — Сказав вин, хлопнувшы йих по руках, — уважте моему горю! Не поспить однией ночи, не выдайте душу нечыстому! По вик не забуду вашой прыязни!

      Як не пособить чоловикови у такому лыху! Дид твердо заручывсь, що скорише вин дасть одризать оселедец з своей головы, чым допустыть чорта понюхать собачою своею мордою хрыстиянськой души!

      Козаки наши йихалы-б й дали, якбы не обволокло усього неба темнотою, наче чорным рядном, и не зробылось у поли так темно, як пид кожухом. Тильке далыченько де-сь свитылось, и кони, почувшы блызько стойло, пишлы швыдче, уставывшы очи и уши в темноту. Свитло, здавалось, само бигло назустрич, и скоро перед козакамы показався шынок, схылывшысь дуже в одну сторону, наче баба на дорози з веселых хрестын. В ти поры шынкы булы не таки, як тепер. Доброму чоловикови не то, щоб розвернутьця, та ударыть горлыци чи гопака, а и прылягты нигде було, як заберетьця в голову хмиль и ногы почнуть пысать покой-он-но. Двир увесь був уставленный чумацькымы возамы, пид повиткамы, у синях, в яслях хто згорнувшысь, хто розкыдавшысь, хроплы вси, як коты. Одын шынкарь, сыдячы перед каганцем, одмичав на палычци на карбиж, скильке кварт, и восьмух высушылы чумацьки головы. Дид, потребувавшы треть видра на трьох, пишов с товарышамы в сарай. Уси трое ляглы рядом. Не успив дид и разу повернутьця, колы бачыть, обыдва його прыятели уже сплять мертвым сном. Дид розбудыв прыставшего до йих третього козака и нагадав йому, що треба берегты запорожця. Той устав, протер соби очи, и упьять заснув. Ничого робыть, прыйшлось дидови одному караулыть. Щоб розигнать як небудь сон, дид устав, обдывывся вси возы, що стоялы у двори, навидався до коней, закурыв люльку, прыйшов назад и сив упьять коло своих. Тыхо було так, що якбы муха пролетила, так и ту було-б чуть. Колы ось здаетьця дидови, що из-за блыжного воза шо-сь таке сире показуе рогы...

      Тут очи його почалы злыпатьця, так що треба було йих часто протырать кулаком и пробанювать остатком горилки. Тильке очи прояснилы, як уже ничого не було выдно, десь страховыще зныкло. Трошкы перегодом, знов показуетьця из пид воза що-сь страшне и рогате...

      Дид вырячыв очи, скильке можна; тильке проклята дримота усе перед ным затуманювала; рукы в його окостянилы, ногы одубилы и голову так крипко здавыв сон, що вин повалывся, мов убытый.

      Довго спав дид, и як прыпекло сонце добре в його выбрыту потылыцю, тоди тильке схватывся вин на ногы.

      Позихнувшы разив з два и почухавшы спыну, побачыв вин, що чумацькых возив у двери стояло уже не так багато, як з вечора. Чумакы выдно де-яки выйихалы ще до свита. Кынувся дид до своих — козак спыть, а запорожця нема. Став пытатьця, нихто знать не знае; одна тильке верхня свытка лежала на тому мисти, де спав запорожец. Злякався дид и задумавсь. Пишов подывытьця на кони — нема ни свого, ни запорожського!

      — Що за лыха годына!? — думае дид. — Положым, що запорожця взяла нечыста сыла, а хто-ж узяв коней?

      Обдумавшы усе як слид, дид догадався, що выдно чорт прыходыв нышком, а як до пекла не блызько, то значыть вин и узяв його коня. Дуже досадно було дидови, що не выдержав козацького слова и не устериг запорожця.

      — Ну, думае вин, — ничого робыть! Прыйдетьця идты пишком: може попадетьця на дорози якый небудь барышнык, що йихатыме з ярмарку, то як-небудь уже куплю коня.

      Кынувся дид шукать шапку, колы и шапкы нема! Насылу згадав вин; що ище учора поминявся вин шапкамы з запорожцем. Де-ж вона тепер бильше , як не у чорта, а там зашыта гетьманська грамота! От тоби и гетьманськый гостынец! Оце як-раз прывиз грамоту до царыци! Тут дид заходывсь помынать чорта такымы прозвыщамы, що думаю, йому не одын раз тоди чхалось у пекли. Тильке лайкою дилови не дуже пособыш, а потылыци скильке не чухав дид — ничого доброго не выдумав. Що його робыть? Кынувся дид шукать чужого ума: зибрав усих, що булы в шынку добрых людей, чумакив и просто зайизжых, и розказав йим, що так и так, таке-то скоилось лыхо. Чумакы довго думалы, попидпыравшы батогамы свои бороды, крутылы головамы, а дали сказалы, що не чулы такого дыва на билому свити, щоб гетьманську грамоту украв чорт. А други добавылы, що колы чорт украв що небудь, так помынай, як звалы! Одын тильке шынкарь сыдив мовчкы у кутку. Дид и прыступыв до його. Уже колы мовчыть чоловик, так значыть багато знае. Тильке шынкарь не дуже-то був щедрый на слова, и як-бы дид не достав с кармана пьять злотых, то простояв-бы перед ным даром.

      — Я научу тебе, як найты грамоту,— сказав шынкарь дидови, одвившы його в сторону. У дида и на серци одлягло.

      — Я бачу по твоему погляду, що ты козак, не баба. Слухай-же! Коло шынку блызько буде дорожка направо у лис. Тильке стане у поля прымеркать, щоб ты був уже на поготови. У лису жывуть цыганы и выходять из свого кубла кувать зализо у таку нич, у яку тильке видьмы йиздять на своих кочергах. Чым воны на самом дили занимаютьця, знать тоби того не треба. Буде багато стуку та грюку в лиси, тильке ты не йды туда, видкиля зачуеш стук; а буд перед тобою маленька дорожка, коло обгорилого дерева, — дорожкою тиею ты иды та иды... Буде тебе терен дряпать, густа оришына затулять тоби дорогу, а ты усе иды; а як прыйдеш до невелычкой ричкы, тоди тильке станеш. Там ты и побачыш, кого тоби треба. Та не забудь набрать у карманы того добра, для чого и карманы зроблени... Ты сам знаеш, що добро те и чорты, и люды люблять.

      Сказавшы оце, шынкарь сховався в свою кимнату и бильше не схотив до дида и слова балакать.

      Покийный мий дид був чоловиком не из робкого десятка; бувало зустрине вовка, так и ухватыть прямо за хвист; а як пройде с кулакамы промиж козакив,— так и попадають уси, як груши, на землю!

      Тильке и дида став пробырать цыганськый пит, як увийшов вин у таку глуху нич у лис. Хоч бы зирочка на неби! Темно та тыхо, як у вынному пидвали; тильке и чуть було, як далеко-далеко вверху, над головою, холодный витер гуляв по верхивьям деревив, и воны роскачувалысь, як пьяни козацьки головы, и шепталы лыстямы пьяну рич. Колы ось повияло такым холодом, що дид згадав и про овечый свий кожух, и тут же зразу сто молотив застукало по лису такым стуком, що у дида аж у голови загуло, и неначе блыскавкою освитыло на хвылыну увись лис.

      Дид зараз побачыв дорожку коло обгорилого дерева, а понад нею росла оришына та густый терын. Як раз же выходыло так, як казав шынкарь,— значыть вин не обдурыв його! Тильке не дуже-то весело було продыратьця через колючый терын: ище зроду не прыходылось йому так, щоб проклятый терын так дуже дряпався; частенько допикало так, що хотилось аж крыкнуть! З велыкым трудом выбрався такы дид на просторе мисто и тут прымитыв, що деревья рослы усе ридше и чым дальше, ставалы таки шыроки та товсти, що такых дидови не доводылось бачыть и по ту сторону Польши.

      Глянув дид перед себе, колы миж деревом заблестила ричка, та така чорна, як добре загартована сталь. Довго стояв дид коло берега, поглядаючы на вси бокы. Дывытьця: на тим боци горыть огонь и, здаетьця, ось-ось потухне, и упьять горыть и оддаетьця у води, а вода хлопоче и трусытьця, як лях у козачых лапах. Колы ось через ричку мисточок!

      — Ну, тут хиба тильке одна чортова таратайка пройиде! — подумав дид.

      Тильке вин не став довго роздывлятьця и смилыво пишов по мистку, и скорише, чым другый успив бы достать рижок и понюхать табаку,— був уже на другому боци. Тепер тильке розглядив вин , що биля огню сыдилы люде та таки на выбор усе красыви на морду, що в другому мисти Бог знае щоб дав, щоб тильке одвьязатьця од такого знакомства. А тепер, ничого робыть, треба було пидийты. От дид дийшов до тых людей та й уклонывся йим чуть не в самый пояс.

      — Боже поможы вам, добри люде!

      Хоч бы одын кывнув до його головою! Сыдять уси та мовчять, та шо-сь таке сыплють у огонь. Побачывшы, що одно мисто коло йих у кружку не заняте, дид без лышньой околышности сив коло йих и сам. Сыдять ти люде, мовчять, и дид йим ничого не каже. Довго сыдилы мовчкы. Дидови уже и набрыдло; давай вин шарыть у кишени, вытяг люльку, подывывся кругом — ни одын ни дывытьця на його.

      — Уже, добродийство, будьте ласкови, — каже дид, — як бы так, щоб, прымирно — дыскать того... щоб прымирно сказать, и себе значыть, щоб не забудь, и вам щоб не в обиду,— люлька то у мене есть, та того чым йийи запалыть, чортьма!

      Упьять, хоч бы слово хто сказав, тильке одын швырнув дидови горячою головешкою прямо межы-очи, так-що як бы дид трохы не одвернувся, то головешка выпекла б йому одно око. Бачыть дид, що тильке даром проходыть времня, став вин розказувать йим свое дило; воны и уха понаставлялы и лапы попротягалы. Дид догадався. Забрав у жменю уси гроши, яки у його булы, и кынув йим, як собакам, прямо в середыну. Як тильке кынув вин гроши, усе зразу перед ным перемишалось, земля загудила и сам вин не стямывся, як опынывся чуть не в самому пекли!

      — Ой, лыхо! Матинко! — крыкнув диди, глянувшы коло сэбэ, — Яки-ж страховыща!

      Дывытьця дид, а перед ным зибралась мабудь вся нечыста орда из самого пекла. Одних видьм така була гыбель, як зимою бувае выпаде багато снигу: и вси чысто розряжени и розкрашени, як дивчата на ярмарку. И вси, скильке йих не було, як дурни, танцювалы якого-сь чортовського трьопака. Страх пронняв бы крещеного чоловика тильке од того, що дывывся-б вин, як высоко стрыбала бисова орда. На дида, хоч и злякався вин, а напав смих, як углядив, що чорты з собачымы мордамы, на тоненькых ножках, ковыляючы хвостамы, пидпуськалы бисыкы коло видьм, наче хлопци коло гарных дивча, а музыканты былы себе в щокы кулакамы, як у бубон, и свыстилы носамы, як у сопилку. Тильке зобачылы дида, зараз и турнулы уси до його ордою!

      Свынячи, собачи, козлыни, дрофыни, кобылячи рыла — уси попростягалысь, та так и лизуть до дида цилуватьця! Плюнув дид, так гыдко йому зробылось! Потим того схватылы дида и посадылы за стил, за такый довгый, що може буты довжыною з дорогу од Конотопа до Батурына.

      — Ну, це ще не дуже погано! — сказв сам соби дид, побачывшы, шо на столи стоялы ковбасы, свынына, крышена цыбуля и багато другых страв: — выдно чортова орда не держыть ниякого посту!

      А треба сказать, що покийный дид не пропуськав доброго случаю, щоб перехватыть сього-того на зубы. Не думаючы довго, прысунув вин до себе мыску з салом та чымалый кусок свыныны, узяв вылку, трохы тильке меньше од тых выл, що беруть сино, захватыв ею самый здоровый кусок, пидставыв шматок хлиба и тильке що роззявыв рот, колы глядь, — аж кусок той и попав у чужый рот, як раз коло його уха, и чуть, як и плямкае и стукае зубамы на ввесь стил!

      Дид ничого, взяв другый кусок и упьять, неначе и по губам у себе зачепыв, а тильке и тепер попав не в свое горло.

      Дид у третий раз, — и знову те-ж саме. Збисывся дид, забув и у чиих вин лапах, прыскочыв до чортив та як крыкне:

      — Що вы, чортови души, здумалы смиятьця з мене, чы що? Як не оддасте мени зараз моей козацькой шапкы, так нехай я буду католык, колы не переверну усых вашых свынячых рыл на потылыцю!

      Не успив дид досказать послидни слова, як уся орда выскалыла зубы и пидняла такый регот, що у дида и на души похолонуло.

      — Добре, — проскавчала одна ведьма, котру дид прыйняв за старшу над усымы, бо лычына йийи була сама найпаскудниша: — шапку оддамо тоби, тильке аж тоди, як згуляеш з намы тры разы в "дурня"!

      Що тут робыть? Козакови систы з бабамы у дурака! Дид став одказуватьця, одказуватьця, а дали, ничого робыть, такы сив. Прынеслы карты, таки замазани, якымы тильке попивны гадають про женыхив.

      — Слухай же! — закавчала видьма в другый раз: — як що хоч раз выграеш — твоя шапка; а як уси тры разы останешся дурнем, так не прогнивайся, не тильке шапкы, може и свита бильше не побачыш!

      — Здавай, здавай, бисова лычыно! Що буде, те й буде!

      Узяв дид свои карты у рукы - и дывытьця не хочетьця, таки скверни: хоч бы на смих хоч бы одын козырь! Из масти десятка сама старша и пар немае; а видьма усе валыть пьятеркамы. Прыйшлось остатьця дураком. Не успив дид остатьця дураком, як зо всих сторон заржалы, загавкалы и захрюкалы морды:

      — Дурень! Дурень! Дурень!

      — Щоб вы полопалысь, чортив завод! — закрычав дид, заткнувшы соби пальцямы уши.

      Ну, думае дид, видьма той раз пидтасувала, а тепер я сам буду здавать.

      Здав дид карты, засвитыв козыря; подывывся у свои карты: масть хоч куда, и козыри есть. Пишло дило сперва неначе и добре, тильке скоро видьма пидсунула йому пьятерку з королямы! У дида в руках одни козыри! Не думавшы, не гадавшы, як учыстыть дид увесь пьятерык козырямы!

      — Эге-ге! Це не по козацькому! А чым ты бьеш, хлопче?

      — Як чым, козырямы!

      — Може це по вашому и козыри, а по нашому так ни!

      Глянув дид, аж справди проста масть! Що за чортова робота! Прыйшлось и в друге остатьця дурнем! А бисова орда упьять заревела на все горло:

      — Дурень! Дурень! Дурень!

      И од того ревыща аж стил хытався и карты стрыбалы по столи. Дид розсердився. Здав карты в послидний раз, и упьять пишло сперва наче добре. Видьма знову пидсунула пьятерку; дид уси карты покрыв и набрав з колоды повну руку козырив.

      — Козырь! — закрычав дид, ударывшы по столи картою так, що вона аж скрутылась; видьма покрыла восьмакою простой масти.

      — А чым ты, старый чорт, бьеш?

      Видьма пидняла карту, колы пид нею лежыть проста шостака.

      — Ах, бисове навождение! — сказв дид, ударывшы з досады по столи з усией сылы кулаком. Добре, що у видьмы була плоха масть, а у дида, як нарошне, на ту пору усе пары. Став вин набырать из колоды карт, тильке и мочи нема; така погана карта иде, що дид и рукы опустыв, а в колоди уже нема ни одний карты. Походыв дид уже так, не дывлячысь, простою шостакою, колы видьма прыняла.

      — От тоби й на! Що-ж це таке? Э, тут що небудь не с проста — Думае сам про себе дид.

      Узяв вин, пидсунув потыхеньку карты пид стил та й перехрестыв, колы дывытьця, аж у його в руках козырни туз, король и валет, а вмисто шостакы вин походыв кралю.

      — Ну, дурень-же я справди був! Король козырный! А що! Прыняла? Ага, бисова маты! А туза не хочеш?.. Туз! Валет!..

      Застукало, загремило по всьому пеклу, а на видьму напалы корчи... Колы глянув дид, аж шапка його летыть та прямо йому межы-очи бу-бух!

      — Ни, постойте! — закрычав дид, росхрабрывшысь и надившы шапку.

      — Як що не стане зараз передо мною мий молодецькый кинь, так нехай мене убье грим на оцьому самому нечыстому мисти, колы я не перехрещу усих вас святым хрестом!

      И уже було и руку пидняв, як перед ным забряжчалы кинськи кисткы.

      — Оце тоби твий кинь!

      Заплакав бидный дид, як мала дытына, глянувшы на йих! Жалко старого товарыща!..

      — Дайте-ж мени хоч якого небудь коня, щоб выбратьця из вашого кубла!

      Чорт ляснув арапныком и де не взявся кинь, як огонь, и дид, як птыця, вылетыв на йому наверх! Тильке на дида велыкый страх напав дорогою, бо його кинь ни окрыку, ни поводив не слухався, а таскав його, як бешеный, через провалля та болота...

      Глянув раз дид соби пид ногы, та ще дужче злякався: пропасть глубока та круча страшенна пид ногамы, а чортову коневи и нужды мало! Прямо потаскав через неи! Дид пидскочыв, не удержався и так и зашумив у пропасть аж на дно и так торохнувся об землю, що неначе и дух з його вылетыв! Довго лежав дид без памьяты, а як прочумався трохы, так уже стало розвыднятьця кругом, колы скризь знакоми миста, и сам вин лежав зверху на крыши своей хаты!

      Перехрестывся дид та й злиз додолу. Що за бисова робота! Подывывся вин соби на рукы,— уси в крови; подывывся в дижку за водою — и морда в крови!

      Оббанывся вин, щоб не злякать дитей, та й иде потыхеньку в хату, колы дывытьця, перелякани диты идуть до його задом, указують на матир, та й кажуть:

      — Дывысь! Дывысь! Маты, мов дурна, скаче!

      И справди так! Сыдыть його жинка, заснувшы перед гребинем, у руках держыть веретено и сонна пидстрыбуе на лавци! Дид узяв йийи за руку, розбудыв потыхеньку та й каже:

      — Здрастуй, жинко! Чы ты здорова?

      Довго жинка дывылась на його, вытрищывшы очи, и насылу пизнала дида, а тоди стала розказувать, що йийи снылось, як пич йиздыла по хати и выганяла з хаты лопатою горшкы, мыскы... и ище наверзлось багато чорт-зна чого!

      — Ну, каже дид, тоби снылось, а мени отаке справди робылось! Треба буде нам освятыть хату... Мени-ж тепер дримать ничого, а треба йихать!

      Оддыхнувшы трохы, дид достав соби коня и уже нигде не ставав на дорози, а йихав днем и ноччу, покы не дойихав до миста и не оддав грамоты самой царыци. Там надывывся дид такых дыв, що стало йому надовго писля того розказувать: як повелы його в кимнаты, та таки высоки, що як бы хат десять поставыть одна на одну, так и тоди до верха не достав-бы; глянув вин у одну кимнату, — нема; у другий, — нема; у третий, — теж нема, и в четвертий нема, та уже аж у пьятий — дывытьця, сыдыть сама царыця, в золотому винци на голови, у новенький сирий свытци, в красных чоботях и золоти галушкы йисть; як вона звелила насыпать йому повну шапку сыныцямы; як... та всього и згадать нельзя!

      Про свое лыхо с чортамы дид и думать забув, а як случалось, що хто небудь спомынав про те, так дид мовчав, наче не про його и балачка ишла, и трудно було допросытьця його розсказать усе, як було...

      Тильке выдно у наказание за те. що не спохватывся зараз освятыть хату, баби через кажный год, и як раз у те саме времня, усе робылось таке дыво, що танцюетьця було, та й тильке... за що не визьметьця, а ногы зативають свое и так и хочетьця пийты навпрысядкы!..








      Паниболотськый кордон

      (правопыс автора)

      Яки ж и гарни сваталы мою дочку Ларку, Замайивськи козакы ладни! У йих сады ладни, яблукы, як два кулакы, за высокыми могыламы ростэ тэрэн: кгудзы ламы. А вона, суча дочка, гу та й гу на чужу станыцю. Та й полюбыла паниболотського козака Голыстрата Бенюха, на прызвище Скочка-Брамбурщика; бо в його, бач, чоботы на скочках, а штаны на брамбурах. Виддалы мы замиж дочку за того Бенюха-Брамбурщика, а вин — скоро й на службу пишов, на той Паниболотськый кордон, — Жывэмо мы з старою, та й жывэмо, то так, то сяк, то скоком, то боком. От раз стара и каже:

      — А чы нэ пойихать нам, старэнькый, до зятя у гости, службу його провидать?

      — Так шо ж, — кажу, — чы пойидэм, то й пойидэм.

      Запряглы мы у виз волыкив, набралы харчив, та й пойихалы. Прыйизжаем у Паниболотськый кордон, та й пытаем:

      — Чы тут служить наш зять Голыстрат Бенюх, на прызвище Скочок-Брамбурщик?

      — Тут, — кажуть нам, — та вин уже й уряднык.

      Як почув я цю ричь, так дуже зрадив, а стара моя з радощив як крыкнэ: "Матинко!" наче йийи хто ззаду выламы штрыкнув.

      Колы дывымось, ось и зять наш идэ, та такый бадьорыстый, шо твий охвыцэр! Поздоровкалысь, почоломкалысь, силы на траву, та й давай балакать про тэ, та про сэ, та про його службу. Колы це йдуть наши знакомци: Смола Трохым, Дуднык Пархым, Колывайко Иван, Халявка Роман, ще й Гедзь Омелько.

      Як побачилы нас, так-таки сталы ради, шо зараз накупылы горилкы: Смола Трохым, Дуднык Пархым — штовх, Гедзь Омелькосам, правда, штовх, а я, глядя на йих, та й соби штовх! Та як узялы по штовху, та як посидалы на шляху, та й давай пыть та гулять.

      Зараз узяв зять одын штовх, та й давай усих поштувать. Так уже ж так гарно поштував, шо й казать никуды! А горилка така добра и мицна, шо як пэрэкынув я пэрву чарку у рот, так мэнэ так и шкрябонуло, як сэрпом у горли. Як выпив я чарок з дэсяток, так мэнэ аж потом проняло, а морда як спилныком узялася. А як выпив ище стильки, так мэни ногы одибрало и языка одняло, а дали — очи посоловилы, и став я — шо твий соловэйко! А пэрэгодом, нэ вам кажучы, и в рэгачку вкынуло! Колы тут прыйшлы до нас музыченькы, та як ушкварять швыдкой, так тильки ну!

      Як схопытьця моя жинка та попэрэд нымы дрип-дрип, дрип-дрип...

      Пронялы й мэнэ музыченькы, наче я нэ той став, а жинка ще й дужче роздрочыла! Схватывся я з мисця, захватыв матню в кулак, та й пишов на вытрэбэнькы... Так отака-то скоилась у нас гульня у тому Паниболотському кордони!






      Хивря та Хымка

      (правопыс автора)

      Гарный хлиб пэкла покийныця моя Хивря, царство йий нэбэснэ, пэром зэмля та пухом! Як пойиду було у стэп косыть, та й укыну одну хлибыну у крыныцю; а вона круглэнька та важкэнька, та так зараз на дно и сядэ. А як покосюсь добрэ до обиду, та прыйду до крыныци, та й вытягну ту хлибыну, то вона самэ тилькы добрэ розмокнэ! Так ото було и пойим добрэ с силью.

      А як умэрла покийныця, так узяв оцю стэрвяку Хымку, хай йий там так лэгко икнэться, як собака с тыну урвэться, та й и хлиба нэ пойим до смаку, бо спэкты нэ тямыть. Як спэче оцю хлибыну та визьмэш йий в рукы та здавыш, то вона зробыться малэнька-малэнька, а пустыш, то вона упьять надмэться; а в крыныцю хоч и нэ думай кыдать, бо зараз роскыснэ и росплывэться.






      Цыган на сватанни

      1906г.
      (правопыс автора)

      Добрый козак був Голыстрат Семеновыч Коровьяк! Уже вин и службу одслужив и прыйшов додому, та й ще и не простым козаком, а заслужыв велыкого чина-бонбандыра! Дома вин, як прыйшов из службы, занявся добрэ хазяйством та скотоплодством и через два-тры годы став дуже добрый хазяин. Завелась у його и скотынка, и вивци, и конячкы; а хлиба святого щогоду сияв так чымало: десятын по пьятнадцять або и по двадцять, сам убырав його, сам и у Азов на продаж одвозыв и завелысь у Коровьяка добри гроши. Скоро настроив вин у двори всякой хазяйской постройкы, росплодыв свыней та розвив птыцю и став хазяин хоч куды!

      Одно тильке було у Коровьяка не ладно: не було у його ни батька, ни матери и сам вин до цией поры був не жонатый. Вин до службы був сырота и женыть його було никому, так и пишов вин на службу холостым. А як вернувся додому, так задумав сперва нажыть хазяйство, та тоди уже и жинку добру узять. Жыла у його в доми тильке сестра його ридна з хлопцем годив пьятнадцаты; вона була вдова, бо чоловик йи як пишов на службу, так и не вернувся назад: на полковому ученьи упав с коня та й убывся до смерты! З нымы Коровьяк и заправляв свойим хазяйством.

      Прыйшло лито, а за ным скоро наступыла и осинь. До Покровы управывсь Коровьяк на степу, перевозыв додому солому й полову, зъйиздыв разив з два у Азов с хлибом, наторгував чымало грошей и задумав вин циею осинью женытьця.

      Багато було у його на прымити у станыци добрых дивок, шо можна б було йих сватать, та тильке знав вин, шо воны за його не пидуть, бо хоч вин и добрый став хазяин та тильке никому з дивчат вин не нравився. Трыкляти дивкы булы дуже переборчыви, а Коровьяк як на те був дуже такы некрасывый з выду чоловик: голова була красна, борода рыжа, а на лоби та на щоках чымало було ряботиння од виспы; и яка дивчына не гляне було на його, так зараз и одвертаетьця, або и геть утиче, — нэ хоче з ным и балакать.

      А тут ище, як на грих, стала по станыци ходыть чутка, шо Коровьяк дуже с цыганамы зазнався, часто коней миняе, та усе кудысь йиздыть частенько на день або й на два, та не в день прыйиздыть, а бильше вечером, або в глуху нич.

      Скоро пишов помиж людей поговир, шо Коровьяк знаетьця з ворамы и занимаетьця конокрадством. А оце недавно, як случылась у станыци велыка покража коней, сталы Коровьяка частенько тягать у правление, та до полицейського, на якыйсь допрос, и пишла по станыци балачка, шо вин попався на воровстви тых коней, бо через допрос у полыции выйшло так, шо неначе-б то Коровьяк выдав тых коней чужим ворам.

      Ну, якбы там не було, а тильке Коровьяк задумав небезпреминно женытьця!

      Намитыв вин соби пидходящу дивку и став шукать добрых сватив. Жыв блызько коло його такый як и вин козак, добрый його прыятель, Селыхвот Буглак; був вин чоловик веселый и до всих прыятный, добре умив балакать и пошуткувать з людьмы и для такого дила був як раз пидходящый чоловик. Поклыкав його Коровьяк до себе у хату, поставив на стил пив-кварты горилкы, сала та пырижкив з потрипкою, а тоди посидалы у двох до стола. Зачала бутылочка ходыть по столи та кланятьця йим нызенько; кланяетьця до йих з прывитом та ще й булькоче якось весело, а воны беруть чарочкы у рукы, пьють горилку та й соби до неи кланяютьця, та закусують салом та пырижкамы.

      Скоро пишла у йих весела мова про хазяйство, про коней та скотыну, сталы выщытувать скильке Бог хлиба зародыв, скильке хто продав, та чы багато грошей наторгував. Довго воны балакалы про усяки дила, а пры кинци Буглак и каже:

      — Та шо це вы, куме, и доси парубкуете? Чы нэ пора б уже вам добру дивку пидглядить та одружытьця з нею, щоб своя хазяйка в хати була?

      — Та де там не пора! Я и сам знаю, шо давно уже пора!

      — Ну, так чого ж вы дримаете? Хиба мало добрых дивчат у нас у станыци? Хазяйство у вас, слава Богу, чымале, треба давно уже до його доброй молодыци, щоб швыденько скризь поверталась, та за усым клопоталась!

      — А звисно, шо треба!

      — Та не тильке до хазяйства треба, а вона б и вам, куме, прыгодылась! Хиба не набрыдло вам самому крутытьця по двори, та по хати без доброй дружыны, та й на кровати ноччу качатьця одному мовчкы, особлыво зимной довгой ночи, замисто того, щоб лежать у двох з гарною молодыцею, та балакать весело про хазяйськи дила?

      — Де там не набрыдло, куме, колы дуже та й дуже обрыдло жыть самому без жинкы! Таке життя гирке одному, як тому бидному собаци на перелази! Воно хоч и есть у мене сестра в доми, та тильке нема мени од ней такого прывиту, и все у мене на души сумно та не весело.

      — Звисно, шо одному в свити жыть без дружыны и сумно и гирко. Хиба, забулы вы, куме, як про цей случай у писни спиваетьця:

      "Ой, знаты-знаты, хто не жонатый, —

      Лыченько билле, як у паняты!

      Та бида-бида нежонатому,

      Як тому горщыку, та щербатому:

      Кыпыть, скипае, та все сплывае,

      Де не обернетьця, — добра не мае!

      Сам я не знаю, чом не женюся,

      Пиду я в риченьку та й утоплюся.

      Ой, не топыся — душу загубыш,

      Ходим винчатьця, колы ты любыш!"

      — Оця писня чысто про мене зложена, — добавыв Коровьяк, прослухавшы писню.

      — Ну, так, чого ж вы, куме? Хиба дожыдаете, покы вам колодку добру до ниг прывьяжуть?

      Слава Богу, и хлиба набралы цього лита чымало, и грошенята у вас есть!

      Так як уже правду казать, так мени давно кортыть на свайби у вас погулять, горилкы до смаку выпыть, та з молодыцями гопака потанцювать!

      — А шо, куме, вы думаете? Прызнатьця вам, я и поклыкав вас до себе, шоб побалакать за оце дило. Хочу просыть вас, шоб вы булы у мене сватом. Шо вы на це скажете?

      — Та шо скажу! Як намитылы мене сватом, то одмагатьця не буду, а тильке скажу вам, шо ище зроду я не був ни у кого сватом, так може не зумию. Чы не пошукать бы вам старишого, шо уже не раз був у такому дили?

      — Эгэ, куме! Кажете, шо не будете одмагатьця, а уже одмагаетесь! Нашо мени шукать лучшого чоловика у сваты, як вы самый пидходящий сват и есть! Вы добре мене знаете, мы уже давно миж собою по сусидському хлиб-силь дилымо, а на щот сватання я думаю, шо це дило не таке уже дуже хытре, шоб воно вам було зовсим не звисне. Як захочете, так зробыте усе, як слид. От тоди, Бог дасть, и погуляемо добре на свайби, и потанцюемо, так як и у добрых людей скризь робытьця!

      — Так шо ж, куме! Я не од того! Чы так, то и так! На сватання збыратьця дуже не треба: рушнык та паляныцю пид руку та и гайда!

      — Ну, от и спасыби вам!

      — Ни, куме, пидождыть ище дякувать! Як зроблю дило як слид, тоди и будете дякувать. А тепер скажить лучше, де жыве та дивка, шо будем сватать?

      — Та у мене йих на прымити багато, тильке не знаю, котора з йих за мене замиж пиде!

      — То правда, кумэ, яка з йих Богом для вас сужена, то нам узнать нельзя, а тилькэ всэ такы усих же зразу сватать нэ будэм, а трэба выбирать одну, яка вам бильше другых уподобалась.

      — Бильше усих у мэнэ на мысли Одарка... Будлянського дочка...

      — Якого Будлянського?

      — А Оверьяна...

      — А, знаю-знаю... Добра дивчына! Оту як бы нам высватать, так лучшой и нэ трэба! Та и батько у нэи диловытый чоловик и хазяин добрый; той бы наче и пидпомогу вам у хазяйства зробыв, бо вин чоловик богатый и грошовытый... Тилькэ от шо, кумэ... одному мэни якось нэ сподручно на сватанни, трэба мэни ище доброго пидбрэхача... Нэ знаетэ вы, кумэ, кого б його гукнуть до пары?

      — Нэ прыдумаю, кумэ, кого б такого поклыкать... Може вы сами найдэтэ?

      — Ну, нэхай, може я и сам найду.

      Тилькэ воны отак побалакалы, колы у хату увийшов цыган Кырыло; вин був добрэ знакомый Коровьякови и частэнько до його йиздыв.

      — А здорови булы, добри людэ! И вы, дядьку Голыстрат, и вы, дядьку Селыхвот! Як сэбэ маетэ, як поживаетэ, про шо добрэ совит робытэ?

      — Здрастуйтэ, Кырыло Радывоновыч, Оце спасыби вам, шо зайихалы! Проходьтэ ж до столу та сидайтэ, я налью вам чарку горилкы з дорогы, а тоди уже скажу, про шо у нас с кумом балачка идэ.

      Так прывитав цыгана Коровьяк и зараз посадыв його до стола рядом з Буглаком и налыв йому добру чарку горилкы.

      — Ну, посылай-же вам Боже усякого добра!

      — Спасыби! Кушайтэ-ж на здоровья! Та закусить салом та пырижкамы.

      Цыган пэрэкынув швыдэнько чарку у рот и зараз допався до сала та до пырижкив, бо як выдно був голодный. Писля того уси выпылы умисти ище чарок по дви горилкы, а тоди Буглак розказав цыганови, шо Коровьяк хоче женытьця и просыть його у сваты.

      — Оце добрэ вы надумалы, Голыстрат Семеновыч! Давно уже вам пора пары шукать! А то послав вам Бог хазяйство добрэ, а хазяйкы до його нэма и совиту доброго у хазяйському дили ни с кым зробыть. Нашо уже мы, цыганы: йиздымо по билому свиту и хазяйства ниякого нэ маемо, тилькэ и добра, шо шатро та повозка, а и то у кажного цыгана йе своя жинка, шоб вэсэлыше жыть на Божому свити... А вам, Голыстрат Семеновыч, бэз хазяйки нияк нэ лычыть!.. Кажна пташка, кажна звирына соби пары шукае, ще и диток кохае, а вы ж такы чоловик!..

      — Правду вы кажете, правду... Оце-ж я и надумав, шоб нэ бэзпрэминно циею осинью оженытьця.

      — Ну, нэхай же вам Бог помога в доброму дили! Так пошлы Боже, шоб дивка вам така досталась, шоб кращои и добришои и нэ було ни у кого на всю станыцю. — Спасыби за добрэ слово!

      — О, нащот дивкы вы мовчить!, — сказав Буглак, — мы таку выдэрэм, шо и справди лучшои и красывишои жинкы ни у кого нэ будэ!

      — Та дай то Господы! Глядить тилькэ и вы, дядьку Селыхвот, добрэ постарайтэсь!

      — Та вжэ колы взявся, так думаю дило зробыть як слид! Трэба тилькэ мэни доброго товарыша, шоб знаетэ, спидручнише дило пишло, то воно и скризь так роблять: сват сватом, а до його трэба ще и доброго пидбрэхача; сват бильше правду одну каже, а товарыш його по-троху пидбрихуе, а воно выходыть и в лад! — Эх, погано, шо я у такому дили нэ був, — каже цыган, — а то б и я оце пишов бы з вамы у пидпомогу, шоб угодыть Голыстрату Семеновычу, за його хлиб-силь, та за прыятэльство.

      — А шо вы думаетэ? Я сам такый, як оце и вы, Кырыло Радывоновыч! И я николы нэ бував у такому дили!.. Якшо охота у вас йе, так и ходымтэ удвох. Воно дило нэ дуже хытрэ, звисно, трэба тилькэ балакать, як слид, шоб нэ мовчать... Та вы ж и людэй у станыци добрэ знаетэ, та и вас уси знають и шанують, як доброго цыгана, нэ в прымир другым цыганам...

      — Та воно правда, мэнэ такы добрэ у станыци людэ знають, а тилькэ може нэ зъумию, так шоб дила вашого нэ споганыв...

      — Чого ж там споганытэ? Нэ бийтэсь, так повэрнэм свое дило, як и справжни сваты! Я тилькэ буду хвалыть нашого молодого, або там шо другэ казать, а вы одно знайтэ: шоб я нэ казав,— усэ добавляйтэ та пидбрихуйтэ,—от воно и добрэ будэ! Оце тилькэ вашого и дила: мовчать нияк нэ мовчыть, а усэ добавляйтэ! — Як шо так, так це и я вам у прыгоди стану! Я до цього з мальства звученый! У нашому цыганському обихидку, чи продасы шо, чи проминяеш, а бэз того нэ обиходытьця, шоб нэ набрэхав цилу кучу! На такэ дило мэни учытьця нэ трэба, бо з цього мы хлиб йимо. Чи правду я кажу, Голыстрат Семеновыч?

      Коровьяк и Буглак засмиялысь, а за нымы зарэготався и цыган.

      — Шо правда, то правда, — сказав Коровьяк,— цыганэ брэхнэю тилькэ и на свити жывуть! А вы ж такы, Кырыло Радывоновыч, нэ послидний миж цыганамы, а мабудь, самый пэрвый. Лучше вас нихто конякы нэ продасть и нэ проминяе...

      — Ну, от и добрэ! — пэрэбыв Буглак,— тэпэр я бачу, шо лучшого пидбрэхача мэни и шукать нэ трэба!.. Ну, а колы ж пидэмо сватать? На мою думку, так хоч бы и зараз... Сьогодня у нас вивторок — самэ такый добрый дэнь, шо як раз нам и пид руку...

      — Це вже вы сами дывытьця, бо я добрэ вашых звычаив нэ знаю, — добавыв цыган,— чы сьогодня, то и сьогодня, у мэнэ зараз ниякых дилов нэ мае... Шо вы скажетэ, Голыстрат Семеновыч?

      — Та и я так думаю! Нашо його це дило одкладать, колы мы столкувалысь, як слид! Бэрыть хлиб та рушнык та й идить з Богом, а я вас буду дожыдать дома... Сьогодня и Будлянськый з своим симэйством дома, я уже дознав.

      Выпылы ище по чарци на дорогу, а писля того Буглак з цыганом пиднялысь из-за стола, помолылысь на иконы, подякувалы хазяину, а тоди Буглак обгорнув паляныцю рушныком, узяв йи пид руку, та й пишлы с цыганом сватать Будлянського дивку Одарку за Голыстрата Коровьяка.

      Скоро прыйшлы сваты до Будлянського, зайшлы в хату, поздоровкалысь, поклонылысь хазяину, хазяйци и усим домашним, та й сталы сэрэд хаты.

      — Здрастуйтэ, здрастуйтэ, добри людэ! Чого ж вы стоитэ? Сидайтэ у нас у хати!

      — Ни, мы нэ сядэмо,— каже Буглак,— а лучше спытайтэ нас , чого мы прыйшлы до вас?

      — Якшо за дилом якым прыйшлы, так сами скажетэ!

      Хазяин уже прымитыв у йих хлиб з рушныком и догадався, та тилькэ нэ подавав выду, а дивка зараз шморгнула из хаты на двир, а за нэю скоро и други домашни повыходылы, осталысь тилькэ батько з матирью.

      — Ну, скажить же, добри людэ, видкиля вы йдэтэ и чи далэко мандруетэ?

      Буглак трохы одкашлявся, поправыв шось у сэбэ пид бородою, а тоди став нэ швыдко проказувать ось яку ричь:

      — Мы людэ нэ тутэшни... Ходым по всих усюдах, мандруем по билому свиту, та шукаем звирыного слиду. Бо мы людэ нэ робочи, а ходыть дуже охочи: нэ ковали, нэ плотныкы, а прости козакы-охотныкы... Дэ трапытьця добрый звир, там и прыстановыще соби маемо... Оце так идэм соби сьогодня с товарышом, колы идэ нам назустрич жвавый молодэц, добрый стрилэц и козак такый, шо лучшого мы и нэ бачылы: и чубатый, и усатый и в дорогу одэжду убратый, бо чоловик як выдно багатый, а як глянэ на кого, так наче якый пан або охвыцер! Пидийшов вин до нас, та й каже: "Ой, вы, охотныкы, стрильци, добри молодци! Скризь вы блукаетэ, звирыного слиду шукаетэ, багато вы бачылы, а ище бильше чулы, скажить мэни, будьтэ ласкови, чы нэ бачылы вы дэ звиру, куныци-лысыци, — красной дивыци? Бо я ходю скризь, шукаю, та нияк йи нэ пиймаю! Якшо вы мэни йи достанэтэ, так у вэлыкий прыгоди станэтэ! Дам я вам за цей труд грошей цилый пуд, та ище зроблю вам вэлыку награду: поклычу вас до сэбэ у хату, а тоди такого дыва нароблю, шо будуть музыкы грать, а добри людэ танцювать та гулять, а вы будэтэ дывытьця, йисты, пыть та вэсэлытьця!"

      — Як проказав вин оцю ричь, так мы дуже зрадилы, бо давно уже того захотилы! От мы и пытаем: "Шо ж то за звир, шо вы кажетэ: чы шпак, чы хомняк, чы пэрэпылыця, шо воно за птыця? Бо такого дыва мы ще нэ выдалы и ни од кого нэ чувалы! Розкажить добрэ, дэ нам слиду шукать, шоб ту звирюку пиймать!" А козак той стрилэц, жвавый-бравый молодэц и каже: "Отут нэдалэчко биг той звир, та й ускочыв до Будлянського в двир; отам и шукайтэ куныцю-лысыцю, сыричь красну дивыцю!"

      Так мы як пишлы, так оце аж до вас прямо прыйшлы; тилькэ увийшлы у двир, так зараз по слиду и заглядилы, шо тут сыдыть наш звир; тэпэр добрэ знаем, шо сюды ускочыла наша куныця, — в ваший хати красна дивыця! Оце ж нашой речи кинэц, а вы положить дилу винэц. А шоб багато нэ балакать, так скажем прямо: У вас йе товар, а у нас купэц, так чы нэ будэм мы сватамы?

      — Добра ваша казка, — сказав хазяин, — а пры кинци самэ найлучше!.. Насылу я догадався, чого вам трэба! Ну, шо ж! Чы так то й так! А за кого ж вы сватаетэ нашу куныцю, красну дивыцю?

      — За доброго молодця! Та вин вам добрэ звисный, и вы його кой-колы и бачытэ!

      — Та хто ж вин такый? Чы козак, чы нагородний, чы якого вин звания?

      — Нашой станыци козак — Голыстрат Коровьяк.

      — Коровьяк? Знаю його, знаю. Здаетьця, вин уже литамы трохы пэрэстарывся?

      — Дэ ж там пэрэстарывся? Вин нэдавно из службы прыйшов и ище зовсим молодэсэнькый, тилькэ вусыкы пробываютьця, та боридка высыпаетьця!, — добавыв цыган.

      — Чы у його ж и хазяйство якэ есть?, — пытае хазяин, — вин, здаетьця, був сырота, и ничого у його раньше нэ було!

      — А як же! — , каже Буглак, — Вин хазяин такый, шо дай Бог усякому чоловику! Однией скотынки, мабудь, будтэ коло дэсятка, як нэ бильше!

      — Дэ та коло дэсятка? — озываетьця цыган, — скотыны у його така гыбэль, шо, мабудь, будэ дэсяткив на тры, якшо нэ бильше! Як выженэ з двору, так цила черэда — зразу усиеи и нэ пэрэщытаеш!

      — И конячкы у його водятьця? — пытае знову хазяин.

      — И конэй у його чымало, — каже Буглак, — мабудь, штук трое, чы може четвэро, и кони усэ справни, як у доброго хазяина.

      — Дэ ж там трое, — пэрэбывае цыган, — я добрэ знаю, шо у його конэй зараз, мабудь, будэ штук дэсять. У його прошлый год було старых четвэро, та стрыгунив двое, та у мэнэ цю зыму двох конэй купыв; та ище есть и лошата мали.

      — А хлибця ж вин багато сие? — пытае дивчын батько.

      — Хлиба вин сие кажный год нэ мэньше, як дэсятын дэсять, а як-колы так и пьятнадцять, — каже Буглак.

      — Дэ ж там пьятнадцять? — озывается цыган, — Вин сие одного ячмэню дэсятын пьятнадцять, а озымкы та арновкы нэ мэньше сие, як дэсятын двадцять, або и двадцять пьять кажного году.

      — А волыкы у його ж есть? — пытае упьять хазяин.

      — Та и волы у його есть, — каже Буглак, — була раньше одна пара, а тэпэр, мабудь, дви.

      — Та нэ дви, а чотыри пары! — добавляе цыган, — було б шисть пар, так прошлый год дви пары продав, та й гроши, дуже добри, взяв.

      — Так воно, якшо правду кажетэ, выходыть, шо Коровьяк дуже добрый хазяин, — каже дивчины батько, — за такого хазяина нэ жалко и мою дочку оддать.

      Тилькэ ото трошкы поганкувато, шо вин з выду якыйсь нэ зовсим удалый чоловик.., нэначе вин рябуватый, чы шо?

      — Та так, правда, трохы рябуватый, — каже Буглак, — всэ такы нэ дуже; так затэ смырный и прыятный чоловик.

      — Та ни, нэ то шоб трохы рябуватый, а правду казать, так зовсим рябый, так наче на його морди чорт горох або квасолю молотыв! — добавыв цыган.

      — Эге, — каже батько, — оце трохы нэ добрэ! Мабудь, дивка черэз це нэ схоче за його замиж иты... Тэпэр дивкы пэрэборчиви сталы! Та ище, здаетьця, вин, мабудь, и рыжый?

      — Та ни, — каже Буглак, — вин нэ рыжый, а так тилькэ... Трохы наче билуватый...

      — Дэ там нэ рыжый! — пэрэбыв цыган, — рыжый такый, шо рыжишого, мабудь, и в станыци нэма! Нэ то рыжый, а правду казать, так зовсим красный, як буряк!

      — Отож и я кажу, шо якыйсь вин нэ удалый!.. Ну, а горилку вин нэ дуже вкыдаетьця?

      — Ни, — каже Буглак, — шо уже ни, так ни... горилку вин пье зовсим потроху! Так, як-колы трапытьця, так ото и выпье з добрымы людьмы...

      — Дэ ж там вин горилку пье потроху! — каже цыган, — та вин йийи так глушыть, шо и кабаччыкы на його нэ настачять! Правду казать, малэнькымы чаркамы нэ пье, а прямо тягнэ чайным стаканом!.. Шо там здря балакать!.. Горилку пыть вин молодчына, — другого такого пошукать, так нэ найдэш! Це я добрэ знаю, бо самому доводылось з ным нэ раз пьянствувать и в його в хати, та и у мэнэ в шатри!.. А додому колы до його нэ заявляюсь, так горилка у його николы нэ выводытьця! Колы б мы нэ зийшлысь, а нэпрэминно напьемось пьяни! Бо у нас прыятэльство з ным дуже добрэ...

      — Эге, так он шо! — каже дивчин батько, — це и я такы чув од людэй, шо вин и горилку добрэ пье, та и з цыганамы кумпанию водыть...

      — Та то нэправду вам казалы, — каже Буглак, — шоб вин з цыганамы знався... Хиба ж такы схоче наш брат-козак, з нымы отаку дружбу дилыть?.. Та вы и товарыша мого нэ дуже слухайтэ — це вин трохы лышнэ выпыв, та и балакае абы шо... Це зовсим нэправда!

      — Як нэправда?.. Що нэправда? — пэрэбывае з сэрцэм цыган. — Щоб Коровьяк та цыганив цурався? Зроду цього нэ будэ! Вин пэрвый у станыци цыганьскый прыятэль, а мий пэвный и вирный друг!

      — Оцэ правда, — нэ выдумка! Я и сам тэ бачу... — сказав хазяин Будлянськый. — цьому чоловикови я и повирю, що правду кажэ, бо, як выдно, и сам цыган... А ищэ от що я у вас спытаю, чы воно правда, чы ни: оцэ я нэдавно прочув от людэй, що нэначе-б то Коровьяк на воровстви поймався, у кого-сь конэй з цыганамы покрав... так кажуть, його усэ на допрос в правлэние тягають, а вин одмагаеться, та на цыган звэртае... кажэ, що нэ вин тих конэй покрав, а якый-сь цыган Кырыло...

      — Кырыло?.. Якый Кырыло? — закрычав цыган. — Цэ так Коровьяк в правлэнии казав? Ах, вин собачый сын! Бач на Кырыла звэртае, а Кырыла там и блызько нэ було!.. Колы пиймався, так сам значыть и покрав. Ах, бисив выродок, руда собака, що выдумав!.. На цыган звэртае... Ни, брат, колы пиймався, ты значыть и вор, а хто нэ пиймався, так той нэ вор. Щоб тоби свита нэ бачыть!.. Щоб тоби у тюрьми сыдить, ирод проклятый!..

      — Ни, добри людэ, — пэрэбыв хазяин лайку пьяного цыгана. — Забырайтэ свий хлиб та рушнык, та убырайтэсь з моеи хаты до бисового батька, видкиля прыйшлы!.. Я з ворамы нэ сватаюсь и нэ братаюсь!

      З тим и пишлы сваты до дому.

      Июля 30 дня 1911 року

      Станыця Нэзамаивка, Куб. обл.






      Вэсэли писни

      На городи будяк,
      Полюбыв мэнэ дяк,
      Купыв мэнэ черэвычкы —
      Закаблучкы рыплять.

      Закаблучкы рыплять,
      А пэрэды вьютьця,
      А за мэнэ молодою
      Два козакы бьютьця.

      Ой, нэ лайтэся,
      И нэ быйтэся,
      И на мэнэ молодую
      Нэ надийтэся!

      На городи ямка,
      За городом ямка, —
      Чорт тэбэ побэры,
      Шо я нэ панянка!

      На городи тычка,
      За городом тычка,
      Чорт тэбэ побэры,
      Шо я нэвэлычка!

      На городи бузына,
      На й лысту нэма;
      Нэ цилуй, нэ мылуй,
      В тэбэ хысту нэма!

      На городи бузына,
      Ще и чорнэ насиння;
      Ой, хто мэнэ поцилуе,
      Заробыть спасиння!

      И дощык идэ,
      Аж из стрихи капотыть
      А мий мылый розсэрдывся,
      Аж ногамы тупотыть!

      И сэрдытьця,
      И нэ дывытьця,
      А як глянэ, сэрце вьянэ
      И в його, и в мэнэ!

      Пэрэстав дощ иты,
      Тилькэ з стрихи льетьця,
      Пэрэсэрдывсь мий мылэнькый,
      Та уже й смиетьця!

      И рэгочетьця,
      И лоскочетьця,
      А як визьмэ, та обиймэ —
      Чогось хочетьця!

      И кумочко,
      И голубочко!
      Звары мэни чабака,
      Шоб и юшка була!

      Я до тэбэ, кумо,
      Я нэ пыты прыйшла,
      Я ж до тэбэ, кумо,
      Я робыты прыйшла —

      Из днышечком,
      З грэбэнышечком,
      Ой, выпыймо, кумо моя,
      Соби нышечком!

      Окуни в пэлэни,
      Свойий ридний куми!
      Визьмы, кумо, оцю рыбу,
      Звары йисты мэни.

      Полюбыла коваля,
      То ж нэдоля моя!
      Я ж думала — кучерявый, —
      В його чуба нэма!

      Ой, дайтэ рядна,
      Та дырявого,
      Прыкрыты коваля
      Кучерявого!

      Ой, дайтэ рядна,
      Та билэнького, —
      Прыкрыты коваля
      Молодэнького!

      По дороги жук, жук,
      По дороги чорный;
      Подывыся, дивчынонько,
      Якый я моторный!

      Якый я моторный,
      И в кого я вдався!
      Хиба дасы копу грошей,
      Шоб поженыхався!

      По дороги галка,
      По дороги чорна;
      Подывыся ж, козаченьку,
      Яка я моторна!

      Яка я моторна,
      Гнучка, чорнобрыва,
      Як побачыш, аж заплачыш,
      Шо я вэрэдлыва!
      *********************
      Ой, моя матынко!
      Прыйшов до нас Якывко;
      Я ж думала, шо Улас,
      Та й у бокы узялась.
      На городи макывка,
      Люблю, мамо, Якывка;
      Казав Якыв — ходыть буду,
      Казав Якыв — любыть буду.
      На городи бурьянына,
      Полюбыла дворянына;
      Казав мэни — ходыть буду,
      Казав мэни — любыть буду.
      На городи ямка
      Полюбыла Иванька
      Люблю дуже — любыть буду,
      Казав Ванька — ходыть буду.
      На городи бузына
      Лопушистая;
      Чортовая парубота
      Норовыстая!
      Прылэтило галыня,
      Крылэчкамы ковыля, —
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Васыля!
      Прылэтила пава,
      Сэрэд двору впала, —
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Павла!
      Прылэтила гуска,
      Крылэчкамы луска;
      Такы-лусь, такы-лусь,
      Прыйды, сэрце, Петрусь!
      Дэ нэ взялась кишка,
      Сила коло мишка
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Тышка!
      Я в сэрэду родылася
      Тэпэр мэни горэ:
      Полюбыла я старого —
      Бородою колэ!
      Полюбыла я такого,
      Шо нэмае вуса;
      Вин на мэнэ кывнэ-моргнэ,
      А я и засмиюся!
      На городи витэр
      Мак потолочыв;
      Козак своий дивчыни
      Якось наурочыв!
      Ой, хоч урокы,
      Хоч нэ урокы,
      А тилькэ та дивчына
      Узялась у бокы!
      Побрэду я, побрэду,
      По колина в лободу,
      Аж до тии дивчыны,
      Шо хороша на выду.
      Хорошая дивчына
      Хорошого стану,
      А хто ж йи любыть будэ,
      Як я пэрэстану.
      Борозэнька узэнька —
      Нэ уляжемося,
      Тэпэр нич нэвэлычка —
      Нэ награемося!
      Ой, я награвся,
      Ой, нагулявся,
      Як у саду соловэйко
      Та й нащебэтався!
      А у саду соловэйко
      Щебэче ранэнько,
      А моему мылэнькому
      Гулять вэсэлэнько.
      Ой, до мэнэ сим ходыло,
      Та й ничого нэ зробыло,
      А тэпэр одын ходыть —
      Поясочок нэ заходыть...
      Поясочок сим аршин,
      Обийшовся раз одын...




      Пан та ворожка

      1906г.

      Багато на свити есть разных ворожок, знахарив, знахарок, колдунив та баб-шептух, шо усякымы хытрощамы обманюють простых, лэгковирных людэй! Яка б нэ случилась у кого бида, пропажа або хвороба, — зараз бижать до ворожкы, або до бабы-шептухы, замисто того, шоб помолытьця Богу, та просыть соби од його скорой помощи. А ворожка, або знахарь, звисно, даром никому нэ ворожыть, а як прынэсуть йому шо добрэ у подарок, так тоди вин и повороже з охотою и зараз набрэше цилу кучу, абы тилькэ слухав, та на виру брав, а народ простодушный тому вирыть и думають, шо воно и справди так, як ворожка каже. Ну, звисно, як ворожкы ти попрывыкалы брэхать, то воны часто и брэшуть у лад и як-колы, так воно бувае похоже и на правду, та тилькэ нэ кажный раз. Для прымиру я розкажу ось яку брэхэньку, чы може и правду, шо чув я од старых людэй.

      Колысь давно, у старовыну, як скризь було панство, та уси чорноробочи людэ булы панськымы, жылы у одного пана у сэли, миж другымы людьмы, два брата-мужыкы; одын брат був багатый, зажытошный, а другый зовсим голый та бидный, а дитэй малых було у його чуть нэ з дэсяток.

      Як нэ робыв вин, бидолаха, як нэ трудывся, а усэ якось у його було нэ в лад, бо каша дитэй, як та саранча, нэ давалы йому, бидному, и вгору глянуть!

      Нэ було йому у хазяйстви ни проку, ни прыбыли, а усэ йшло на убыток, и став вин такый бидный, шо як-колы, так и йисты було ничого!

      От з вэлыкой нужды и пишов той чоловик на хытрощи. Украв вин ноччу у свого багатого брата пару самых лучшых волив, одвив их у лис, завив у самэ глухэ мисто, та й прывьязав до дэрэва, а кругом хворостом обиклав, шоб никому нэ було выдно, а тоди вэрнувся додому. Скыдався брат утром за воламы, и туды и сюды бигав, — нэмае нигдэ. Прыходыть вин з вэлыкой нужды до брата, та й розказуе свою биду.

      — Ох, мий братыку! Бид до мэнэ у двир зайшла!

      — Яка бида? — пытае бидный брат, наче вин ничого и нэ знае.

      — Волы хтось украв, та ще сами найлучши!

      — Оце лыхо!

      — Та ще якэ и лыхо! Самэ робоче врэмня пидойшло, а тут лучшых волив нэма! Ну, шо я тэпэр буду робыть? Як бы воно взяло сэрэдню, або мэньшу пару, так и слова б нэ сказав и нэ шукав бы, а то — самых лучшых! Тэпэр станэ уся моя робота в хазяйстви! Якбы оце хто заворожыв, та указав мэни дэ волы, так я б йому з радости пару волив мэньшых дав, нэ пожалив бы, абы тилькэ ти пропащи додому вэрнуть! От горэнько мое! Дэ ны ходыв, дэ ны шукав, — нигдэ нэмае, ныхто нэ чув и нэ бачыв! Та й ворожки блызько нэ чуть на мое лыхо!

      — А шо, братэ, давай я заворожу? Я оцэ нэдавно трохы цьому дилу навчывся у одного прохожого чоловика-знахора.

      — Зй, заворожы, братэ, будь ласка! От тоби святый крэст, як угадаеш, дэ волы, та я найду йих, так нэ пожалию для тэбэ, оддам пару мэньшых бычкив. Лучше мэни своему чоловику оддать, ниж чужому!

      — Ну, добрэ. Пиды ж, братэ, вытягны з колодизя видро воды, я тоби на води поворожу.

      Вытяг той видро воды, прынис у хату, а ворожка наш пэрэхрэстыв тэ видро и сам пэрэхрэстывся, та й зачав у тэ видро на воду дывытьця. Дывытьця, дуе на воду, та усэ шось такэ шепче. А брат и пытае:

      — Ну, шо? Ничого нэ выдно?

      — Ни, ще нэ выдно, якось туманом узялось. Ты мэни нэ пэрэбывай и ничого до мэнэ нэ балакай, а то ничого нэ выйдэ! Я тоди сам тоби скажу.

      Довго вин ище дывывся у видро на воду, та шептав, а дали и каже:

      — Ось, тэпэр бачу я, якыйсь чоловик женэ пару волив у лису, а в якому мисти, нэ вгадаю... Одын вил сирый, другый рыжый...

      — Так, так... Це мои волы! — крыкнув багатый брат.

      — Ось прыгнав до вэлыкого дэрэва... до дуба... Ага! Тэпэр и я угадав!.. Як раз аж сэрэд лису, вэрстов, мабудь, з восим видциль будэ... Прыгнав до дуба, шо ото ростэ над глыбокым яром, та й прывьязуе йих до дэрэва...

      — А хто ж вин такый, той чоловик?

      — Нэ вгадаю, шо воно за чоловик! Якыйсь чужый, нэ тутэшний... Николы його нэ бачыв... Мохната на йому шапка и борода рыжа.. Уже прывьязав волив до дэрэва, та обкладае нашось кругом хворостом... Бижы, братэ, швыдче у лис, та ще з собою и людэй душ двое захваты, там вы волы швыдко найдэтэ, та може и чоловика того пиймаетэ!..

      — От спасыби тоби, братэ, дай Бог здоровья! Як выйдэ так, як оце ты кажеш, та найду я своих волив, так зараз же тоби прывэду тих волыкив пару, шо обищав.

      Пишов той багатый брат у лис з людьмы, в показанэ ворожкою мисто, и скоро найшов свои волы и прыгнав додому. Прыходыть вин до брата-ворожкы радый-радый, шо волы найшов, и прывив йому пару мэньшых волыкив.

      — Ну. спасыби тоби, братэ! Як бы нэ ты, нэ знаю, шоб я оце и робыв бэз волив. Тэпэр, слава Богу, найшлысь!.. На ж тоби пару обищаных волыкив за твий труд. Тэпэр и я бачу, шо ты настоящий ворожка! Бо усэ выйшло як раз так, як ты казав. Тилькэ вора нэ пиймалы, — мабудь кудысь утик! Звисно, побачыв, шо нас аж четверо, так вин и убрався у свое кубло!.. А жалко, шо нэ пиймалы! Трэба б було його добрэ провчыть, та ще и у острог засадыть!

      Добрэ розжывся ворожка на пэрвый раз, и сам нэ знав, шо так добрэ выйдэ!

      Другый раз украв вин у сусидкы полотно, шо розистлала вона на двори, по трави, та й сховав його у скырду соломы, у йийи двори. Оглядилась баба, шо нэма полотна, та й давай плакать та тужить на ввэсь двир, так шо и други бабы до нэи позбигалысь. Довго воны базикалы, дэ б воно, тэ полотно могло диватьця, а найты нигдэ нэ найшлы. Писля того одна баба и направыла ту сусидку, шоб сходыла до сусида поворожыть, бо вона чула уже, як вин найшов братови волы.

      Прыйшла сусидка до ворожкы, а вин йийи и пытае:

      — За чым хорошым, кума, прыйшлы?

      — Так и так, розказуе вона, хтось полотно мое покрав! Та, мабудь, пропало, бо дэ ж його тэпэр шукать!

      — А давайтэ я вам заворожу, — може воно и найдэтьця!

      — Заворожыть, кумэ, будьтэ таки добри, я вже вам одблагодарю за ваши труда!

      Заворожыв ворожка упьять на видри воды, та й указав, дэ полотно схованэ.

      — Оце добрэ, шо вы прыйшлы, — каже ворожка, — бо цю нич уже вор тэ полотно у другэ мисто пэрэховав бы, тоди б и я вже нэ вгадав.

      Найшла сусидка тэ полотно у соломи та й прынэсла ворожки за труд добрый кусок полотна, кускив с пьять сала та ще и яець.

      С тией поры став наш бидняк розжыватьця! Одному завороже, другому, та усэ и есть йому дохид од людэй; став и од хворобы личыть людэй разнымы травамы и коням та скотыни помогать, а як случытьця дэ пропажа яка, та прыйдуть до його ворожыть, то вин так и улипыть святу правду, шо там-то и там-то схованэ, або у такому-то мисти положынэ, бо сам вин його крав, сам и ховав. Нэсуть йому людэ за труда усяку всячыну: хто борошна мишок, хто пшеныци, а хто сала або масла.

      Ну, покы з простымы людьмы робыв вин такэ дило, то воно и нэ трудно було йому тых людэй обманювать, бо чоловик вин був умный и хытрый, умив выбрэхатьця, як колы завороже нэ в лад. Тилькэ прыйшла и до його бида, та й бида вэлыка!

      Одын раз зробывся в сэли вэлыкый струс: у пана хтось украв из хоромив сундучок панськый з гришмы! Кыдався пан по всих-усюдах, потрусыв усэ сэло, усих людэй, наробыв рэпэту та страху, скилькэ хотив, а дилу нэ помиг ничого!

      Пропав сундучок з гришмы, наче корова злызала! Зажурывся пан дуже, а як пособыть горю, нэ знае. А у пана той багатый знахарив брат та був за управляющого; прыйшов вин до пана, та й розказав йому, шо його брат та умие добрэ ворожыть; розказав як вин йому волы найшов и як другым людям ворожбою помогав.

      Подобрыв пан, зрадив, та зараз поклыкав ворожку до сэбэ, та й каже:

      — Чув я, шо ты добрый ворожка! Людэ розказують, шо ты нэ одному чоловикови помиг ворожбою и выручыв з биды. Колы ты такый мудрэц, так заворожы и мэни и угадай, хто украв у мэнэ гроши и дэ воны схованы. Як добрэ заворожыш, та найдутьця ти гроши, так даю тоби панськэ мое слово, шо половыну тых грошей тоби оддам, бо я знаю, шо ты бидный чоловик и дитэй у тэбэ багато; а як нэ схочеш постаратьця для свого пана, або нэ зъумиеш, та нэ вгадаеш, дэ гроши дивалысь, так пры усых людях батогамы тэбэ запорю, шоб нэ дурив свита, та нэ обманював людэй!

      Злякався бидный ворожка, та никуды диватьця — трэба ворожить! От вин и каже панови:

      — Добрэ, паночку, я вам заворожу, тилькэ дайтэ мэни сроку цилый дэнь и нич, аж до утра; бо я ище никому нэ ворожыв про гроши, а це дило дуже труднэ и зразу нэ вгадаеш!

      — А як на твою думку, хто йих украв? — Пытае пан.

      — Та бильш нихто, як ваши людэ, панэ, шо у вас у доми та у двори служать.

      — Так и я думаю, — каже пан. — Я уже и струс робыв скризь, так ничого нэ выйшло и нихто нэ прызнаетьця.

      — Збэрыть мэни, панэ, усих ваших дворовых людэй до кучи, тилькэ шоб усих чысто, скильке йих у вас служыть, а я йих кой-шо попытаю.

      Прыказав пан своему управляющему зибрать на двори усих людэй, а ворожка выйшов до йих, пидходыть до кажного та й пытае, як того звать, а сам ножыком на пальци шось одмичае. Як усих пэрэспросыв, тоди узяв снип соломы, наризав ривнэнькых соломынок, зривняв йих та тоди показуе людям та й каже:

      — Оце я дам вам усим по одний соломынци, а сам буду усю нич ворожыть. Як шо хто из вас украв панськи гроши, так у того соломынка выростэ на цилый вэршок.

      Роздав вин усим соломынкы та й сказав, шоб росходылысь по своим мистам, а на утро шоб уси чысто упьять зийшлысь до кучи и прынэслы йому соломынкы.

      Тоди пишов до пана та й каже:

      — Заприть мэнэ, панэ, у сарай, та нэхай мэнэ стэрэжуть ваши людэ по очереди , по тры чоловикы, а я буду в сараи ворожыть.

      Запэрлы його у сарай и сталы людэ коло того сарая по очереди караул дэржать. Сыдыть бидный ворожка в сараи та журытьця! Нэ знае вин, чы добрэ будэ його дило, чы погано. "Ну, — думае вин сам соби, — шо будэ, той будэ!" Став вин там шось чытать, так шоб караульным чуть було, та усэ спомынае разни имэна людэй, шо у пана служать: то Стэпана, то Ивана, то Грыцька, то Сэмэна...

      А це вин для того робыв, шоб людэ чулы, та боялысь, шо вин угадае, та шоб вор сам прызнався; бо вин надиявся, шо гроши ти нэбэзпрэминно хтось з дворовых людэй украв.

      Цилу нич вин так ходыв по сараю та усэ шось вычытував и уси имэна людэй спомынав, а як прыйшло утро и зибралысь уси людэ, так вин и прыказав, шоб до його уси заходылы у сарай по одному чоловику и соломынкы йому давалы. Сталы людэ соломынкы зносыть, уже уси знэслы и пооддавалы знахарю, а ничого толку нэма. Зажурывся ворожка, а усэ такы нэ подае выду.

      — А шо, чы уже уси соломынкы знэслы? — пытае вин.

      — Ни, ще нэ вси.

      — А кого ж нэма?

      — Та нэма панського лакэя Петра, шо до панськой одэжы прыставлэный, та шо-дня пана одягае.

      — А дэ ж вин?

      — Мабудь дожыдае, покы пан устанэ.

      — Ну, идить же вы уси по своим мистам, а до мэнэ гукнить Петра, шоб зараз прыйшов.

      Прыйшов Петро, та як увийшов у сарай, зробывсь билый-билый, як стина, так и выдно на лыци, шо вин або хворый, або чогось злякався. Подае вин ворожци свою соломынку, а рукы у його так и трусятьця!

      Узяв ворожка соломынку з його рук, прыставыв йийи до другых соломынок, колы вона коротша од усих на цилый вэршок.

      — А чого це твоя соломынка коротша за други на цилый вэршок? — Пытае ворожка.

      — Та... нэ знаю.., — каже Петро — може одломылась...

      А у самого и голос выдае, наче вин тут чым выноватый.

      — Брэшеш ты, — каже ворожка, — це ты йийи зубамы одгрыз, — боявся, шо може вона на вэршок за нич выросла! Прызнавайся мэни зараз, ты гроши украв?

      — Та ни, дядьку... я... я нэ брав!..

      — Прызнавайся кажу, покы пан спыть, бо усэ равно я знаю, шо ты гроши украв!..

      Мэни тэбэ жалко, шо чоловик ты молодый, а на такэ поганэ дило одчаявся! Як прызнаешся, так я тэбэ помылую и пану нэ скажу, а як нэ прызнаешся, то пан тэбэ закатае батогамы на смэрть, а гроши мы и бэз тэбэ найдэмо...

      Затрусывся Пэтро, бачыть, шо никуды дали одказуватьця, упав на колина пэрэд ворожкою, плаче та просыть:

      — Дядэчку, голубчыку! Змылуйтэсь надо мною!.. Нэ кажыть панови, шо я гроши украв!..

      — Добрэ, я нэ скажу. А дэ ж ты гроши заховав? Та гляды, кажы правду, бо усэ равно я и сам знаю, дэ воны, а тилькэ хочу тэбэ вывирыть.

      — Я йих однис до ричкы и закопав пид кручею, як раз пид тиею здоровою вэрбою, шо над грэблэю... Ой, дядьку, голубчыку, боюсь я, шо вы панови скажетэ!..

      — Нэ бийся, нэ скажу, на цей раз тэбэ помылую, тилькэ шоб другый раз красты нэ одважувався...

      — Йий Богу, дядьку, бильше зроду-вику красты нэ буду!

      — Ну, гляды, шануй сам сэбэ!.. Оце добрэ ты зробыв, шо прызнався, а то було б тоби лыхо!.. Я и бэз тэбэ усэ знаю, та тилькэ хотив тэбэ од биды выручыть...

      — Спасыби ж вам, дядьку, шо вы такы добри! Як бы я знав, так ище учора прыйшов бы до вас, та сказав... Як нэ скажетэ ничого панови, так я вашой добрости нэ забуду...

      — Ладно-ладно! Иды ж соби спокойно на свое мисто... Нэ бийся, як я сказав, так и зроблю...

      Радый був лакэй Пэтро, а ще бильше зрадыв ворожка, шо вора пиймав и гроши панськи цили. Тилькэ пан устав, ворожка зараз и явывся до його.

      — Ну, шо, угадав, дэ гроши? — Пытае пан.

      — Та хвалыть Бога, панэ, гроши ваши цили!

      — Та то може и правда, шо воны цили, а тилькэ дэ воны?

      — Прыкажить, панэ, шоб узялы лопаты та ишлы за мною; я зараз покажу, дэ ваши гроши схованы!

      Зрадив пан и зараз прыказав забрать лопаты, та и сам пишов умисти з ворожкою. Прышлы воны до грэбли, став ворожка коло вэрбы, стукнув ногою об зэмлю, та й каже:

      — Копайтэ отут коло вэрбы! Тут, панэ, ваши гроши!

      Сталы копать коло вэрбы и скоро напалы рушену зэмлю, а там швыдко докопалысь и до сундучка з гришмы; вин був пидсунутый од кручи аж пид коринь самой вэрбы. Узяв пан сундучок, роскрыв його, аж вси гроши цили, так як и булы зложени. Одсыпав вин од тых грошей добру половыну и оддав ворожки.

      — Оце тоби за твою мудрость! Ты чоловик бидный, так нэхай це будэ тоби на розжыток! Спасыби тоби за твою ворожбу! Тилькэ ты мэни нэ сказав хто ж такый вор, шо оци гроши покрав?

      — Цього, панэ, я нэ вгадав!

      А панськый лакэй Пэтро стоить тут ны жывый, ны мэртвый!

      — Як же так, — пытае пан, — шо нэ вгадав?

      — Та выйшло так, панэ, шо як ворожыв я ночь так спэрва заворожыв, дэ гроши сховани, — воно и показало мэни на води; а як став я ворожыть, хто гроши украв, так шось такэ за сараем застукало и загрюкало, так я и нэ розглядив!

      А другый раз по одному дилу ворожыть нельзя, бо всэ равно ничого нэ выйдэ! Так я за вора ничого и нэ дознався!..

      — Ну, дарма! — каже пан. — Добрэ, шо хоч гроши цили.

      — Уже той вор, панэ, другый раз красты нэ одважытьця, бо я такэ средство знаю, шо вин тэпэр, як станэ красты, так нэ вкрадэ, а зараз сам пиймаетьця!

      Подякував ворожци ище раз пан, та й одпустыв його додому.

      Пишов од тией поры ворожка скризь у моду, а другы людэ йому дуже завыдувалы, а всэ такы и боялысь його и добрэ уси поважалы. Став ворожка добрэ жыть та богатить.

      Прыйихалы раз до пана гости, тоже такы паны, як и вин. Пьють воны, гуляють та выкамарюють разни панськи штукы, шо нашому брату тилькэ на дывовыжу. А дали, як пидпылы уси добрэ, почалы одын пэрэд одным хвастать та хвалытьця: хто добрымы киньмы, хто новою каляскою, ябо якым другым добром, а пан-хазяин и каже:

      — Це нэ дыковына! У кого йе гроши, то кажный може соби шо нэбудь добрэ купыть! Вы похвалытьця такым, чого за гроши купыть нельзя, — ото будэ дыковына!

      — А чым же вы такым похвалытэсь? — пытають гости.

      — А ось чым: есть у мэнэ мужычок, простый, нэзавыдный чоловичок, а такый добрый ворожка, шо як заворожыть, так усэ, шо угодно, угадае.

      — Ну, це нэ правда, шоб вин усэ мог угадать!

      — Як нэправда? Шо схочетэ, тэ и угадае! Я раньше сам тому нэ вирыв, а тэпэр вирю; бо у мэнэ був сундучок з гришмы украдэный, и булы б гроши пропалы, так той ворожка прыйшов та зараз гроши и найшов!

      Гости всэ такы нэ вирять. Тоди пан прыказав зараз гукнуть ворожку. Прыйшов ворожка, а одын из гостэй пиймав жучка у руку, згорнув йийи в жмэню, та й показуе ворожци.

      — Якшо ты добрый ворожка, так угадай, шо у мэнэ в руци?

      А ворожку того та прозвыще було Жучок. Баче вин, шо дило його плохэ, бо як же його угадать, шо у пана в руци, от вин зитхнув важко, та й каже сам соби, тилькэ так, шо и паны почулы:

      — Эх, жучку ты, жучку, попався панови в ручку!

      Розгорнув той пан руку, аж так, уси побачылы, шо на долони у пана справди жучок! Дуже здывувалысь паны, та зараз почалы тому ворожци давать гроши, та й наздавалы йому гуртом грошей цилу кучу, бо булы уси пьяни.

      Так и цей раз наш ворожка выкрутывсь из биды, та ще и грошей прынис додому багато. Така уж попалась йому добра хвортуна, чы може то його було счастя, а тилькэ став наш ворожка богатить з ворожбы и пишло йому усякэ дило в руку. Отак то на свити ворожкы та знахори ворожять, а народ думае, шо воны справди усэ знають, а воны тилькэ разнымы хытрощамы та брэхнею народ дурять, та з ворожбы розжываютьця!




      Нисенитныця

      За царя панька, як була зэмля тонка, жыла моя маты Хымка; а я народывся за царя Горошка, як було людэй трошкы; як сниг горив, а соломою тушылы, як нэбо було лубьянэ, а шкуратяни гроши ходылы. Тоди самэ гныда йшла замиж за Демыда, чэрэпаха була сваха, а на свайби помэло, кажуть, яйцэ знэсло. Котив тоди ще й заводу нэ було, про собак и нэ чулы, а индыки таки булы здорови, шо як зарижуть було одного, так добудуть з його тры дижки сыру, коробку масла, та сотню яець.

      Як маты моя вмэрла, так я був уже добрым парубком, а дид мий був ще нэвэлычкым хлопчыком, а батька ще и на свити нэ було. Баба була хочь трохы уже и старэнька, а всэ такы добрэ тямыла и спэкты и зварыть, а нам з дидом бильш ничого и нэ трэба. Так мы з дидом добрэ робылы, вэсною чумакувалы, литом стрильцювалы, а як прыйдэ було зыма, то звисно, як и вси добри люды, на стэпу робымо.

      Як запряжем було з дидом у виз волив та накладэм выл та грабэль, та й попойидэм у лис ловыть вэдмэдив. Дид було вийя заструже, а я заховаюсь у кущи та на вэдмэдя як гукну, так вин з пэрэляку роззявыть рот та так на вийя и наштрыкнэтьця; а дид забэжить иззаду та килочком и закладэ. Як заходымось мы тоди з дидом та так з жывого вэдмэдя шкуру и знимэм.

      Було у нас дви пары волив: одна чужа, а друга нэ наша, тры рыжых, а одын чэтвэртый; так мы и зибралысь раз з дидом в Крым по силь; йидэмо та йидэмо, а волы у нас булы дуже строги та як побижать! А виз тоди: друг-друг! А мазныця — хряпусь! А дэготь и став. Колы дывымось, аж у стэпу кущ тэрну, так мы и осталысь коло його ночувать. Розвэлы огонь, зварылы на вэчэрю кашу, та тилькы шо силы пообидать, колы слухаем о пивночи — вовк вые. Я и кажу дидови:

      — Це нас вовкы пойидять!

      — А пиды лыш довидайсь, — каже дид.

      Пишов я на волчий голос, пидхожу до куща тэрну, колы вовк видтиль тилькы шэлэсть! Я до куща — аж вин яйцэ знис. Заходылысь мы з дидом тэ яйцэ на виз класты, та нияк положыть нэ зможэм — такэ вэлыкэ! Та насылу уже я догадався — у шапку його взяв. Прыйизжаем додому, аж баба хрэстыны пье, — батько народывся.

      — А чого це вы прыйихалы? — пытае баба.

      — Та вовче яйцэ выдралы!

      — Ну, ото й добрэ! Бо у нас уже цилу нэдилю свыня квокче.

      Пидсыпалы мы пид свыню тэ яйцэ, посыдила вона тры дни та й вылупыла нам дванадцать коров з тэлятьмы. Усэ здаетьця добрэ, так никому коров дойить. Дид малый, а баба стара, а я хоч и добрый був парубок, так до цього дила нэ дотэпный.

      Шо тут робыть? Думав я, думав, голову чухав, а дали ось шо выдумав. Жылы мы пид самою горою; так я выкопав с горы ривчак до самого погриба, вымазав глыною та и справывсь. Як напасэ було дид корив, та зжэнэ на гору, то мы и выйдэм з бабою коров дойить; дойимо та дойимо, а молоко бижыть по ривчаку прямо в погриб. Подойилысь так днив зо тры, та й надойилы повын погриб. Як погнався же раз кумив Рябко та за сватовою сучкою, та й упалы обое в погриб, як зачалы колотыть масло, так наколотылы боклаг дров, пыхтерь яець та на выла смэтаны — блынэць помазать.

      Прыйшла зыма, трэба полэ орать, а тут, як на биду, волы подохлы, ничим полэ орать. Зажурылысь мы з дидом, та ничого нэ зробыш! Та спасыби нас баба порятувала.

      — Дурни вы, — каже, — з дидом обое! Чого вам за воламы журытьця, колы у нас йе — добри пидсвынкы, визмить запряжить, та й робыть на здоровья.

      Послухалы мы з дидом бабу, та заходылось коло роботы. Запряглы у рало два пидсвынкы та тры индыкы на прыстяжку, та й прынялысь полэ ораты. Орэмо та й орэмо, а тут на нашу биду мороз, аж зэмля трищыть! Нэ потягнэ рала наша худоба та й годи. Бросылы мы роботу, та й вэрнулысь додому.

      — А чого це вы вэрнулысь? — пытае баба.

      — Та зэмля замэрзла. Будэм, мабудь, сей год бэз хлиба!

      — Оце ж вы, — каже баба, — двичи дурни. Чого вам журытьця марно, колы у нас пич гуляща, визмить, выорить, та й посийтэ хлиб.

      Послухалы мы упьять бабы, бо вона у нас була такы дуже розумна, та й затиялы коло пэчи роботу. Як началы орать и на пичи, и по пичуркам, и у запичку, и пид припичком, та й наоралы цилыны дванадцять дэсятын.

      Як посиялы хлиб, так такый вырис, шо аж пид стэлю достае. Як зачалы ж мы той хлиб жать та косыть, та й наклалы на комыни дванадцять стогив, та такых высоких, шо як глянэш на ных, то шапка на очи так и насовуетьця!

      Як завэлысь же в стогах мыши! А у нас тоди кот добрый був, та як зачав за нымы ганятьця: мыши пид стиг, а кот на стиг, — так и поваляв вси стогы у помыйныцю!

      Так мы и зосталысь той год бэз хлиба.

      Прыйшло лито, а мы зибралысь з дидом стрильцювать — вовков быть. Тры дни по лису ходылы, ничого нэ вбылы; сталы додому вэртатьця, колы я глянув на вэрбу, шо коло хаты росла, аж там вовк сыдить, рыбу йисть. Роздывылыся мы з дидом, аж на вэрби сей год окуни та щукы вродылы. Узяв я ружныцю, прыцилывсь, та як стрильну у вовка, так куля тилькы брязь! А вовк як полэтыть — тилькы крыламы захлопав! Полиз я на вэрбу щучых яець драть, та й надрав повну шапку; став назад злазыть, колы воно шось як запыщыть!

      Я стрыбнув на зэмлю та тикать! Прыбиг у хату, а воно пыщыть; я — на пичь, а воно пыщыться; я з пичи пид лавку — а воно пыщыть; я з хаты та у погриб — а воно усэ пыщыть; колы прыслухавсь добрэ, аж воно у мэнэ в носу!

      Так я так злякався, шо и сам сэбэ нэ помню.

      А тут выросли наши тэлята, та стало такых шисть пар волив, як соколив! Заходылысь мы з дидом полэ орать, бо вже на зыму повэрнуло. Оралы, нэ оралы, дви дэсятыны наоралы та дванадцять гаку! Як посиялы конопли, як уродылы вэрбы, та як зацвилы ракы! А баба и каже:

      — Пойидэм, диты, у полэ ягид рвать.

      — Та шо ж, — кажу, чы пойидэм, то и пойидэм!

      Пойихалы по ягоды та нарвалы два нэвшываных возы смэтаны. Вывэзлы в Павливку на базар та як крыкнулы: "по чоботы!", так назбыралось стилькы людэй, шо розибралы усю смэтану, а мы гроши пощыталы, як за пэрэц; тилькы подумалы вэртатьця додому, колы якыйсь дурэнь носыть по базару лопату; купылы мы ту лопату, выкройилы з нэи свыту, та як прышылы комир до подушки, так стало такэ вийя, шо и волы нэ поломають!

      А тут самэ став наш хлиб поспивать.

      Так уже ж и уродыло добрэ!

      Як выйдэм було з дидом у полэ, та глянэм на хлиб, так то чужый, а то нэ наш, то чужый, а то нэ наш!

      А як пидросли конопли, так лен зацвив. Я и кажу диду:

      — Це пора уже лен косыть.

      — Пора, — каже дид.

      Так мы й заходылысь коло його поратьця; тры дни косылы, чотыри молотылы, а пьять виялы. Та й навиялы з того льону гарбу коросты та чувал паслену. Як вывэзлы у Павливськый базар до хлибной ссыпки на продаж, так узялы гроши дужэ хороши: тры вырвы, дэсять стусанив та мишок кулаччя! Так мы з тых грошей трохы в хазяйстви и пидправылысь!

      А як батько пидрис, та став уже чымалым хлопцем, так я його у школу оддав грамоты навчытьця. Вин, спасыби йому, добрэ грамоти навчывся, бо зараз, як из школы выйшов, рыбалкою зробывся. Як закынэ було удку у чужу будку, так и тягнэ колы нэ кожух, так свыту.

      Так мы як розжылыся, так добрэ одяглыся, та й понаймалысь до людэй скотыну пасты, бо йисты було ничого!

      А як я у батька рыбалыть навчывся, так ожэнывся, та й своим хазяйством розжывся. Дав мэни тэсть у прыданэ: куль соломы, мих половы, чужый байрак, сэмэро собак и того вола, шо дома нэма.

      Як посияв я у пэрвый год хлиб, так уродыло жыто, пшеныця и у запичку дитэй копыця, так я и пишов тоди багатыть.




      Вэсэли писни-2

      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, сирого!
      — Вин у мэнэ сирый, сирый,
      Вымитае хату и сины,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, чорного!
      — Вин у мэнэ чорный, чорный,
      До борозны добрый-добрый,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, полового!
      — Вин у мэнэ половый,
      Вин у мэнэ дворовый,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, рябого!
      — Вин у мэнэ рябый, рябый,
      Усэ лито добрэ робыв,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, куцого!
      — Вин у мэнэ куцый, куцый,
      Пасэ свыни, пасэ й гусы,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!



      Вэсэли писни-3

      На бережку у ставка,
      На дощечци у млынка,
      Хвартух прала дивчына,
      Плэскалася рыбчына.
      Та й упала в став нэбога,
      Гэй, нэмае тут никого,
      И никому пидбигты,
      Шоб дивчыну вытягты!
      Крычыть пробы йийи маты,
      Шоб дивчыну рятуваты;
      Каже шо за працю тую,
      И дивчыну подарую.
      Гэй, дивчына уродлыва,
      Румяная, чорнобрыва,
      Оченькы, як ясочкы,
      Губонькы, як рясочкы,
      Рученькы манэсэнькы,
      Нижэнькы билэсэнькы,
      Гарная, як квыточка,
      Любая, як рыбочка,
      Та й умие танцюваты,
      З козакамы жартуваты!
      От козак тут изгодывся,
      Швыдко в став вин опустывся,
      Найшов зараз там дивчыну,
      Та й вытягнув як рыбчыну.
      Гэй, козаче уродлывый,
      Молодэнькый, та й жартлывый,
      Усонькы чорнэсэнькы,
      Губонькы пэрловыи,
      Чубчык твий круглэсэнькый,
      Та й жупан гарнэсэнькый,
      Червоная шапочка
      Твоя огулярочка,
      Сапьянови чобитци,
      Ще й сабэлька пры боци!
      Стэрэжыся, дивчыно,
      Моя люба рыбчыно!
      Понад ставком нэ ходы,
      Та в ставочок нэ впады.
      Бо в ставочку та й зальешся,
      К бэрэжочку нэ прыгрэбэшся,
      Ой, та й дуже працював,
      Як тэбэ я вытягав!

      Твэрэзый чоловик

      — Марку! На, выпый горилкы чарку!

      — Эге! Я ж нэ пью!

      — Зроду нэ пьеш?

      — Зроду нэ пью и в рот нэ бэру; хиба, як случытьця, хто мэнэ пьяного звалыть та в рот налье!




      Колысь правда була, та тэпэр зачерствила

      Як був я уже парубком, так з выду и був малый-нэвэлыкый, а тилькэ батьковых штанив, правда, на мэнэ було нэ напрэш! Мы з дидом удвох и чумакувалы и хазяйнувалы, а батька ще и на свити нэ було. Була у нас з дидом кобыла на масть била, а на шерсть ворона; сим дэнь довга, а тры дни лыса. Така була вона трудяча, така добряча, шо дэнь було бижыть, а тры дни лэжыть, ричку пэрэскочыть, хвоста нэ замочыть. Хотилы мы з дидом пидшукать та купыть другу таку до пары, так нигдэ такой доброй нэ найшлы. От и задумалы мы з дидом тиею кобылою чумакувать. Одын раз дид мэни и каже:

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Давай запряжем кобылу та пойдэм на Ахтари; будэм на людэй поглядать та рыбу купувать,— бо трэба и нам выучытьця чумакувать.

      — Ну, шо ж,— кажу я,— пойдем.

      Так ото и пойихалы мы з дидом аж до моря. Прыйихалы до моря, роспряглы кобылу та й дывымось: рыбалок нэмае, купувать рыбы ни в кого, шо ж його робыть? Як бы нам самым тией рыбы наловыть?

      А у мори рыбы та ракив, так и очима нэ проглянэш, така сыла! Думалы-думалы мы з дидом, та ничого з нашой думкы нэ выйшло, бо нэ було у нас для такого дила ниякого струмэнту.

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Дурни мы з тобою обыдва, от шо. Чого нам довго думать та голову ломать? Давай прыпустым кобылу до моря та споимо усю воду, а рыба и ракы на дни останутьця!

      — А и справди добрэ! — кажу я.

      Узялы та й прыпустылы мы кобылу до моря. Так кобыла воду хлестала-хлестала, хвостом махала-махала, так усю чысто воду из моря и высмоктала, так шо и дно стало выдно. Дывымось мы з дидом, аж там рыбы та ракив, хоч лопатою загрыбай! От дид и каже:

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Давай мы рыбу позбыраем, та на дрогы поскладаем, так я рыбу кобылою повэзу, а ты ракы пишкы поженэш.

      — Так шо ж, ото и добрэ будэ! — кажу я.

      Так мы так и зробылы. Рыбу поскладалы на дрогы та запряглы кобылу, так дид рыбу додому дрогамы повиз, а я ракы зайняв та пишкы погнав. Прыгнав я ракы додому, та загнав у баз, а дид рыбу виз-виз, та додому нэ довиз, а прямо у Павливку на базарь повиз.

      Ждав-ждав я дида, нэ диждався, та й кажу сам соби:

      "Пиду и я на базарь та дида повирю, чы усю вин рыбу продав и чы багато грошей наторгував?"

      Прыйшов я на базарь та й пытаю добрых людэй:

      — А скажить мэни, добри дюдэ, чы нэ бачылы тут дида з рыбою?

      А мэни и кажуть:

      — Эге, хлопче, плохи твои дила!

      — Як так? — пытаю я.

      — А так, шо дид твий рыбу продав, багато грошей наторгував, а тоди так розгулявся, так розорывся, шо уси гроши пропыв и сам од горилкы загорився!

      — Чы нэ брэшитэ вы, часом, добри людэ? Бо зроду я цього нэ чув и нэ бачыв!

      — Эге, брэхалы твого батька сыны та й ты з нымы! Чого нам брэхать? Пиды он сам подывысь, колы нэ ймэш виры!

      Пишов я до своих дрог, колы так: дид горилкы обдувся, обпывся, на дрогы схылывся та в сэрэдыни и загорився!

      Роздывывся я, аж у його у сэрэдыни чысто усэ выгорило, тилькэ одын толуб остався. Шо тут робыть, дэ того дида подить? А мэни и совитують добри людэ:

      — А ты, хлопче, кобылу та дрогы продай, та дида поховай, та як панахыду справлятымэш, так и нас поклычеш: от мы гуртом твого дида и помьянэм.

      А я и кажу людям:

      — Гэтьтэ вы к бисам — батькови з вашимы рэчамы! Воны мэни нэ подобни! Я и сам знаю, шо вы уси ласи до помынкив, а бильше усього до чужой горилкы, та тилькэ я нэ так зроблю, як вы кажетэ!

      — От дурный та бэзтолковый! — кажуть мэни. — А як же ты будэш робыть, колы нэ хочеш чужого ума слухать?

      — Эге, — кажу я до йих, — яка мэни з того корысть будэ, шо вы на помынках горилкы напьетэсь, та миж собою побьетэсь? Я и так добрэ знаю, шо вы гуртом дида пидвэлы, та уси гроши з ным пропылы, а тэпэрь хочетэ ище и на помынках погулять!.. Выбачайтэ! Я лучче повэзу дида додому: вин багато грошей пропыв, так мэни дуже дорого стоить, може у якэ-нибудь дило його повэрну!

      Заприг я кобылу, положыв дида на дрогы, та й пойихав додому. Йиду дорогою, озыраюсь на дида, та й думаю сам соби:

      "Дуже у мэнэ дид роскошный: и гладкый и товстый, у якэ б його дило забандурыть, шоб нэ даром ти гроши пропалы, шо вин пропыв?"

      Йиду та й думаю, йиду та й думаю, та насылу догадався! Нэдавно мэни жинка казала, шоб бочку на бурякы купыв; от, думаю, и справди добрэ будэ дило! Прыстрою я дида замисто бочкы, так може хоч трохы з його покорыстуюсь! Прыйихав я додому, та й кажу до жинкы:

      — Жинко!

      — Чого?

      — Знаеш шо?

      — А шо?

      — Хотив я на базари бочку на бурякы купыть, а на той случай наш дид горилкы обпывся та загорився, та чысто увэсь в сэрэдыни выгорив. Так оце тоби, жинко, из дида и бочка! Та ще и бочка яка будэ добра, — другой такой нэ найдэш! Як накыдаеш у дида бурякив, та будэш ходыть у погриб, так у горло будэш бурякы тягать, а из пупа квас точыть...

      А шо, чы добрэ я выдумав?

      — А вжеж, шо добрэ! — каже жинка.

      Так мы так и зробылы. Як наварым було борщу, так бурячкы йимо, борщык сьорбаем, та й дида, покойныка, добром спомынаем!




      Брэхэнька

      Нэ вэлычку й нэ малэньку
      Напысав я тут брэхэньку,
      А хоч баечку людям,
      Хлиборобам-козакам.
      Почитають, скилькэ схочуть,
      Посмиються, порэгочуть, —
      И такый вэсэлый смих
      Будэ людям нэ у грих.
      Бо вона оця брэхэнька
      Тилькэ зразу вэсэлэнька,
      А шо выйдэ на кинци,
      Мовчить, хлопци-молодци!..
      * * *
      Чы нихто нэ знае
      Про дурного Грыця,
      Як колысь, було, вин бигав
      У нас по станыци?
      Из-за угла, кажуть,
      Був мишком прыбытый,
      Чэрэз тэ, було, й гасае,
      Мов нэсамовытый,
      Одын раз скакае,
      Та людэй склыкае,
      Шоб йшлы уси до його —
      Вин сватьбу справляе!
      Пишлы, кажуть, людэ
      На сватьбу гуляты;
      Бильше, звисно, булы злопци,
      Та гарни дивчата.
      Пылы там горилку,
      Пылы мэд и пыво,
      Та й побачылы нэмало
      Усякого дыва.
      Там була скотына,
      Разный звирь та птыця,
      Та уси воны из людьмы
      Сталы вэсэлыться.
      Було смиху й дыва,
      Шо й нэ росказаты,
      Як звиряча та скотына
      Зачала гуляты.
      Осэл тут из цапом
      Узялысь музычыть,
      А вси гости танцювалы,
      Кому як лычыть.
      Як пивэнь з ындыком
      Заходылысь быться,
      Уси бросылы и танци,
      Та сталы дывыться.
      Довго воны былысь,
      Та в ручкы водылысь,
      А як пиднэслы по чарци, —
      Зараз помырылысь.
      Заяц у лысыцю
      На сватьби влюбывся,
      А йижак про тэ дознався,
      Та чуть нэ сказывся!..
      А музыка грае,
      А бас вымовляе,
      А кот ходыть, похожае,
      До танцив прохае.
      Заставыв музыку
      Мэтэлыци граты,
      А сам пишов помиж гости
      Кружок выбыраты.
      Охочи до танцив
      Парами ставалы,
      А котори лучче зналы,
      Ти — порядкувалы;
      Корова из раком,
      А вил из блохою
      Узялыся вси за рукы
      Та й сталы с пыхою!
      З куркою лысыця
      Удвох спарувалысь,
      Пидийшлы воны до инших,
      За рукы побралысь;
      А за нымы рядом
      Сталы добрэ, ладом;
      Старый Рябко из бджолою
      Та муха з совою,
      Шпак, пэрэпэлыця
      И жук, як мазныця,
      Пидибрав соби до пары
      Вин дурного Грыця.
      А за нымы рядом
      Разный звирь та птыця,
      Як урижуть музыченькы, —
      Пишлы вси крутыться!
      Уси добрэ, ладно
      Сталы танцюваты,
      А вэдмидь узявсь у танцях
      Порядки справляты.
      Потим того узяв дрючок —
      Пишов пидганяты!
      Накурылы в хати,
      Шо й свита нэ выдно, —
      Всякэ добрэ танцювало,
      Шоб було нэ стыдно.
      Корова стрыбала,
      Хвист увэрх задрала,
      Так до дила танцювала,
      Шо и рака стоптала!
      Вил добрэ крутывся,
      Мэтэлыци вчывся,
      Розигнався, та об стину,
      Аж рог одломывся!
      Журавэль з индыком
      Наробылы крыку:
      Одын одного клювалы
      Добрэ пид музыку,
      Гусак из дрохвою
      Умисти крутылысь,
      А пры кинци мэтэлыци
      Узялы — побылысь.
      А пивэнь злякався
      Од грюку та крыку,
      Излетив вин на полыцю
      Та став кукурикать.
      И жаба стрыбала,
      Добрэ танцювала,
      А як вил ступыв ногою,
      Лопнула й пропала.
      Жерэбэц буланый
      Дужэ расходывся,
      Чыстыв добрэ мэтэлыцю,
      Начэ дэ учився;
      Начэ у танц-класи
      Зучыв выкрутасы,
      Ставав гопкы, крутыв хвостом,
      Та стукав пид баса.
      Як дэ було тисно,
      Вин там кыдав задкы;
      Нэ давав вин тут никому
      До сэбэ повадкы.
      А свыня чухоньска
      Танцювать нэ вмила:
      Пид той грюк на стил зализла —
      Чысто всэ пойила!
      Лысыця втомылась,
      Пид прыпичок сила,
      Заманыла туда курку,
      Узяла та й ззила.
      Собака на вовка
      Стала дужэ гавкать,
      А кот того излякався,
      Та заходывсь нявкать.
      Горобци од ляку
      По хати литалы,
      Цвиринькалы, покы й викна
      Вси порозбывалы.
      За нымы вся птыця
      Почала крычаты,
      Наробылы зыку-крыку,
      Хоч тикай из хаты!
      А музыка рижэ
      Бубон выбывае,
      А звирряча одно знае —
      По хати гасае!
      Мэтэлыци чыстять
      Чотырьма ногамы,
      А скотына ще для штукы
      Додае рогамы.
      Наробылы грому,
      Стуку да содому;
      Добрэ гупалы шоб посли
      Нэ було сорому.
      Вил був дуже пьяный,
      Став пробувать сылу,
      Та й прытыснув аж до пэчи
      Рогамы кобылу.
      Жерэбэц побычыв,
      Шо вил робыть шкоду,
      Давай його глушыть задкы
      Пид рэбра та в морду!
      А осэл розумный
      Бросыв скрыпку граты,
      Та узявся обох дурнив
      Умыротворяты,
      Як суддя, на шию
      Цеп соби накынув,
      Жерэбця вин дуже лаяв,
      Шоб быться покынув.
      Жерэбэць од лайкы
      Дужче раздрочывся:
      Як уриже суддю задкы —
      Той и покотывся!
      Тут уже вси гости
      За осла вступылысь,
      Жерэбця з волом просылы,
      Шо ти помырылысь.
      Всяк прыбрав способу,
      Як лучче мырыты:
      Хто — рогамы, хто — ногамы
      Сталы йих просыты.
      Довго йих просылы,
      Всылу помырылы,
      Тоди тилькэ роздывылысь,
      Шо кобылу вбылы!..
      Як скинчалы танци,
      Пиднэслы по чарцы;
      Кому — в видри, кому — в цебри,
      А воду — в лаханци.
      Вил горилку смокче,
      Сином зайидае,
      А кот выпыв та ковбаску,
      Сыдыть — умынае.
      Жерэбэць ковтае
      Горилку з видэрка,
      Та гарнэнько уплитае
      Полову из дэртю.
      А свыня горилку
      Смокче из корыта,
      Туды ж ии насыпалы
      На закуску жыта.
      И кабан з ногамы,
      Зализ у корыто;
      Смокче, булькае горилку,
      Та чвакае жито.
      Та й йижак тут добрэ
      Горилки напывся:
      Зализ пьяный у корыто
      Та там и втопывся.
      Гракы та вороны
      До кобылы силы:
      Добрэ пылы горилочку
      Та й кобылу ззилы!..
      Отакэ вэсилля
      Хороше вдалося!
      Усякому добрэ йилось
      И гарно пылося!
      Усии добрэ йилы,
      Пылы та гулылы
      И як слид дурного Грыця
      Гуртом вэлычалы...
      На такэ вэсилля
      Гарно й подывыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Ну, а дали як жэ?
      Та й дали всэ гарно!
      Пьють горилку трохы луччэ,
      Гуляють звычайно,
      Музыка заграе,
      Пидуть танцюваты,
      И гупають у охоту,
      Покы мочи хватэ,
      Пьють упьять горилку,
      И упьять гуляють,
      И кой яки н забаву
      Штукы выробляють,
      Горилочка льеться,
      Добрэ людьмы пьеться,
      Усим вэсэло та гарно
      На сватьби здаеться,
      Уси добрэ роблять,
      Так як и годыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Як добрэ вси гости
      Горилкы напьються,
      Так балакають, спивають,
      Рэгочуть, смиються;
      И одын другого,
      Заходяться лаять,
      И другому для прымиру
      Сэбэ выхваляють.
      Дали — почнуть спорыть,
      А потим и быться,
      Часом такого нароблять,
      Шо гыдко й дывыться!
      Це вже нэ звычайно,
      И так нэ годыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Тилькэ дэ горилку,
      Пьють добрэ, в охоту,
      Добри людэ там бувають
      Часто хуже скоту!
      Як тии горилкы
      До смаку напьються,
      Вси показяться, здуриють,
      А в конци — побьються.
      Чоловик, бувае,
      Такэ выробляе,
      Шо скотына того зроду
      Нэ чула й нэ знае!
      Ото ж, добри людэ,
      Нэ смийтэся з Грыця,
      А огляньтэсь, та на сэбэ,
      Добрэ подывиться!
      Бо й з умом, бач, людэ
      Часто з ума сходять,
      За скотыну гирш дуриють,
      И чорт зна шо роблять!



      Мэртва баба

      (Казацьки жарты та смихы)

      Одного разу прыйшов до мэнэ на празныках у гости кум мий та ще и сусида, уряднык Свырыд Свырыдовыч Свердло. Вин мэни кум уже давно, ище як найшовся пэрвый мий сын Мусий, так ото вин у мэнэ тоди и покумував; а Мусиеви писля Пэрвой Пречыстой оцэ сповнытьця ривно пьятнадцать лит, а шиснадцятый наступыть...

      Эге ж. Так ото, кажу, прыйшов до мэнэ кум у гости, та й силы мы у двох за стил та, звисно, як и скризь бувае на билому свити, та у добрых людэй, зараз узялысь за горилку, шоб знаетэ вэсэлише дывытьця було одын одному у вичи, та побалакать як слид, по души. Поставыв я грахвын чымалый з горилкою на стил, а жинка накрышыла мняса та ковбасы на тарилку, наризала хлиба святого, та прынэсла пырижкив з потрипкою та смэтаны. А коровкы у нас хоч и мали, а такы, благодарыть Бога, дають молочка потроху; у двох тэлята сьоголитни, а трэтя, шо торик вэсною у свата Корния выминяв, так та з бузелком...

      Там и бузелок такый кудлатый та паршивый, бильше на свыню похожий, чым на тэля, и корова така нэвэлычка та ще и кгула, а молоко, бачтэ, густэ та солодкэ. Эге ж. Ну, звисно, посидалы мы з кумом за стил, иззилы спэрва потрошку хлиба святого, - бо так же годытьця, кажуть, — та тоди узялысь и за горилку; воно хоч и горилку з святого хлиба робытьця, а всэ-такы хлиб за нэи старшый. Выпылы мы по одний, по другий и по трэтий, а тоди закусылы добрэ, чым Бог послав, а потим того ище выпылы, та упьять закусылы, а тоди уже завэлы балачку за хозяйствэнни дила, за хлиборобство та за усяку всячыну...

      Довгэнько такы мы балакалы та выщытувалы, скилькэ хто хлиба сияв, та скилькэ намолотыв, а дали уж сталы балакать, хто шо здумае. На кинци кум став розказувать, шо обчество наше будэ з вэсны строить вэлыку кырпычну школу, а кум самэ тоди выборным був и на сходку ходыв.

      — Як ж воно, кумэ, та школа будэ? — спытав я кума.

      — Там школа така будэ вэлыка, — каже мэни кум, — шо дали и никуды, прямо як цэрква! Вона будэ двойна: унызу хаты и звэрху хаты, так як ото по городах бувае, — двоэтажна, значыть.

      — Нашо ж то така здорова школа? Вона ж дорого, мабудь, выйдэ? — пытаю упьять я кума.

      — Шо дорого, так дорого, — каже кум, — це вы правду кажетэ. Вычытував пысарь позавчора на сходи, скилькэ на школу усього пидэ и скилькэ усэ отэ з роботою будэ стоить, так выходыть, шо школа та нашому обчеству будэ стоить, мабудь, тысяч за сорок, або и бильше.

      — Ой, лышенько! — кажу я. — Це бида, це разорение та и тилькэ! И нашо воно отаки страшенни гроши тратыть на школу! Хиба ж такы ни у кого там на сходи толку нэма, шо зативають гуртом отакэ нэпутнэ дило?

      — Эге, — каже кум, — я и сам уже казак и лаявся кой-с-кым, так ничого нэ подиеш! Бильша половына выборных нэ хочуть йийи строить, черэз тэ бильше, шо дорога, та ничого нэ зроблять! Атаман та пысарь кажуть, шо одставыть цього дила тэпэр нэ можна, бо воно кругом за вэлыкэ начальство зайшло и завэрнуть його назад нельзя. Воно це дило, кумэ, уже давно выдумано, годив тры або чотыри, та усэ вэдэтьця та й вэдэтьця, та аж тэпэр оце прыходять йому кинци... Так, бачтэ, хытро закрученэ, шо куды нэ вэрты, а трэба строить, — ничого нэ поробыш!

      — Це лыхо, це бида, а нэ школа! — кажу я. — Яка нам тилькэ корысть будэ з нэи?

      — Я думаю, шо грамота одна, шо раньше, шо тэпэр, хиба ж такы нельзя у дэшевий школи дитэй учыть? Учылы ж раньше у дэшевий школи, так непреминно трэба дорогу справлять! По-мойому хоч у золотому горшку борщ варыть, хоч у чэрэпьяному, то борщ будэ однаковый! Нашо ж воно отака вэлыка утрата? Ни, кумыньок Свырыд Свырыдовыч, — кажу я кумови, — шо вы нэ кажить, а трэба б було повэрнуть це дило нэ так! Прямо сказав бы увэсь сход, шо нэ хочем, не желаем строить, та и квыт!

      А кум мэни и каже:

      — Шо ж, кумыньок, ничого нельзя було зробыть! Уже мы за ту школу як лаялись, так и кинця нэма, а ничого так и нэ выйшло! Як нэ крутылы, як нэ крутылы, а кончылы на тим, шо з вэсны трэба ту школу строить, так як раньше вона выдумана.

      Писля такой балачкы выпылы мы з кумом ище по чарци, а дали я и пытаю кума упьять-такы за школу:

      — Так, може, кумэ, у тий новий школи нэ такэ обучение будэ, як раньше? Мы диты будуть бильшу грамоту проходыть?

      — Та казав батюшка, шо школа ця будэ двох-классна и обучение в нэи будэ нэ такэ, як раньше: тоди проходылы увэсь курс за тры годы, а тэпэр, бачтэ, трэба будэ хлопцеви ходыть аж пьять лит, шоб кончыть увэсь курс учення. Так затэ, кажуть, як кончыть вин увэсь курс, та пидэ на службу, так служыть будэ на одын год мэньше.Тэпэр, бачтэ, козакы служать чотыри годы, а тому, хто кончыть двох-классну школу, одын год одкыдаетьця, и будэ вин, значыть, служыть тилькэ тры годы.

      — Так то добрэ було б, як бы воно справди так! — кажу я.

      А кум и каже:

      — Та кажуть, шо так и будэ, як хто пройдэ увэсь курс. Ну, звисно, нэ всякый хлопэць будэ ходыть пьять лит, а багато будэ такых, шо походять год, або два, та й годи: бо, звисно, якэ там учення, колы дома батькови хлопэць у хозяйстви нужный! Добрэ тым, у кого есть за шо наннять, а бидному чоловикови трудно обходытьця самому; вин и так ,бидный, ждэ нэ дождэтьця, покы хоч трохы сын пидростэ та помогать у хозяйстви станэ; черэз тэ и нэ прыходытьця йому довго учыть сына у школи: як тилькэ побачыв, шо сын уже навчывся чытать та пысать, от вин и нэ пуськае бильше його из дому, а начынае прыучать до хазяйського дила.

      — Эге, це вы правду кажетэ, кумэ; так воно бильше и робытьця, — кажу я. — Та по правди сказать, так нашо нашому братеви и учытьця довго? Як выучывся чытать та пысать, от и усэ! То тилькэ на попы або на паны трэба довго, кажуть, учытьця, и нашому братови казакови нашо воно отакэ вэлыкэ обучение?

      — А звисно, нашо воно нам! — каже мэни кум. — Цур йому з тиею вэлыкою навукою, вона, кумэ, до добра нэ доводыть! Я нэ знаю, чому воно доброму заучають у тых вэлыкых школах, шо по городах, а тилькэ толкив з того бувае мало. Учятьця, учятьця у тий школи, покы там и повыростають, шо и женыть пора; уже и усы и бороды поростуть, а воны усэ учятьця! А пры кинци доучятьця до того, шо и Бога забудуть и на усых людэй с прызырством та з нэповагою, дывлятьця, бо дуже, бачытэ, пороблятьця розумни! А як подывышся, шо воны з своим вэлыкым розумом выробляють, так аж чудно и дывно станэ!

      Наш брат, простый нэвченый козак николы нэ отважытьця на такэ дило, як оти дуже дуже обучени людэ! Аже ж вы знаетэ, кумэ, шо було у наший станыци аж позаторик, чого булы наробылы оти дуже розумни скубэнты, як умэрла покойна Попогрызыха?

      — Та я такы був трохы прочув од людэй, а добрэ нэ знаю, — кажу я кумови. — Я тоди самэ йиздыв у Азов з хлибом, та покы справывся там та покы дощок видтиль прывиз, так, мабудь, з нэдилю миста пройшло, як нэ бильше.

      А як прыйхав додому, так тут уже почув од людэй, шо Попогрызыху поховалы и шо якэсь там дило чуднэ було.

      — Якшо можна, кумэ, — кажу я, — так будьтэ добры розкажить, шо воно там такэ було.

      — Та розказать нэ штука, — каже кум, — а дило выйшло дуже чуднэ, — есть чого послухать. Я того году обчественным казначеем був, так усэ добрэ знаю, шо оти бэсурськи здорово розумни скубэнты булы наробылы. Смиха було стилькэ, шо, мабудь, нэдиль з дви усэ смиялысь у правлении, та й по станыци скризь помиж людьмы довгэнько балачка ишла. Хоч воно и нэ годылось у такому дили смиятьця та смихом помынать покойныцю Пупогрызыху, бо вона була такы добра жинка для усых людэй, так шо ж поробыш! Нэ од нас воно тэ выйшло, а од тых бэзбожныкив, шо по вэлыкых школах учатьця, та, мабудь, дуже пэрэучуютьця на одын бик, шо забувають и Бога и святый Його закон! Звисно, воны, може, и нэ вси таки, а всэ такы дуже багато з йихнього брата отакых шыбэныкив.

      — Та чии ж воны таки булы, кумэ, видкиля воны взялысь? — спытав я кума.

      — Видкиля взялысь? А хто йих знае, я вам за тэ, кумэ, добрэ нэ докажу. Знаю тилькэ, шо чиись сыны, чы панськи, чы попивськи... може з нашой станыци, а може яки найизжи, з другой якой стороны. Дозналысь тилькэ упосли, шо ходылы воны по улыци, спивалы добри писни, таки шо нашому братови, звисно, так нэ заспивать, а потим того и надумалы зробыть оту кавэрзу...

      — Ну, давайтэ ж, кумэ, выпьем по чарци,- кажу я,- а тоди уже вы и розкажетэ усэ як слид.

      Налыв я горилкы соби и кумови, а писля того и жинци свойий, та як закусылы добрэ, так кум и начав тоди розказувать.

      — Дило було ось як. Зибралысь, значыть, оти панськи чы попивськи диты, шо звутьця скубэнтамы по своему вэлыкому ученню, та й зачалы пьянствувать та выстроювать усяки бэшкэты, а дали выйшлы з хаты та й пишлы скризь по улыци. Дило було пизно вэчером и уже було скризь тэмно, бо мисяць ище нэ сходыв. Ходылы-ходылы воны по станыци, спивалы разни писни та выкамарювалы усяки штукы, та й зашлы аж на край станыци, дэ жыла баба Пупогрызыха. А вона на той случай самэ тилькэ того дня пэрэд вэчером умэрла. Ну, вы ж знаетэ, кумэ, шо вона була баба одынока, бо ниякой ридни у нэи нэ було, так як умэрла вона, то звисно и людэй до нэи мало посходылось; прыйшло з дэсяток старых бабив, такых як и сама покойныця була, та ото й тилькэ, а з мужыкив никого нэ було. Посходылысь ти бабы, прыбралы покойныцю, як слид, положылы на столи, а сами посидалы в хати, та й сыдять. Пошукалы було воны такого чоловика, шоб почытав савтырь, так нэ найшлы, бо самэ тоди була робоча литня пора и уси людэ булы в стэпу, так и нэ найшлось такого грамотия, шоб савтыря почытав. Довго сыдилы ти бабы у хати коло покойныци, яки на лави, а яки прямо на доливци, та вэлы зтыха балачку про покойныцю, шо вона зробыла доброго та хорошого за свою жысть, и так добалакалысь воны аж до пивночи. Ну, звисно, як стала розбырать йих дримота, то воны скоро уси и поснулы; тилькэ одна баба узялась нэ спать, бо трэба була пидправлять лампадку, шо горила пэрэд иконою, та свичкы, шо булы поставлэны коло покойныци.

      Сыдила-сыдила та баба довгэнько, та, мабудь, вона из сылы выбылась, бо нэ счулась, як и заснула. Дило було уже о пивночи. На той случай самэ оти скубэнты гулялы по улици та й заглядилы у хати свитло.

      Пэрэлиз одын йз йих черэз дошкы, подывывсь у викно, аж на столи мэртвяк лэжыть, а на лавах та на доливци сплять сами бабы. Ну, як розказав вин усии компании про тэ, шо вин у хати побычыв, так тут и пидстройила йих нэчыста сыла зробыть отаку капость. Зараз збигав одын у чыйсь погриб, прынис глэчык кысляку, а тоди потыхэньку увийшлы у хату та й давай там порядкувать по-своему. Пиднялы воны мэртву бабу, посадылы на столи, а за спыною, шоб нэ падала, пидпэрлы рогачамы; а тоди поставылы й миж ногы глэчык з кысляком, а в руку далы ложку, так наче вона справди кысляк йисть. А одын узяв та ще й коло рта бабы кысляком вымазав, а очи попидпырав соломынкою, шоб вона дывылась як слид, наче жыва. Ну, як зробылы ото воны усэ, шо задумалы, так тоди повыходылы из хаты та й дывлятьця у викно, шо воно з того будэ, а бабы сплять, як нэжыви, и ничого нэ чують.

      Дывылысь-дывылысь воны у викно, а бабы усэ сплять, ни одна нэ прокынэтьця, так тоди одын узяв та й постукав зтыха у викно. Тилькэ вин постукав, колы одна баба, шо лэжала сэрэд хаты на доливци, прокынулась та спэрва, нэ розглядившы добрэ з просоння, стала чухмарытьця; а дали, як глянула на стил, та так и упала бидолашна на доливку, выдно пэрэлякалась дужэ!

      Полэжала вона отак трошкы, а тоди потыхэньку рачкы-рачкы до двэрэй, одчыныла двэри у сины, а з синэй на двир, а сама усэ рачкуе та на мэртву бабу дывытьця. Як вылизла уже вона на двир, так тоди тилькэ пидхватылась на ногы, пэрэлизла швыдэнько черэз дошкы та й кынулась бигты по улыци з усиеи сылы! Так уже як одбигла далэченько, так начала шось такэ крычать. А на двори уже мисяць зийшов и скризь по улыци стало выдно, так як и в дэнь.

      Як вылизла та баба из хаты, так стукнула двэрыма и од того стуку прокынулась ище одна баба. Схватылась вона з доливкы, та як побачыла, шо на столи мэртва баба сыдыть и кысляк йисть, так у неи и душа умэрла! Зачала вона хрэстытьця, а сама усэ потрошку сунэтьця рачкы до двэрэй, аж покы нэ вылизла у сины, а з синэй на двир. Вылизла баба на двир та тоди уже, так як и пэрва, пэрэлизла черэз дошкы та й кынулась тикать! Бижыть та й нэ оглядываетьця та усэ хрэстытьця та молытвы шепче; а як одбигла уже далэко, так тоди тилькэ стала сэрэд улыци, оглянулась назад и зачала крычать: «О Боже мий! Рятуйтэ!».

      За циею бабою слидом прокынулась ище одна баба, шо спала на лави, нэдалэко од стола. Сила вона на лави та, звисно, з просонку довгэнько сыдила чухалась, нэ роскрываючы очей. А дали, як прыйшла до памьяты та глянула на мэртвяка, колы — лышенько! Дывытьця, шо мэртва Пупогрызыха кысляк йисть и на нэи страшенно так очи вырячыла, так та бидна баба од страху чуть було умом нэ тронулась! Схватылась вона з лавы та як наробыть крыку, як кынэтьця до двэрэй, а на доливци ище спало дви чы може тры бабы, так вона сэрдэшна спиткнулась та прямо на йих так и упала, а сама усэ крычыть! Тут уже од крыку посхвачувалысь уси бабы, шо булы у хати. Попэрэлякувалысь спросоня бидни бабы на смэрть, та наробылы такого крыку, наче на пужарыщи! Повыскакувалы воны прожогом из хаты та й майнулы з крыком скризь по улыци, куды яка потрапыла! Писля того уже выдно и ти шыбэныкы, шо пидстроили отаку штуку, тоже дряпнулы додому, бо бильше там йим робыть було ничого и нихто йих там уже нэ бачыв.

      На крык бабив позбиралысь кой-яки людэ та як роспыталысь, чого воны крычять, так кажнэ хрыстячысь сховалось у свою хату. Тилькэ одын сусидськый парубок Терешко, удовы Пендюрыхы сын, так той набрався такы духу та пидлиз рачкы пид викно, та й заглянув у хату. Заглянув у хату, та як побачыв, шо справди баба Пупогрызыха сыдыть на столи та ще й кысляк йисть, так вин з ляку так и ударывся навтикача по улыци та й прыбиг прямисинько у правление.

      А тэ врэмня я ище сыдив у правлении и кинчав свою казначейську роботу, бо сподивалысь мы, шо скоро прыйидэ участковый и будэ провирять обчественни гроши. Був у правлении и помошнык отамана, уряднык Мытро Закрутыгуба...

      Вы ж знаетэ, шо мы з ным кумы и давни прыятэли?.. Вин той вэчир сыдив усэ коло мэнэ и довгэнько балакалы, а дали зачав дримать, схылывшысь на стил, а спать ище нэ лягав. Тилькэ я починчав свое дило коло обчественных грошей, запэр сундук и уже збирався иты додому, колы прыбиг у правление Пындюрышын парубок Терешко. Ускочыв вин до нас у казначейську хату та зараз и давай гвалтувать:

      — Ой, Боже мий!.. Ой!.. Насылу добиг до правления!.. З пэрэляку так биг, шо и ниг пид собою нэ чув! Ой, Боже мий!.. Зовсим из сылы выбывсь!.. Так пэрэлякався!..

      — Так чого ж ты пэрэлякався? — спытав помошнык.

      — Мэртвой бабы пэрэлякався!.. Пупогрызыхы... Думав, шо вона за мною слидком женэтьця!..

      — От дурный! — каже помошнык. — Чого ж вона за тобою будэ гнатьця, колы вона вмэрла?

      — Эге, умэрла! Як бы ж то умэрла, а то жыва!..

      — Шо ты розказуеш! Я добрэ знаю, шо вона учора пэрэд вэчером умэрла, — сказав помошнык. — Тилькэ даром отут людэй куражыш, дурысвит!.. И чого б вона мэртва за тобою дураком гналась слидком? Вона жыва була така тыха та смырна, шо никому було дурного слова нэ скаже, а то б вона мэртва за людьмы ганялась!

      — Та йий Богу, дядьку, шо правда!..

      — Шо правда? Шо вона за тобою гналась? — сэрдыто спытав помошнык.

      — Та ни, може вона й нэ гналась, я того добрэ нэ знаю, а шо вона тэпэр уже нэ мэртва, так це правда, бо я сам тэ бачыв...

      — Шо ты бачыв?

      — Ось, постойтэ, дядьку, дайтэ мэни росказать усэ, як слид... Лэжав я на двори коло хаты и спав, колы чую скризь сон, крычять на улыци людэ... И голоса усэ бабьячи... Так наче стари бабы яки крычять... Я схватывся, выбиг на улыцю, колы так... Бижать по улыци бабы, ти шо коло мэртвой Пупогрызыхы ночувалы... Спэрэду бижыть Соврадымыха та Недошкребыха, а за нымы Сопильнячка та Крутохвостыха... Бижать, а сами голосно крычять на всю улыцю: «Ой, Боже мий! Рятуйтэ! Рятуйтэ!..» На той крык повыбигалы ище дэ-яки людэ та сталы йих роспытувать, чого воны крычять, а я и соби пидийшов до йих та став слухать...

      От баба Крутохвостыха и розказуе, шо нэначе б то Пупогрызыха ожыла, достала из погриба глэчык кысляку та сыдыть на столи та й йисть той кысляк...

      А я соби й думаю: «Брэше, вража баба! Нэповынно, шоб Пупогрызыха ожыла, бо я сам йийи мэртву бачыв»...

      От я пишов потыхэньку до бабыной хаты, пидлиз рачкы до викна, та як заглянув, так чуть було нэ умэр од ляку!..

      — Шо ж ты там побачыв? — спытав помошнык.

      — Глянув я у викно, колы дывлюсь, аж мэртва Пупогрызыха сыдыть на столи, та дэржыть миж ногамы глэчык кысляку и йисть його ложкою... А як углядила вона, шо я дывлюсь у викно, так вытрищыла очи з лба та так страшенно на мэнэ глянула, та ще й ложкою замирылась, шо у мэнэ на души так и похолонуло!.. Так я як майнув видтиль та як ударывсь тикать, так нэ вчувсь, як и сюда прылэтыв!.. Та всэ здавалось мэни дорогою, шо мэртва баба за мною слидом бижыть...

      — Чы ты ж нэ брэшеш? — спытав помошнык.

      — Шоб я с цього миста нэ зийшов, колы брэшу! Нэхай мэни язык усохнэ, колы оце усэ нэправда, шо я казав! Та як ще нэ вирытэ мэни, дядьку, так хоч поспытайтэ отих бабив, шо ночувалы у Пупогрызыхы, або...

      Ще нэ скинчав як слид свого розказу Терешко, як мы уси почулы знадвору коло правления крык:

      — Ой, Боже мий!.. Ой!.. Рятуйтэ, хто в Бога вируе!.. Ой!.. Смэрть моя!..

      Выдно якась баба крычала, та так голосно та жалибно, шо нам усым и сумно и наче страшно зробылось.

      — Шо за лыха годына! — крыкнув помошнык. — Оце ище штука, — такой и нэ було!..

      Тут из жывымы людьмы клопит шодня нэ оббэрэшся, а це и мэртвякы уже начынають куражытьця, та людям покою нэ давать!..

      Выйшлы мы уси на крыльце правления, колы там баба Сопильнячка стогнэ, прыпавшы до схидцив.

      — Це вы крычытэ, бабусю? — спытав помошнык.

      — Ох!.. Лышечко!.. Пэрэлякалась я на смэрть!.. — каже Сопильнячка, а сама усэ стогнэ.

      — Та чого ж вы пэрэлякалысь?

      — Ой!.. Боже мий!.. Розказать вам, якэ страшнэ дило выйшло, так може и нэ повирытэ.. Ночувалы мы у Пупогрызыхы... Вы ж чулы, шо вона умэрла?..

      — Та як жэ, чув, мэни людэ казалы, шо вона учора звэчера умэрла...

      — Эге, мий голубчыку... Учора ж умэрла звэчера... Мы йийи, покойныцю. обмылы, смэртельну одэжу надилы та й положылы на столи... Довгэнько такы сыдилы мы коло покойныци, а як стало до пивночи врэмня пидходыть, так узялы та полягалы спать... Та выдно такы нэ даром кажуть, шо грих спать коло мэртвяка!.. А мы уси наче подурилы... Узялы та й поснулы... Колы прокынусь я, аж Пупогрызыха сыдыть на столи та ще й кысляк йисть ложкою прямо з глэчыка... Як глянэ вона на мэнэ так страшенно, вырячывшы очи, та тоди плыг з стола та до мэнэ, так я як нароблю крыку та тикать из хаты, а за мною и уси бабы, шо ночувалы... та думаю, куды його бигты?.. Та оце и прыбигла сюды, бо дома никого у мэнэ нэ мае...

      Тут уже, по правди сказать. усим нам зробылось страшно. А помошнык и каже:

      — Шо ж оце тэпэр робыть? Хиба забрать козакив та пидты узнать, шо воно там такэ?

      — Як знаетэ, — кажу я, — можна и пидты гуртом... Бо звисно одному або двом так наче страшно...

      — Чого там страшно? — пэрэбыв мэнэ помошнык, — мэртвой бабы страшно!.. Вона ж, здаетьця, нэ була видьмою?

      — Ни, голубчыкы мои, — обизвалась Сопильнячка, — якбы вона була видьма, так було б звисно... а то ничого нэ було чуть... А так, Бог його знае, шо воно з нэю подиялось... А трэба б наче полыции туды довидатьця, бо може вона нэ пры своему уми, та ще хату запалэ... та там же и свичкы горять и лампатка...

      — А ну, нагукай мэни дижурного! — сказав помошнык часовому.

      Побиг часовый, розбудыв дижурного та скоро и назад умисти з ным вэрнувсь.

      — Хто там у вас з козакив есть, окроме часовых? — пытав дижурного помошнык.

      — Зараз у правлении сплять окроме часовых ось яки казакы: Куприян Панчирка, Мына Паутына, Веремий Вертыхвист, Опанас Луска, Пархим Прыпичок, Семен Верть, Самийло Смерть, Гапон Передерыоко, Степан Завийныця, Юрко Огудына, Грыгорий Цыцька Соврадым Попадя, — усього дванадцять чоловик.

      — Ну, так от шо: зараз визьмить шисть чоловик козакив, та пидэм у одно мисто; та глядить швыдко збирайтэсь!

      Дижурный побиг будыть козакив; скоро воны прыйшлы до помошныка умисти з дижурным, а помошнык и каже:

      — Вы, мабудь, нэ чулы, шо случылось? Кажуть, мэртва баба Пупогрызыха, шо учора звэчора умэрла, оце ноччу зробылась жыва, так так дуже пэрэлякала усих баб, шо коло нэи ночувалы, шо воны уси порозбигалысь, а йийи бросылы одну. Так оце тэпэр мы пидэмо довидаемось: чы воно правда, чы ни и шо тэпэр та мэртва баба робыть.

      Ну, идить уси гуртом за мною!

      Писля того уси пишлы по улыци до хаты Пупогрызыхы, а я и соби прыстав до йих та й пишов рядом з помошныком, бо и мэни дуже кортило побачыть жыву Пупогрызыху; иззаду усых за казакамы ишов и парубок Терешко.

      Мисяць дуже ясно освичував з нэба, и скризь по усых улыцях та пэрэулках було так выдно, як у дэнь, — хоч голкы збирай. Уже давно зийшов высожар и выдно було, шо уже нэдалэко до свита. На улицях никого нэ було выдно и ничого нэ було чуть, тилькэ кой-дэ линыво с протягом гавкалы собакы. Уся полыция ишла нэ швыдко, с повагою; козакы диржалысь ливою рукою за шашкы, а правою махалы впэрэд и назад; кой-яки частэнько озыралысь назад та поглядалы на бокы и по всьому выдно було, шо нэ дуже то хотилось йим иты до жывого мэртвяка. Мэни самому якось було нэвэсэло: наче я ничого и нэ боявся, а всэ такы у голови вертилась думка про мэртвяка и на души якось було сумно. Тилькэ одын помошные ишов спэрэду ривным шагом, так як и днэм ходыть по служебным дилам, и своим выдом показував, наче вин мало про мэртву бабу и думае.

      Ось уже показався край станыци и стало выдно хату бабы Пупогрызыхы. Тилькэ сталы пидходыть блыжче, як уси поставалы, шоб посовитуватьця, шо трэба робыть. Тут выступыв из партии козак Степан Завийныця, пидийшов до помошныка та й каже:

      — Господын помошнык, чы вы ж нэ дозналысь, може оця баба видьма?

      — Ну, так шо, як видьма? — спытав помошнык.

      — Та як шо вона видьма, так мы ничого з нэю нэ зробымо; вона обэрнэтьця собакою або кишкою та й утиче; та то ще й добрэ, як утиче и никому ничого нэ зробэ, а то ще як бы кому горла нэ пэрэгрызла...

      — Ну, пишов розказувать бабськи вытивкы, — пэрэбыв його помошнык, — Дэ ж ты бачыв, або чув, шоб видьма кому горло пэрэгрызла? Я оцим выдумкам нэ вирю, бо то усэ брэхня!

      — Та хоч вы и нэ вирытэ, тк мы уси вирымо, — сказавЗвийныця. — Та як його и нэ вирыть, колы уси стари людэ про тэ кажуть: воны ж нэ даром прожылы свий вик, так може бильше нашого бачылы!

      — Ну, а по-твоему шо тут трэба робыть? — спытав його помошнык.

      — Трэба, господын помошнык, роспытатьця, хто тут помиж козакамы пэрвый у матэри сын; хто пэрвый родывся, так того видьма нэ займэ. Якшо есть помиж намы такый, так той и нэхай идэ у хату до мэртвой бабы; а то хто його знае, може вона видьма, так шоб нэ зробыла якой капости, як хто зря туды сунэтьця! Та нэхай визьмэ той козак для случаю палку в рукы, та шоб була та палка з сучком, бо такою, шо бэз сучка, видьмы нэ вдарыш; та якшо кынэтьця вона до його, так нэхай бъе йийи з ливой, а нэ з правой рукы...

      — Бач, якый ты знахур! — каже помошнык, — а я того раньше и нэ знав! Так може ты сам и пидэш до бабы у хату, бо вона такого знахура, мабудь, нэ займэ?

      — Ни, я нэ пиду, боюсь, якбы раньше було сказать, так я збигав бы до сусида та узяв бы у його собаку; у його есть собака — ирчук, така шо йийи видьмы боятьця, так з тиею собакою я б пишов до якой вгодно видьмы, а сам тэпэр нэ пиду!

      Тилькэ воны отак побалакалы, колы сталы скризь по станыци спивать пивни. А помошнык тоди и каже до Завийныци:

      — Чуеш? Пивни спивають!.. Ты добрый знахур, ну так и я нэ хуже тебэ! Я тоже нэ раз од старых людэй чув, шо уси видьмы и мэртвякы мають сылу тилькэ до пэрвых пивнив, а як пивни заспивають, так уся йихня нэчыста сыла пропадае!

      — Та це уси знають! Шо правда, то правда, — сказав Завийныця.

      — Ну, а колы правда, так от шо: як мы з тобою добри знахуры, так мы пидэм удвох упэрэд та прямо, нэ довго думаючы, и зайдэм у хату, а за намы слидком и уси остальни. А ну, хлопци, гайда разом!

      Уси швыдэнько пэрэлизлы черэз дошкы у двир, а тоди пишлы у хату; попэрэду ишов помошнык и козак Завийныця, а за нымы — други козакы.

      — Одчиняй двэры! — каже помошнык до Завийныци.

      — Э... Я боюсь... Одчиняйтэ вы!

      — Эх. ты козак!.. Баба ты, а нэ козак!

      Тилькэ помошнык одчыныв двэры, а Завийныця углядив, шо мэртва баба сыдыть на столи, та як наробыть крыку:

      — Ой, Боже мий!.. Хлопци!.. Видьма! Йиже ты Богу, видьма!..

      Од такого крыку кынулысь уси козакы из синэй, а Завийныця попэрэду всих! Прыскочылы уси до огорожы, та як ухватятьця за вэрхню дошку, а вона як одломытьця. — так и покотылысь уси на зэмлю!

      Выскочыв и помошнык из синэй та й крычыть:

      — Стойтэ, хлопци! Куда?.. От я вам дам видьмы! Бач, яки храбри! Мэртвой бабы злякалысь!.. Эх вы, козакы гныли!.. Стойтэ, нэ тикайтэ, а то я вас усих засадю на хлиб та на воду!..

      — Та як же туды йты, — огрызнулся Завийныця, — колы баба сыдыть жыва та ще й кысляк йисть!

      — Та шо ж, шо жыва?.. Так ты и жывои боишся? Ты, Завийныця, настоящый дурак! И мэртвых боишся, и од жывых тикаеш! И нашо було отакого дурня брать?.. Колы ты такый храбрый козак, так гэть видсиль назад у правление! Я утром доложу отаманови, шоб назначыв тэбэ днив на тры у важку обчественну роботу... Може з тэбэ трохы дуристь выйдэ!..

      — Помылуйтэ, господын помошнык! Хиба ж я одын тикав? Аже ж и други тикалы умисти зо мною!..

      — Марш назад, я тоби прыказую! — закрычав помошнык. — Мы и бэз тэбэ обийдэмся...

      Завийныця поплився назад у правление.

      Тилькэ помошнык прогнав козака Завийныцю, колы пидбигае до його парубок Терешко та й каже:

      — Дядьку! Вона оця баба нэ жыва, а мэртва!

      — А ты почим знаеш?

      — Та я оце зараз дывывся у викно, так вона пид спыну аж двома рогачамы пидпэрта! Як бы вона була жыва, так нашо б вона пидпирала сэбэ рогачамы!..

      Тут уси мы кынулысь до викон та й сталы глядить. Дывымось — аж справди так! Сыдыть баба на столи и нэ здвыгнэтьця, нэ ворухнэтьця, наче заклякла, бо звисно ж мэртва, а ззаду у спыну пидпэрта аж двома рогачамы.

      — От так штука! — крыкнув помошнык. — Це хтось пидстроив добру рахубу, бодай йому рукы и ногы покорчыло!.. Насмиявся над мэртвяком и попэрэлякував бабив... Так от басурманська його душа!.. Ну, хлопци, ходимтэ тэпэр у хату!

      Увийшлы мы у хату и уже нэ боязно уси пидийшлы до покойной Пупогрызыхы. Тут мы добрэ роздывылысь, шо бидна мэртва баба ничым нэ выновата, шо наробыла такого пэрэполоху. По всьому выдно було, шо тут хтось порядкував для штукы, шоб налякать бабив... Жалко було мэртвой бабы, шо над нэю хтось так скверно насмиявся, а ще жальче було отых сэрдэшных бабив, шо коло мэртвой ночувалы. Бо з пэрэляку воны бидни уси було похворялы, а одна чуть було нэ вмэрла. Як увийшлы мы у хату, так свичкы кой-яки уже догорилы и потухлы, а одна горила аж коло самой бабы и як бы мы нэ поспишылысь прыйты, то може загорилась бы и мэртва баба, а з нэю згорила б и хата.

      Писля того помошнык и каже до козакив:

      — Слухайтэ сюда: дижурный и козакы Опанас Луска и Пархым Прыпичок останутьця тут коло бабы и будуть стэрэгты од усякого случаю, а мы вэрнэмось назад у правление.Трэба будэ зараз йихать до отамана и доложыть усэ як слид за цей случай, а тоди уже вин сам зробыть у цьому дили порядок, якый потрэбуетьця. З тым мы уси и вэрнулысь назад у правление. Утром з усией станыци посходылысь людэ до хаты Пупогрызыхы и усэ дывылысь на покойныцю, як вона кысляк йила. А баба усэ сыдила на столи и дэржала ложку в руках, а миж ногамы стояв глэчык з кысляком. Сыдила вона та страшенно так поглядала на людэй, аж покы нэ прыйихалы отаман и батюшка. Подывылысь воны, похыталы головамы та побалакалы миж собою, а дали батюшка прыказав, шоб нагрилы воды та обмылы мэртву бабу горячою водою, бо вона так и задубила сыдячы, а тоди шоб одяглы та положылы у труну.

      У той дэнь бабу Пупогрызыху и поховалы, а в правлении шось напысалы по начальству за той случай, та тилькэ ничого з того нэ выйшло, бо никого выноватого нэ найшлы.

      Тилькэ помиж людьмы довго ишла балачка, шо оцю штуку из мэртвою бабою пидстроилы оти шыбэныкы — бурсакы, чы скубэнты, я добрэ нэ знаю, як йих назвать... Воны ж у той вэчир ходылы по станыци и спивалы писни, то вже бильш нихто, як воны и наробылы отакого пэрэполоху на всю станыцю... Бо, звисно, наш брат, простый чоловик, у Бога вируе и гриха боитьця, так нихто нэ одважытьця на отакэ поганэ дило...

      — Це вы правду, кумэ. говорытэ, — кажу я, — из нашого брата, звисно, на отакэ дило зроду нихто нэ одважытьця!

      Писля того ище трошкы мы посыдилы, та скоро кум и додому пишов.

      Так отакэ то чуднэ дило було у наший станыци з тиею мэртвою бабою!




      Тэща та зять

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995г.

      Жыв соби козак Бурлыма,

      Та була в його ряба кобыла,

      Та пишов вин до Уласкы

      Позычать соби коляскы.

      — Нашо тоби коляска?

      — Та повэзу святыть паску.

      Заприг вин рябу кобылу,

      Та й пойихав по-уз могылу,

      Нэ дойихав ще й до мосту,

      Як нэ стало у кобылы косту;

      Коляска рострусылась,

      Паска роскрышылась.

      Зачав Бурлыма паску сбырать

      Та заходывсь родычив споминать,

      Згадав вин бабу Наталку,

      Шо былась тры дни задом об лавку,

      Спомьянув тэщу та сваху

      Шо надилылы жинку-нэвдаху;

      Згадав и ти чотыры,

      Шо на прыпичку горох молотылы,

      Нэ забув и тых пьять,

      Шо пид прыпичком у соломи сплять.

      Прыйихав кой-як до тэщи в гости

      Покы зростутьця у кобылы кости.

      А тэща зятя прыгостыла:

      Дубовым прачем угостыла.

      — Оцэ тоби, зятю, за дочку плата,

      Посэрэд спыны сыня лата!

      — Ой, спасыби, тэщенько,

      Ой, спасыби, матынько!

      Покы жыв буду,

      Так нэ забуду,

      А як дэ побачу,

      Так ще й ласкою оддячу!

      Як зачав же зять

      От тэщи тикать,

      Та нэ попав, куды люды ходять,

      А попав, куды гусы лазять.

      Як прыбиг додому,

      Наче з цепу зирвався,

      Та зараз для тэщи

      З обидом прыбрався.

      Як наловыв мух,

      Та напик пампух,

      Як наловыв комашок,

      Та наварыв галушок,

      Як назбирав гнылыць,

      Та напик паляныць.

      А солому сиче,

      Та пырогы пэче.

      А сино смаже,

      Та пырогы маже;

      А гавьядыну варыть

      И дубыну парыть.

      Та всэ до кучи складае

      Та тэщу в гости выглядае.

      Як пишов же зять

      Та тэщу в гости звать:

      «Ой, матынько, голубочко,

      Прыйдыть до мэнэ в гости,

      На час, на годыночку,

      У святу нэдилэчку».

      — Ой, рада б я, зятю,

      До тэбэ питы в гости,

      Так ни в чим питы,

      Ничим пойихать;

      Батько на сходци,

      Кобыла в толоци,

      Дуга у лиси,

      А хомут у стриси,

      Спидныця в кравця,

      Чоботы в шевця,

      Сорочка у прачкы,

      А чепчык у швачкы.

      — Ой, матынько, голубочок, хоч добудь,

      А до мэнэ в гости прыбудь!

      Як зачала ж тэща вдягатьця

      До зятя в гости прыбыратьця!

      Вырвала лопушину,

      Та зробыла хвартушыну,

      Нарвала лободы,

      Та натыкала сюды и туды,

      Хмэлэм пидпэрэзалась,

      Та так гарно прыбралась,

      Шо куды нэ крутнэтьця,

      Та всэ й усмихнэтьця.

      Як усього добула,

      Та до зятя в гости прыбула.

      — Спасыби вам, тэщенько,

      Спасыби вам, матынько,

      Шо прыйшлы нас провидать,

      Давайтэ з намы обидать.

      Як зачав же зять

      Та тэщу угощать!

      Посадыв за стил

      До стины очима,

      До двэрэй плэчима,

      Та й заставыв тэщу,

      Шоб мух личила.

      Наличила тэща

      Тысячу и двисти,

      Тэпэр уже трэба

      Давать йийи йисты.

      Давав зять тэщи

      Пэрвую потравку

      Узяв за ногы тэщу

      Та мордою об лавку.

      Сорока «кре-че-че»,

      А зять тэщу сиче

      Тонэсэнькым дубцем,

      Оглоблэю кинцем:

      — Оце, тоби, тэщенько,

      Пыва кирэць,

      Оце тоби, матынько,

      Оглобли кинэць.

      Тэпэрь уже, тэщенько,

      Хочь сядь та й плач,

      Бо цэ тоби спомынкы

      За дубовый прач!

      Пишов зять на часок

      В дубовый лисок,

      Шоб нарвать зилля

      Тэщи од похмилля;

      Та тилькы ж тэща

      Зятя нэ диждала

      Та в викно из хаты

      Рака показала.

      Прыбигла додому, прылизла,

      Та зараз на пич полизла.

      — Тикай, диду, з пичи,

      Я попарю спыну и плэчи.

      А дид злазыть нэ хоче

      Та всэ на бабку буркоче:

      — Добрэ тоби у зятя

      Та мэд-пыво пыть,

      А мэни нияково

      На пичи сыдить.

      — Ой, цур йому, диду,

      До зятя ходыть,

      В дочки гостювать

      Та мэд-пыво пыть.

      Бо зятив мэдок

      Дуже солодок.

      А зятевэ пыво

      У ногы вступыло.

      Была в бабы сучка,

      А звалы Кутючка;

      Як сучка брэхнэ,

      А баба йзитхнэ:

      — Ой, матынько, лышенько,

      Чы нэ зять йдэ!

      Викна зачиняйтэ,

      Двэри засувайтэ,

      Трэклятого зятя

      В хату нэ пускайтэ!

      (Записано от Гречука и др. в ст. Павловской)




      Пьяному, як дурному — закон нэ пысаный

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995г.

      Ищэ в давню давныну, та в добру старовыну, колы люды мэнше балакалы, та по правди робылы; колы на всякому мисци, та пры всякому дили, бильшэ Бога боялысь, та щэришэ одын одного поважалы, — так ищэ тоди слово чоловика було, як золото, а тэпэр стало як смиття, що куды його витэр повие, туды воно и лэтыть.

      — Чы цэ ж правда? — спытае хто-нэбудь.

      — А вжеж правда! — скажу я на отвит.

      Для прымиру визьмэм народну писню. Усякый добрэ знае, що вси стародавни козацьки писни зложэни простым нэвчэным народом ищэ и дости скризь по станыцям спивають, бо воны усякому прыйшлысь до вподобы свойимы словамы и гарным музыкальным напивом. Та воно й нэ дыво! Давний простый народ у свою писню вложыв и сэрцэ и душу, через тэ и жывэ та писня нэ одну сотню лит, та щэ довго нэ умрэ, а будэ пэрэходыть из поколиння в поколиння, на славу старынного простого та правдывого казачэства! А чы багато знае хто новых народных козацькых писэнь? Щось мало йих чуты, а як що дэ й спивають, так нэ багато в йих доброго: ни слова путнього, ни напиву голосного гарного, а бильш такэ — абы ще.

      Тэпэр скажэм за старынну народну прыказку. Колысь було, як прыложыть козак до чого нэбудь свое мудрэ та крипкэ слово, так воно так на викы-вични и останэтьця! А скилькы золотого та мудрого розуму народ уложыв у свойи прыказкы, що и доси йих люды до свого слова прымовляють! Чы чув жэ тэпэр нови народни прыказкы? Можэ дэ и е, та тилькы нэ в нас! Бо нидэ йих нэ почуеш.

      Отож я и поставыв пэрэд началом циейи мовы старынну прыказку: «Пьяному, як дурному — закон нэ пысаный». Мэни кортыть розказаты про, що колы тэпэр уси твэрэзи люды, на словах дужэ легки, а вжэ у пьяного мова бувае така добра, як свынячый крык: колы трэба, колы и нэ трэба — вин одно знае: раззявыть рота та й плэтэ языком, як москвыч лаптямы, и выгадуе такэ, що и на голову нэ надинэш!

      Стародавни люды усэ прымичалы и про всэ добру прыказку зложылы. Ото ж и за пьяных людэй нэмало гарних прыказок: дурному, сказано, и лубок цяцька, а пьяному и морэ по колина! Що у трэзвого на уми, тэ у пьяного на языци. У пьяного язык як у бабы вихоть: нэ бый, нэ волочы — у горилци язык намочы: усэ правду скажэ.

      Воно так и е. Пьяный своею дурною мовою як колы такого наробыть, що йому смих, а твэрэзому — лыхо. Для прымиру я розкажу, як одын пьяный та колысь дужэ погану штуку удрав: лдэй, що нэслы покийныка, на дорози остановыв и отакэ смутнэ дило на глум та на смих пидняв!

      Колысь, можэ ужэ и давнэнько, нэслы люды по вулыци мэртвого на гробкы. Ну, звисно, це ужэ скризь так бувае, хоч у городах, хоч у станыцях, так ужэ одно як мэртвого нэсуть, то вжэ бэзпрэминно за труною идуть його родычи, та й плачуть. Так и тут було. Идуть та й плачуть, та ще так голосно — голосно та жалибно, що аж на души сумно!

      Окрим родычив було чымало и другых людэй, що и соби провожалы мэртвого до ямы, щоб жмэню зэмли на його кынуть. Колы ось на зустрич, прямо на мэртвяка, идэ якы-сь чоловик никому нэ звистный. Вин був добрэ пьяный и йому сказано так було вэсэло, що дали никуды, а на ногах ищэ добрэ дэржався, бо, выдно, чоловик був крэпкый. Чэрэз тэ никому нэ выдно було, що вин пьяный, а можэ пры такому дили нэ дужэ до його и прыдывлялись.

      Пидийшов вин блыжчэ, став насупротыв, та як крыкнэ, пиднявшы у гору рукы.

      — Стийтэ! Пидождыть!

      Ну, звисно, на такый окрык вси сталы, тай дывлятьця. Чоловик старый, здоровый такый, и нэначэ аж чогось на всих сэрдытый. А той пидняв свойи чорни та густи бровы, глянув на всих сэрдытымы очыма, та з крыком пытае:

      — Чого вы плачэтэ?

      — Та чогож? — кажуть йому: — нэсэм мэртвого!

      — Та бачу, що нэсэтэ, нэ повылазыло! А вы ж хлаба йому в труну положылы?

      — Ни.

      — Ну я так и знав, що ни!

      — Хиба що?

      — Що? Ужэ ж нэ що: дурни вы — от що!

      — Чым жэ мы дурни?

      — Тым що дурни!.. А щэ плачуть! Вин всэ равно бэз хлиба нэ лэжатэмэ!

      — Чого?

      — Того, що голодный нэ влэжыть!

      — Що ты плэтэш?

      — А що? Можэ скажэш — брэшу? Чого мэни брэхать, колы я сам був мэртвым и на тим свити був! Так от-жэ хлиба мэни нэ положылы, так я й прыйшов назад!.. Отакэ, бачтэ, лыхо з пьяным! Що надумав дурною головою, тэ зараз и зробыв! А там чы добрэ, чы ни, за тэ выбачтэ, бо с пьянымы завьяжись, так щэ бильшого лыха набэрэшся.




      Прыспивы до козачка

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995г.

      ***

      Як пишла я у танэць, у танэць,

      А за мною козаченько молодэць;

      А я йому на биду, на биду

      Бривонькамы повэду, повэду!

      — Ой, дивчино, нэ у гнив, нэ у гнив,

      Нэ боюсь я твойих брив, твойих брив!

      — Нэ круты-лыш, козаченьку, ты свий ус,

      Бо я тэбэ нэ боюсь, нэ боюсь.

      ***

      Ой, гоп, нэ помалу,

      Я пошыла кохту з валу;

      Як пошыла то й надила,

      Кажуть люды, що до дила!

      ***

      Ишла баба гомонуха,

      Гаман загубыла;

      А я йшов та найшов —

      Мэнэ маты была.

      — На що тоби, мий сыночку,

      Цей гаман издався?

      — На табаку, на тютюн,

      Щоб нэ розсыпався!

      ***

      Як бы такы, або так, або сяк!

      Як бы такы Чорноморськый козак!

      Як бы такы молодый, молодый,

      Щоб по хати поводыв, поводыв,

      Страх мэни нэ хочеться

      З старым дидом морочиться!

      ***

      Прыстань, прыстань до вербункы,

      Будеш йисты з маслом булкы:

      Будеш йисты, будеш пыты,

      Довбешкою вошы быты!

      ***

      Нутэ, хлопци, нутэ вси,

      Нутэ — погуляйтэ!

      Одни скачтэ, други плачтэ,

      А трэти спивайтэ.

      ***

      Очерет — осока,

      Чорни бровы в козака!

      На тэ маты й вродыла,

      Щоб дивчынонька любылы.

      Козаченьку, чорноусый,

      Чого в тэбэ жупан куцый?

      Вражи кравци нэ вгодылы

      Та жупана вкоротылы!

      ***

      Танцювала рыба з раком,

      А пэтрушка з пастэрнаком,

      А цыбуля з часныком,

      А дивчина з козаком,

      Ой дивчына дывуеться,

      Як хороше танцюеться!

      ***

      По дорози жук, жук,

      По дорози чорний,

      Подывыся, дивчинонько,

      Якый я моторный!

      Якый я моторный,

      И в кого я вдався!

      Хиба дасы копу грошей,

      Щоб поженыхався!

      ***

      По дорози галка,

      По дорози чорна, —

      Подывыся-ж, козаченьку,

      Яка я моторна!

      Яка я моторна,

      Гнучка, чорнобрыва, —

      Як побачыш, аж заплачэш,

      Що я вэрэдлыва!

      ***

      Запряжу я бугая:

      Куды люды, туды й я.

      Запряжу я другого —

      Сидай, жинко, нэбого!

      ***

      Ой, нэ стий пид викном,

      Нэ махай рукавом,

      Як я матыму час,

      Сама выйду до вас

      Ой, нэ стий пид двэрыма.

      Моя маты — Марына,

      По надвирью ночуе,

      Усю правду почуе.

      ***

      Ой, дивчына-горлыця,

      До козака горнэтьця,

      А козак, як орэл,

      Як побачыв, так и вмэр.

      Якбы мэни зранку

      Горилочкы склянку,

      И тютюн та люльку,

      Дивчыну Ганнульку.

      Горилочку б пыв, пыв,

      А люлечку б я курыв,

      А дивчыну Ганнулечку

      До сэрдэнька б всэ тулыв.

      ***

      Якый бис чоловик,

      Така в його й жинка!

      Намочила штаны в ричци,

      Ище с понэдилка.

      ***

      Чоловика нэма дома,

      Тэпэр мини своя воля,

      А я цип продала,

      Та музыкы наняла,

      Музыканты мои,

      Вы заграйтэ мэни,

      Бо я в свити сырота

      Вэсэлого жывота!

      ***

      И жыв — нэ любыла,

      И вмэр — нэ тужыла!

      Тоди трошкы потужыла,

      Як на лавци положыла,

      А як в яму опустыла,

      И журба тоди простыла.

      Засыпала, закопала,

      Ниженькамы прытоптала,

      Ниженькамы туп-туп:

      Лэжы старый тут-тут,

      А я молодэнька,

      Гуляты радэнька.

      ***

      Жар, маты, капусточку,

      Жар мэни бурякив!

      Ой, жаль мэни покыдаты

      Чорноморськых козакив!

      Пусты ж мэнэ, моя маты,

      На вулыцю погуляты,

      На вулыцю погуляты,

      Колы хочеш зятя маты!

      ***

      Ой, с пид хмызу на пич лизу,

      Аж по хати луна йдэ!

      А хто ж мэнэ вирно любыть,

      Той и на пичи найдэ

      ***

      Хотив Грыцько ожэнытьця,

      Та що йому з того?

      Бо нэ стае дэсять грошей

      До пив-золотого!

      ***

      В кого чорный усок,

      Тому й рыбы кусок;

      В кого рыжа борода,

      Тому й юшкы шкода.

      ***

      Оженывся нависный,

      Та взяв бисновату,

      Та нэ зналы, що робыть,

      Запалылы хату!

      ***

      Оженыся, нэ журыся —

      Пидэ тоби рукою:

      Жинка пидэ за борщем,

      А ты за мукою.

      ***

      Ой, нэ ходы по полю,

      И нэ топчы куколю,

      Та нэ лупай очима, —

      Я нэ твоя дивчына!

      ***

      Ой, сусиды и сусидкы,

      Нэ бачилы моий жинкы?

      В мэнэ жинка знакомыта,

      Пидтыкана сзаду свыта,

      На нижечку налягае,

      Ще й на плэчах горбык мае!

      ***

      За всэ гаразд, за всэ добрэ,

      Що жинка малэнька:

      Хочь полаю, хочь побью,

      Та всэ вэсэлэнька!

      ***

      Ой, Грыцю, Грыцю, Грыцю,

      Нэ вдавайся в дурныцю!

      Бо дурныця тэбэ зрадыть,

      Ще й горилка нэ порадыть!

      ***

      Оттак ище нэ було:

      Пропыла я помэло!

      А як повэрнусь по хати,

      Та бида будэ й лопати!

      ***

      Ой, мамо, хочу йисты,

      Та боюся в погриб лизты;

      Та боюся, щоб нэ впала,

      Щоб капуста нэ пропала!

      ***

      Казав Хома, душа моя,

      Дэ ты забарылась?

      У собачому хвости

      Та в ковтун забылась!

      ***

      Чого сыдыш — надулася;

      Чом в чоботы нэ вбулася;

      Сюда-туда попид лавы:

      Нэма чобит, лыш халявы!

      ***

      Оттак чыны, як я чыню,

      Любы дочку абы чию:

      Хоч попову, хоч дякову,

      Хоч хорошу мужыкову!

      ***

      Як гуляв, так гуляв —

      Ни чобит, ни халяв!

      Покы додому дийшов,

      То й пидошов нэ найшов!

      ***

      Ты пьеш, мэнэ бьеш,

      Сам нэ знаеш за що;

      Ходимо мы до попа,

      Котрэ з нас лэдащо.

      ***

      Ой, я свого чоловика

      Нарядыла паном:

      Сорочечка по колина,

      Пидвязана валом.

      ***

      Опанас волы пас,

      А дивчына бычкы;

      Пострывай, нэ тикай —

      Куплю черевычки!

      ***

      Ой, там на долыни

      Жукы бабу повалылы,

      И сорочку знялы,

      Прочуханкы далы!

      ***

      Ишла баба дубнячком,

      Зачепылась гаплычком:

      Сюды смык, туды смык —

      Одчепыся, мий гаплык!

      ***

      Я робыты добрэ вмию,

      Як пич топлю, рукы грию;

      Рукы грию, плечи парю,

      Нэ лизь, Грыцю, а то вдарю!

      ***

      Ой, чук, побэрэмся,

      Будэм пануваты!

      Ой, ты будэш свынэй пасты,

      А я заганяты!

      ***

      Ой, жаль шевця,

      Та нэ вэрнэтьця,

      Набрав пидошов

      Тай к чорту пишов!

      ***

      Ой, ты ткач, ныткоплут,

      А я бондаривна;

      Пиды геть, одчепысь,

      Я тоби нэ ривня!

      ***

      Катэрына та Дэмьян

      Посварылысь за бурьян:

      Катэрына Демьяну

      Нэ попустыть бурьяну!

      ***

      Штаны мои, шаравары,

      Та ще й дома двое:

      Уси нови, уси гарни,

      Порвани вси трое!

      ***

      Пишов бы я танцюваты,

      Так чоботы пранцювати,

      А батькови луччи,

      Погубыв онучи.

      ***

      Продай, мамо, дви коровы,

      Купы мэни чорни бровы,

      На колодци стояты,

      Та на хлопцив моргаты!

      ***

      Злетив вэдмидь на сидало,

      Крыкнув: ку-ку-ри-ку!

      Нэ покыдай мэнэ, мыла,

      Од ныни й до вику!

      ***

      И ты тут, и я тут,

      А хто у нас дома?

      А хто у нас порубае

      Солому на дрова?

      ***

      Гоп-гоп, недоскоку,

      Дэсь чортяка прычепывсь,

      Влюбывся я в чорнооку,

      И сам ледащым зробывсь!

      ***

      Ой, ты, руда, иды сюда,

      А ты чорна, постий там;

      Я з рудою поговорю,

      А до тэбэ прыйду сам.

      ***

      Ой, чук, зажурывся,

      Що на малий оженывся,

      Нэ журысь, мий Овдию,

      Пидросту я за нэдилю.

      ***

      На городи ростэ лыпа,

      Чорни бровы у Пылыпа,

      А я свои всажу-вмажу —

      Пылыпови пэрэважу.

      ***

      Гоп, чук, баранчук,

      На городи гычка;

      Любыть мэнэ, панычи,

      Що я нэвэлычка!




      Пан та поштар

      Одын раз йихав якыйсь пан трийкою, а йихать було дуже далэко, так що й нич у дорози захватыла. Обрыдло панови у дорози мовчки йихать, от вин и розбалакався з поштарэм. Став розпытувать його, яки на нэби зиркы. Той показуе батогом у нэбо та й каже:

      — Оце, панэ, звэться по-нашому виз, а оце дивка з коромыслом по воду йдэ; ось дэ хрэст, а ото гэть, аж понад зэмлэю сходыть квочка з курчатами. Розказуе отак поштар та усэ батогом у нэбо тыче, а за кони забув; воны пишлы та й пишлы гэть з дорогы, та якраз и попалы у якусь яму; пидскочив тарантас, пэрэкынувсь набик и пан з поштарэм на зэмлю попадалы.

      Пиднявся пан з зэмли, узяв батиг у рукы та як учистыть ным поштаря разив з тры по спыни та й давай його лаять:

      — Ах ты дурэнь-дурэнь, та ще й вэлыкый! Ты б же розказував, й про конэй нэ забував. А то бач, по нэбэсному добрэ тямкуеш, а по зэмному — ни!


      Дурни люды

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995

      Жылы соби дэсь дид с бабою, и був у йих тильки одын сын Стэпан. Дид та баба булы вже дуже стари та таки булы й дурни. Не жыв з нымы Стэпан, а тильки мучывся через йих дуристь. Раз топыла баба пич, а дид прынис у хату дров, та якось и упустыв одын дрючок до долу. Баба як заплаче.

      — Чого ты плачеш? — пытае дид.

      — Як же мени не плакать,— каже баба,— що як-бы мы булы оженылы Стэпана та був у нас маленькый унучок, так оцэ, диду, ты-б його дрючком убыв.

      — Ох, правда,— каже дид, — та давай и соби плакать.

      Сыдять, рэвуть у двох на всю хату. Увийшов у хату Стэпан, розпытався, чого воны плачуть, та й зовсим розсердывсь.

      — Нема мени спокою з вамы! — каже йим. — Пиду по свиту блукать, дурных людэй шукать. як найду дурнишых за вас, так тоди тильки вэрнусь до дому.

      Узяв Иван у торбу хлиба, у рукы ципок, та й пишов соби свит-за-очи... Идэ, та й идэ. Прыйшов у одно сэло, а назустричь йому жэнэ стара баба квочку з курчатамы, бье квочку хворостыною, та на вэсь рот лае:

      — Ач, сяка-така птыця! Навэла курчат цилу кучу, а чым ты йих годуватымэш, колы нэ мае у тэбэ ни цыцечки, ни пыптычка!

      Лупыть хворостыною та одно лае.

      Прыслухавсь Стэпан до бабыной лайкы, поздоровкавсь, та й каже:

      — А чы есть у вас, бабусю, пшоно?

      — Есть, сыночку, а на-що тоби?

      — Ось прынэсить сюда, а я курчатам посыплю.

      Прынэсла баба пшона, посыпав Стэпан на зэмлю, а квочка з курчатамы и зачалы йисты.

      Зрадыла баба та давай йому дякувать.

      — От спасыби тоби, сыночку, що навчыв, а я цього нэ знала!

      Пишов Стэпан дали. Тильки поривнявся з одниею хатою, колы слухае, аж у хати крычыть якый-сь чоловик нэ своим голосом.

      Ускочыв Стэпан у хату, та й дывытьця.

      А там сэрэд хаты стоить чоловик, а на голови у його надитый новий мишок из билого полотна, и коло його стоить жинка та з усиеи мочи бье його рублем по голови.

      — А що цэ вы робытэ, добри люды? — пытае Иван.

      — Та це я, — каже жинка, — зроду сорочок нэ шыла; а чоловикови моему забажалось новой сорочкы. Так я оцэ пошыла йому та надила на його, та й хочу пробыть рублем зверху таку дирку, щоб голова пролазыла.

      — Пострывайтэ, титко, — каже Стэпан, — нэ быйтэ, я вам покажу, як дирку зробыть.

      Узяв сокыру, прорубав у мишку диркы для головы и для рук, та й надив на чоловика. Так ти люды так зрадилы, що Стэпан научив йих сорочкы шыть, що нагодувалы його добрэ, ще й грошей далы.

      Пишов дали Стэпан; идэ та й идэ, колы дывытьця, коло однеи хаты стойить баба и дэржыть бузивка за налыгач, а дид с усиеи сылы лупыть його ломакою. Здывувався Стэпан, поздоровкавсь, та й пытае:

      — На що цэ вы бьетэ цього бычка, добри людэ?

      — Та выросла, — каже дид, — у нас на хати трава добра, так оцэ хочем туды бузивка загнать, щоб траву пойив, а вин иты нэ хоче.

      Найшов Стэпан косу, выкосыв на хати траву, та й скыдав додолу, а бычок и йисть. Подякувалы його дид з бабою за науку, а Стэпан пишов соби дали. Идэ та й идэ, колы зырк на одну хату, аж сыдыть на хати старый дид бэз штанив, а голи ногы из стрыхи у ныз звисыв; а внызу пид хатою стоить баба и дэржить у руках штаны — ростопырыла.

      Здывувався ще бильше Стэпан на таку кумедию, пидийшов, поздоровкавсь та й пытае:

      — А що цэ вы, дидусю, робыть хочэтэ?

      — Та цэ я, — каже з хаты дид, — зроду штанив нэ носыв, а тэпэр на старисть баба пошыла, так нэ добэрэм толку, як йих надивать. Та оце вже баба надумала: лизь, каже, на хату, я штаны растопырю, а ты прямо и плыгнешь у штаны.

      — Нэ плыгайтэ, дидусю, — кажэ Стэпан, — бо ще вбьетэсь, а лучше злизтэ, так я вам и так покажу, як штаны надивать.

      Злиз дид з хаты, а Стэпан и показав йому, що слид.

      Дужэ дякуалы йому дид з бабою, оставлялы ночувать, та тильки Стэпан нэ схотив оставатьця, а завэрнувсь до дому.

      «Багацько ще дурных людэй на свити; есть и дурниши за мого батька та матир», — думав Стэпан, та й остався жыть дома.

      Станица Павловская

      Из рассказа Ефима Пивня


      Дурный Иван

      Веселым людям на втиху

      Москва, 1906г.

      Жылы в одний станыци чоловик та жинка и нажылы воны соби багато усякого добра в хазяйстви, бо занималысь хлиборобством и плодылы багато скотыны и овець, та тильке через те йим була бида, що у йих був тильке одын сын та й той уродывся не такый, як у добрых людей, бо хоч и здоровый вин вырис, та мало, як кажуть, ума вынис. Велыке горе та бида була батькови та й матери через того сына Ивана, бо щоб воны його не заставылы, куда б не послалы, усе вин переплутае и наробыть такой шкоды, що людям смих, а батькови и матери — стыд и сором. Через таку велыку дуристь уси сусиды прозвалы його дурным Иваном. Пойихав раз дид у поле орать и Ивана с собою узяв; от уже як добре поробылысь и захотилось йисты, заходывсь був дид кашу варыть, колы роздывывсь аж воны таганкив из дому не взялы. От дид и послав Ивана за таганкамы додому. А иты було недалечко, бо воны пахалы блызько коло станыци. Пишов Иван, та щоб не забудь, чого йому треба, идэ та дорогою усе выгукуе:

      — Таганы! Таганы! Таганы!..

      А тут недалеко пахав одын чоловик поганенькымы волыкамы; робота його була дуже плоха, бо волы поморылысь и нияк плуга не потягнуть. Почув вин слова дурного Ивана та подумав, що той на його волы каже: погани, погани; розсердывсь той чоловик, бросыв пахать та й давай того дурака быть; вырвавсь од його Иван, прыбиг до батька та й плаче.

      — Чого ты плачеш? — пытае батько.

      Розказав йому Иван, за що його той чоловик побыв.

      — Дурный ты, — каже батько. — Ты б лучче зняв шапку, поздоровкавсь, та й сказав бы тому чоловикови: «Боже вам поможы святу землю пахать!» От бы вин тебе и не быв , а ще б и спасыби сказав.

      Пишов Иван упьять назад; иде дорогою, колы дывытьця, у одного чоловика конячка з повозкою загрузла у калюжу и нияк вин йийи видтиль не вырятуе; поривнявся Иван з тым чоловиком, зняв шапку, поздоровкавсь та й каже:

      — Боже вам поможы святу землю пахать!

      Розсердывсь той чоловик та й давай його быть. Утик упьять Иван до батька, та й плаче.

      — Чого ты плачеш? — пытае знову батько.

      Розказав Иван, як його другый раз побылы.

      — Ох, и дурный же ты! — каже дид. — Ты б лучше сказав тому чоловикови: «Эх, бида вам, дядьку»! Та пидийшов б до його та й пидсобыв бы йому повозку вырятувать.

      Пишов Иван назад за таганкамы. Идэ та идэ, уже пидходыть до станыци, колы назустричь йому йидэ чоловик, вэзэ пшеныцю у ссыпку на продаж; повнысынька гарба накладэна мишкив, — всылу коны вэзуть! Пидийшов Иван до того чоловика та й каже:

      — Эх, бида вам будэ, дядьку, з оцым хлибом!

      Та тоди узяв та й учепывся иззаду за колэсо, ниначе пидсобляе, а коны и сталы. Розсэрдывся чоловик на Ивана, изскочыв з гарбы, та й давай його стьобать батогом! Дывытьця Иван, шо упьять лыхо та й знову утик назад до батька. Идэ та й плаче.

      — Чого це ты упьять плачеш? — пытае батько.

      Розсказав йому Иван, як його чоловик батогом быв.

      — Ох, лыхо мэни с тобою! Ты б же лучше поздоровкавсь с тым чоловиком та й сказав: «Щаслыва вам дорога, дядьку! Дай Боже возыть — нэ пэрэвозыть, носыть — нэ пэрэносыть»! От бы той чоловик тоби и подякував.

      Пишов упьять Иван додому. Пидходыть вин уже до станыци, зривнявся с кладовыщем, колы назустричь йому нэсуть мэртвого. Изняв вин шапку та й каже до тых людэй:

      — Счастлыва вам дорога! Дай Боже носыть — нэ пэрэносыть, возыть — нэ пэрэвозыть!

      Выскочыв из кучкы людэй одын чоловик, попав дурного Ивана за волосся тай давай йому чубрия задавать на уси бокы! Насылу вырвався Иван та й побиг назад до батька. Идэ та ище гирше плаче. Уже и батькови стало сэрдыто, що такый у його сын дурный.

      — Чого ты рэвэш, чортив дурыло?

      Розказав Иван як його за чуба мнялы.

      — Що мэни робыть с такым дурнэм! Це наказание Господне! Скилькэ нэ учы, а мабудь тэбэ дурака николы нэ научыш!

      Ты б же поривнявся с покойныком, изняв шапку, пэрэхрэстывся та й сказав бы: «Царство нэбэснэ помэрший души! А вам, добри людэ, канун та ладан»! От бы нихто тэбэ и нэ займав, а ище б и кануном нагодувалы!

      Пишов упьять Иван. Уже зовсим дойшов вин до станыци бэз лыха, став иты по улыци, колы напротыв його идэ свайба. Попэрэду идуть молоди, а за нымы цила куча людэй и уси як выдно пьянэнькы; идуть та спивають, а як яки так ще й прытанцьовують.

      Поривнявся з нымы Иван, зняв шапку, пэрэхрэстывся, та як крыкнэ, шоб усим уло чуть:

      — Царство небесне померший души! А вам, добри людэ, канун та ладан!

      Почулы пьяни людэ дуракови слова та й сталы смиятьця, а дали пидскочылы де-яки, та зачалы його быть у потылыцю та лаять на всю улыцю.

      Заробыв упьять дурный Иван. Идэ вин дорогою назад до батька, та рэвэ на увэсь стэп, як бугай. Розсэрдывсь старый дид, шо нэма з дурного Ивана толку, а тут уже и вэчир наступыв, — так и вэрнулысь воны з оранкы додому нэ йившы!

      Сколотыла одын раз маты дуже багато масла, та й послала дурного Ивана на базарь, шоб продав. Узяв Иван горщок з маслом та й пишов на базарь. Идэ та й идэ; трэба йому було пэрэйты ричку по льоду. Зийшов вин на лид, а вин нэ дуже був крипкый, та й зачав трищать пид ногамы, а Иван и каже сам соби: — Матинко! Як же и страшно отутечкы иты! Як провалытьця лид, так я ще й утоплюся! Лучше буду замазувать трищыны та диркы у льоду, шоб нэ провалытьця, от и пэрэйду на той бик.

      Як надумав дурный Иван, так и зробыв та чысто усэ масло и вымазав по льоду; а тоди роздывывся, шо продавать уже ничого, так вин и вэрнувся додому. Прыйшов у хату, а маты и пытае:

      — А шо, Иване, чы продав масло?

      — Эгэ, дэ там продав, колы чуть нэ втопывся!

      — А масло дэ ж ты див?

      — Та я иду по льоду, колы вин тилькэ: трись, трись, трись! Так я и давай трищыны та диркы у льоду замазувать; та ище тилькэ до сэрэдыны ричкы дийшов, а масла уже и нэ хватыло; от я и вэрнувся додому.

      — Ох, дурный же ты, дурный! Дэ ж ты бачыв, шоб лид маслом замазувалы? То вин тилькэ так трищыть, а ты б соби ишов та й ишов потыхэньку, так бы и пэрэйшов на другый бик. по тому льоду умниши за тэбэ ходять та нэ завалюютьця! Ох, и бида ж нам с тобою! Пиды ж тэпэр на базарь та купы мэни дэсять штук горшкив. Та нэ бийся черэз лид иты, вин хоч и трищыть, а нэ завалытьця!

      Пишов Иван на базарь, купыв горшкив тай вэртаетьця назад. Идэ коло одного двора, а там багато стоить над дорогою закопаных стовпив; мабудь, якый-сь чоловик город городыв, та дила нэ кончив, — дощок нэ попрыбывав. Побачыв ти стовпы Иван та як заплаче:

      — Бидни, бидни вы хлопци! У вас и уши помэрзлы на такому морози и нихто вам шапок нэ купыть! Так и стоите бидни бэз шапок!

      Узяв та й понадивав на йих горщкы.

      Остався тильке одын горщок, так вин и прынис його додому.

      — Що-ж ты, Иванэ, купыв горшкив? — пытае маты.

      — А як-же, звисно купыв!

      — А дэ-ж ты йих подивав, що тильке одын прынис?

      Розказав Иван, як вин горшкы на стовпци понадивав.

      — Ох, лышенько нам с тобою! И колы ты уже, Иванэ, порозумнишаеш? Якый здоровый вырис, а и доси дурный, як мала дытына!

      Одын раз напалась стара баба на дида:

      — Старый! Чы довго наш Иван дурный будэ? Давай лучше його оженым, може, вин хоч трохы поумнишае! А то докы мы з ным отак будэм мучытьця?

      — Я и сам давно так думаю, — каже дид. — Може хоч од жинкы вин трохы ума набэрэтьця.

      От и оженылы стари дурного Ивана, та взялы йому жинку Хвеську, гарну та розумну дивку; бо звисно, як воны булы богатеньки и усього до воли малы, то вона и пишла замиж за дурного Ивана. Купыв старый батько Иванови хороше дворыще, постройив нову хату та й оддилыв його; бо думка у старых така була, що, може, Иван займетьця з жинкою своим хазяйством та скорише коло свого дила порозумнишае.

      Сталы жыть молоди своим хазяйством, та тильке мало выйшло з того толку! Пидходять риздвяни святкы, а Хвеська посылае Ивана до його батька та й каже: — Пиды, Иванэ, до батька, нэхай нам дадуть мняса, бо я чула, що воны учора тэлыцю заризалы.

      Прыйшов Иван до батька у хату, та тильке став на пориг, та зараз и каже:

      — Здорови булы! Казала Хвеська, щоб вы мняса далы!

      Дав йому батько, мабудь, из пуд мняса, узяв його Иван на плечи та й несе додому. Побачылы на улыци собакы мнясо, та так кружка и обступылы Ивана, а вин йих и пытае:

      — А що, собачкы, може, мнясця хочете?

      А собакы ище дужче до його зблыжылысь. Узяв вин, поризав мнясо на кускы та й покыдав собакам, а сам пишов додому. Прыходыть у свою хату, а Хвеськы нэ було дома, — пишла до кума прясты.

      Прыбигае Хвеська та й пытае:

      — Ну що, Иванэ, чы далы батько мняса?

      — А вже-ж що далы!

      — А де-ж воно?

      — Хто?

      — Та мнясо!

      — Дэ мнясо?

      — Эге.

      — Собакам оддав!

      — Оце лыхо! На що ж ты його собакам оддав?

      — Та я иду по улыци, а собкы: гыр, гыр, гыр! Так я узяв, поризав на кускы те мнясо та й оддав собакам.

      — Ах ты ж, дурный, дурный! Ты б лучше прынис мнясо додому, порубав його, та й склав у дижечку, а тоди посолыв бы його та й кружечком накрыв, а зверху каменючкою прыдавыв. От бы и хватыло нам того мняса на вси святкы.

      — Эге, було б же раньше так казать! Нехай же я теперь так и буду робыть.

      — Ну, пиды ж, Иване, до батька, може, воны тоби ище що небудь дадуть.

      Прыйшов Иван до батька, увийшов у хату та й каже:

      — Здорови булы! Казала Хвеська, щоб вы ище щось далы!

      — Що ж йому дать? — пытае батько у матери. — Давай дамо йому свыту, а Хвеськы упьять не було дома, пишла на ричку сорочкы полоскать. Узяв Иван сокыру, порубав свыту на кускы, склав у дижечку, посолыв, а зверху кружечкамы та каминюкою прыдавыв, та й сыдыть-радие, що добре справывсь. Прыйшла Хвеська з ричкы та й пытае:

      — Що ж ты, Иване, прынис що небудь од батька?

      — Та далы щось таке, так я його порубав та й у дижечку склав, так як ты казала. Кынулась Хвеська до дижкы, аж там новенька свыта на кускы порубана та ще й силью прысолена. Так и сплеснула рукамы Хвеська, як побачыла таку шкоду!

      — Чы ты не здурив зовсим, Иване? Чы у тебе розуму и зроду не було? Де-ж ты бачыв, або чув, щоб добри людэ отаке робылы?

      — А ты ж сама казала!

      — Так я тоби за мнясо казала, а ты новисиньку свыту порубав! Ох, якый же ты дурный! Горенько мени с тобою та й тильке! Ты-б же лучше прынис ту свыту додому та й повисыв на килочок, а у празнык до церквы-б надив, от-бы ты и молодчына був!

      — Э, так-бы ты и раньше казала! Нехай же я тепер так и буду робыть.

      — Иды-ж ты упьять до батька, може ище що небудь дадуть.

      Прыйшов Иван до батька, увийшов у хату та й каже:

      — Здорови булы! Казала Хвеська, щоб ище щось далы!

      А у старых хтось до хаты пидкынув малу дытыну. От стара баба и каже дидови:

      — Давай, старый, оддамо йим цю дытыну, а то, може, у йих дитей не буде.

      — Та вже ж, лучше йим оддамо, бо куды-ж нам старым з нею няньчытьця! Нехай лучше Хвеська йийи выняньчыть.

      Узяв Иван ту дытыну, прынис додому та й повисыв йийи на килочок, а вона й задушылась! А Хвеськы упьять дома не було, — до кумы за дилом ходыла. Прыйшла Хвеська додому та й пытае Ивана:

      — А що, чы дав тоби бтько що небудь?

      — Та далы дытыну!

      — Дытыну? А де ж вона?

      — А он на килочку высыть!

      Кынулась Хвеська до дытыны, а вона уже не жыва. Так и заголосыла Хвеська на всю хату!

      — Ой, Боже мий, Боже мий! Що-ж це ты, дурню, наробыв? Це ты дытыну задушыв! Ну, колы ты, Иване, порозумнишаеш? Ох, гирка моя доля с тобою! Де-ж такы ты бачыв, або чув, щоб дитей на килкы вишалы?

      — А ты-ж сама казала!

      — Я тоби, дурню, за одежу казала, а ты дыдыну на килок повисыв! Ты-б йийи лучше на пичь посадыв та кашкою нагодував, от и була-б тоби помичь, як бы дытына выросла.

      — Эге, було-б же давниш так казать! Тепер так и буду робыть, як кажеш.

      — Иды-ж ты упьять до батька, може ище що дадуть.

      Прыйшов Иван до батька та й каже:

      — Здорови булы! Казала Звеська, щоб ище щось далы!

      Дав йому батько корову. Прывив Иван корову додому, а Хвеськы упьять дома не було, — пишла по воду; завив вин корову у хату та й став на пичь изсажувать, та нияк не зсадыть, бо дуже важка, та и сам, хоч дурный, а роздывывся, що вона на пичи не вмистытьця. От вин и каже сам соби:

      — Грець йийи и ссаде, отаку здорову чортяку на пичь! Нехай Хвеська прыйде, та сама и ссажуе!

      Достав вин кашу и мыску, щоб корову нагодувать; та не вспине положыть ложкою каши у мыску, а корова — лызь языком, та й нема, лызь — та й нема! Колы ось и Хвеська прыходыть та й пытае:

      — Де це ты корову узяв?

      — Батько мени далы!

      — На що ж ты йийи у хату завив?

      — А хиба ж ты не бачыш? Щоб кашою нагодувать! Та тильке грець йийи нагодуе!

      Хвеська як зарегочытьця!

      — Ой, Иване, и смих и плач с тобою! Чы ты-ж бачыв де, щоб скотыну кашою годувалы? Ты б поставыв корову биля ясел, та й синця положыв! Пиды-ж до батька, нехай ище що небудь дадуть.

      Пишов Иван до батька, а той дав йому кобылу. Прывив вин кобылу до себе у двир, прывьязав до ясель та й синця положыв. Выйшла жинка с хаты, побачыла, що Иван хазяйнуе, та й зрадила, що чоловик йийи хочь трохы на розум наскочыв!

      Прыйшлы Святкы, а Хвеська и каже:

      — Запрягай, Иване, кобылу у дрогы, та пойидем до мого батька у гости.

      Прыйихалы до Хвесьчыного батька, роспряглы кобылу та й пишлы у хату. А Хвеська и каже Иванови:

      — Ты ж, Иване, як буде батько добре угощать, так не йиж, а все пышайся: покуштуй та й сыды, щоб не подумалы що у нас дома йисты ничого.

      Посидалы вечерять усе симейство, з нымы и Иван з жинкою; от уси вечеряють, як слид, а Иван сыдыть, пышаетьця, тильке попробуе, та ничого й не йисть. Просять його батько й маты:

      — Йиж, сыночку, контетуйся, так як и дома!

      — Эге, я и дома найився!

      Так и устав Иван з за столу голодный! Полягалы спать, а Иванови не спытьця, бо йсты хочетьця. Качавсь-качавсь вин коло жинкы, а дали як закрычыть: — Ой, Хвесько, йисты! Ой, Хвесько, йисты!

      — Та цыть, самосийный, чого ты крычыш!

      — Та йисты-ж, кажу, хочу!

      — Оце лыхо! Хиба-ж ноччу йидять, бодай тебе пранци ззилы! Пиды отам у запичку есть вареныкы у макитри, я бачыла, як маты туды ставыла; визьмы йих та й пойиж.

      А у запичку саме кишка кошенят в ту нич навела; не найшов Иван вареныкив, а налапав у запичку ти кошенята тай пойив йих замисто вареныкив, а тоди вернувсь до жинкы та й лиг спать.

      Устала Хвеська утром, заглянула у макитру, аж вареныкы цили, от вона и пытае Ивана:

      — Чы ты йив учора вареныкы?

      — А вже-ж що йив?

      — Де-ж ты йих узяв?

      — А отам у запичку! Ты-ж сама мени сказала, щоб я йих там узяв. Та яки вареныкы хымерни: слызьки-слызьки та ще й дряпаютьця! Насылу йих пойив! Оце тильке визьму варенык та-кусь його, а вин — няв! Я його — кусь, а вин — няв!

      — Тю на тебе, дурный! Хиба-ж то вареныкы?

      — А то ж що?

      — То кошенята, — мабудь, кишка навела!

      — Хи! А я думав, що то вареныкы таки. Там йих було штук с четверо, так я йих уси й пойив!

      — Ой, Боже мий! Ой, лышечко! Якый-же ты дурный! Бижы-ж скорише побань рукы та выполощи у роти, бо ты тепер такый гидкый, що до тебе и прыступыть брыдко!

      — А де-ж тут вода?

      — Та отам у синях на лави у глечыку.

      Пишов Иван у сины, застромыв обыдви рукы у глечык, а видтиль не вытягне. Вин тоди пишов за хату, щоб розбыть глечык об стовп, а там пид хатою чогось старый батько сыдив; вин подумав, що то стовп, та як лусне батька по голови, так и розбыв глечык, а батько тильке — ох! Злякався Иван та тикать видтиль, прыбиг до кобылы, став йийи запрягать, та й надив хамут замисто головы та на хвист; мучывся-мучывся с кобылою, насылу кой-як заприг; тильке выйихав на греблю, а кобыла боком, боком та з моста у ричку — гур-гур! Так и утопывся дурный Иван умисти с кобылою!

      Александр Пивень




      Дид та школяр

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995

      Було цэ дило в давню старовыну, як ище по сэлах та станыцях мало школ було.

      Тоди як хто з богатых людэй хотив сына оддать у школу, то й трэба було одвозыть його у трэтю, або в пьяту станыцю, бо нэ в кажний станыци булы школы. Одного разу ишов такый школяр из школы до дому, на литню вакацию, та й зайшов у одно чуже сэло, чы станыцю. Уже зайшло и сонцэ, трэба було попросыться до кого-нэбудь пэрэночувать. Зайшов школяр у одну улыцю та на биду попав у такэ мисцэ, що на тий улыци, наче ричка, стояла вэлычезна калюжа, так що дали нияк нельзя було йты, — хоч назад вэртайся.

      Дывытьця школяр, аж йидэ дид порожним возом, вин и просыть:

      — Диду, будьтэ ласкови, пэрэвэзыть мэнэ черэз оцю калжу на сухэ мисцэ.

      — А хто ты такый? — пытае дид.

      — Школяр.

      — Шкляр? Ну, то й добрэ, що ты шкляр, бо в мэнэ дома шыбкы йе побыти; сидай, повэзу тэбэ аж до дому.

      Школяр швыдэнько змостывся мовчкы на воза та й пойихалы. Трохы згодом, дид роздывывся, що у школяра высыть черэз плэче торба, та й пытае:

      — А що цэ у тэбэ в торби?

      — Кныжкы, — каже школяр.

      — Та хто-ж ты такый?

      — Школяр.

      — Э, як що ты школяр, так гэть к бису з воза, бо я знаю вас школярив — уси вы ноголо шыбэныкы!

      Погано прыйшлось бы школяреви, та тильке вин був догадлывый хлопэць. Як став його дид проганять, вин швыдэнько пишов по вийю, сив на ярмо, вынняв прытыку та на волив: "Соб! Гей!" — та й выйихав с калюжи на сухэ, а волив коло калюжи бросыв. Нэ успив розглядитьця дид, а школяра и блызько нэма, а вин остався сэрэд калюжи на вози, бэз волив. Лаявся, лаявся дид, та ничого нэ поробыш! Прыйшлось волив ловыть та сэрэд калюжи в грязи у виз запрягать.

      А школяр тым часом пишов та й пишов по станыци, та заглядившы у одний хати свитло, попросывся ночувать, зализ на пичь, та й сыдыть, гриетьця; на свою биду вин як раз попав у дидову хату.

      Прыйихав дид до дому увэсь в грязи, росприг волив та й увийшов у хату, колы роздывывся, аж и школяр на пичи.

      — Э, так це й ты тут! — каже дид. — Ну, щастя-ж твое, що тэпэр я нэ такый сэрдытый. Злазь же с печи та будэм вэчерять.

      Силы, повечерялы, а дид ничого — мовчыть. Кончылы вэчерю, помолылысь Богу, а дид тоди й каже:

      — Теперь будэм спать лягать, та тильки я хотив тэбэ попытать, чы гаразд там вас у школи вучать.

      Узяв школяра за рукав, пидвив до каганця, показуе на огонь та й пытае:

      — Скажы мини, що це таке?

      — Хиба-ж вы, диду, нэ знаетэ? Огонь!

      — Брешеш, сучый сыну! — крыкнув дид, та хвать школяра за чуба. — Це у нас зветьця красота, красота, красота...

      Добре намняв школяреви чуба, а тоди показуе на кишку, та опьять пытае:

      — А це що таке?

      — Кишка, — каже школяр.

      — Брешеш, сякый-такый! Це у нас зветьця чыстота, чыстота, чыстота...

      Та знову намняв добре чуба.

      — А цэ як зветьця? — показуе дид на сволок.

      — Сволок, — каже с плачем школяр.

      — Брешеш, сучый сыну! Це зветьця высота, высота, высота...

      Та й знову за чуба.

      — А це що таке? — показуе на воду.

      — Вода, — каже школяр.

      — Брешеш, бисив сыну! Цэ у нас зветьця благодать Божа, благодать Божа, благодать Божа...

      Намняв дид школяреви чуба, скильки хотилось, та наказуе:

      — Оцэ тоби, розумный школяр, наука, щоб старых людэй почытав, та поважав, а то, може. вас у школи цему не учать. Тэпэрь лягай спать, та помны мою прышту.

      Лиг школяр спать, а дид з бабою зализлы на пич та скоро й поснулы; тильки одному школяреви нэ спытьця, — дуже чуб болыть. Прыслухавсь вин, що дид з бабою уже добре заснулы, та й надумав зробыть штуку, щоб и дид його помныв. Пиймав вин кишку, прывьязав до хвоста кусок прядыва, намочыв його в каганци, та й запалыв, а кишку пустыв на горыще. Выйшов тоди сам на двир, та й гукае в викно:

      — Диду, диду! Будэ вам спать, вставайтэ хату рятувать!

      Бо взяла ваша чыстота красоту та понэсла на высоту: як нэ будэ з нэба Божой благодати, так нэ будэ у вас и хаты, щоб зналы як школярив за чуба мняты! — Геть к бису, чортив шыбэныку, — крыкнув с просонку дид. — Бо як устану с печи, так ще гирше чуба намну!

      Колы як займетьця хата! Так насылу сусиды втушылы, а верх трохы нэ увэсь згорив.

      Отаки-то у старыну школяры булы!




      Рождество Христово в народных обычаях на Кубани

      «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение»

      Как радостны были для каждого из нас эти слова ангельской песни в день праздника Рождества Христова, когда мы были у себя на Родине! Но вот уже десятый раз мы вынуждены провести этот великий христианский праздник на чужбине, и та же радостная песнь не несет нам ни покоя, ни радости; даже более того: в дни великих праздников особенно глубоко чувствуется утрата мирной и спокойной жизни, какую мы имели в родном краю, а все окружающее нас становится чуждым и неприветливым.

      И каждого эмигранта в эти дни преследует неотвязная, горькая мысль: «Зачем я здесь? Почему не дома? И до каких пор я буду, как отверженный, скитаться в чужих краях, не имея пристанища и спокойной, человеческой жизни?»

      Сожмется у него сердце от таких жгучих вопросов, посмотрит он вокруг себя и, чтобы забыть на время горькую действительность, перенесется мысленно в родную сторонушку, в те дорогие сердцу места, где жилось хорошо и привольно, и где в этот великий праздник было так много веселья и тихой, светлой радости.

      Так точно и я, скитаясь в чужих краях, с невыразимой болью встречаю всякий раз день Рождества Христова и всегда в этот день вспоминаю о том, как проводили этот праздник у нас на Кубани. С большой сердечной отрадой припоминаю я дни моего детства, проведенные в родной станице, и каждый раз предо мной встают с особенной теплотой и яркостью картины бывшего тогда праздничного веселья, сопровождавшиеся прекрасными народными обычаями.

      Это было давно. С тех пор прошло уже более пятидесяти лет, как я был малышом-подростком; и все-таки я и сейчас очень ясно и живо представляю себе ту жизнь, какая происходила тогда в наших станицах. Наш казачий народ отличался в то время простотою жизни и удивительной прелестью народных обычаев. Это было такое время, когда всякий обман и бесчестный поступок человека становились известный на другой день по всей станице и карались всеобщим презрением; когда почти не было случаев воровства, и выпущенная со двора на толоку лошадь целый день паслась без всякого присмотра. Если же случалось в редкие годы убийство человека, где-либо в степи, на проезжей дороге (в станицах таких случаев я не помню), то весть об этом без газет, без телеграфа и телефонов, быстро облетала чуть не всю область, и долго потом печальный об этом рассказ переходил из уст в уста, вызывая у слушателей ужас и негодование. Народ дивился тому, как может человек решиться на такое страшное, безбожное дело.

      В то время еще мало было в станицах грамотных людей, но, невзирая на это, народ славился особенной чистотою нравов, и потому напрасно теперь гак много восхваляют современное просвещение и с большим порицанием отзываются о темноте и грубости старого времени.

      Когда я вспоминаю теперь до мельчайших подробностей всю обстановку праздничных дней Рождества Христова и Нового Года, я горжусь старым временем, которому я был свидетель; я удивляюсь мудрости неграмотного народа, который мог создать такую красоту народных обычаев, вполне соответствующих праздничному времени и духу христианской религии.

      Вне всякого сомнения, наш народ ясно представлял себе, что рождение Христа-Спасителя есть величайшее в жизни людей мировое событие и что родившийся «Отроча Младо-Предвечный Бог» должен, поэтому, услышать в этот праздник наибольшую хвалу из чистых сердец и уст детей; и потому народ создал такие праздничные обычаи, в которых главную роль исполняли дети и своими звонкими голосами беспрестанно восхваляли и славословили Божественного Младенца. Еще накануне праздника, на «богату кутю», детям поручают, бывало, набрать и принести в хату самого чистого и душистого сена, со всякими зелеными листиками, цветами и «разнотравьем», которые дети же укладывали «на покути», под образами. Это место, очевидно, должно было напоминать собою вертеп и ясли, в которых родился Христос-Младенец. На это сено затем торжественно переносили, при участии детей, «кутю» и «узвар» – традиционное кушанье, установленное православным обычаем.

      «Богата вечеря» начиналась рано, еще до сумерек, с появлением на небе первой звезды. Вокруг большого стола, стоявшего здесь же, возле «покути», торжественно усаживалась вся семья, со всеми детьми и домочадцами, и «вечеряла» чинно и спокойно, строго сохраняя молчание. Был старинный обычай, что если во время этой вечери кто чихнет, то глава семьи объявлял такому счастливцу в подарок первого телка или жеребенка, рождение которого скоро ожидалось. После «богатой вечери» все малые дети, в возрасте отроков (до 7 лет), разносили «вечерю» своему крестному отцу и матери, в сопровождении взрослых; и вся станица, уже в сумерки, наполнялась детьми, снующими по всем улицам, и почти в каждый дом приходил малый ребенок и, после приветствия, поцеловав отцу или матери руку, чистым детским голоском объявлял, что «батько \ мати прислали вам вечерю – йижте на здоровья».

      Следует отметить, что кроме указанного обычая – разносить вечерю, канун праздника проходил всегда особенно тихо, в торжественном спокойствии, которое никем не нарушалось. Каждая семья находилась дома в полном составе и после вечери сейчас же укладывалась спать, т. к. большинство членов ее на первый день праздника старалось побывать в церкви. Никакого пения колядок, шумного веселья молодежи и всякого дурачества в этот святой вечер нигде в наших станицах не бывало; православный народ и не мог допустить в канун великого праздника ничего подобного.

      А так как на Кубань (Черноморию), вместе с поселенцами из Запорожья и Украины, перешли целиком и все украинские народные обычаи, то из этого следует, что великий писатель Н. В. Гоголь, описывая жизнь и обычаи украинского народа, допустил в своей повести «Ночь под Рождество» крупную неточность: такой слишком веселой ночи под Рождество Христово нигде не бывало, да и быть не могло; она могла существовать только в веселой фантазии писателя.

      В самый день праздника, рано утром, еще до рассвета, на улицах станицы всюду появлялись кучки детей-подростков, которые усердно перебегали со двора во двор и «славили Христа», а вечером молодые парни носили по станице «звезду», заходя с нею в каждую хату, где пели церковные песни. В это же время, еще до наступления сумерек, по улицам начинали ходить и «дивчата», составивши отдельные от хлопцив, группы, подходили к окнам хат, и всюду слышалось громкое: «благословить колядувать!», а из хаты ответное: «Бог благословить», после чего, в звонком морозном воздухе, раздавалось пение колядки:

      «Та спородила

      Исуса Христа

      Дива Мария.

      Алелуя, алелуя,

      Дива Мария»...

      Ношение звезды и пение колядок продолжалось три вечера, а иногда и больше, но наряду с этим обычаем религиозного свойства, часто можно было услышать и колядки шуточные, исполняемые подростками – детьми, для праздничного веселья, вроде следующей:

      Коляд – коляд, колядниця,

      Добра з маком паляниця,

      А писна не така –

      Дай, дядьку, пьятака!

      А не даси пьятака,

      Визьму вола за рога,

      Хоч не вола, так телицю,

      Та й поведу у крамницю».

      Если поющим ничего за такую колядку не давали, что случалось довольно редко, то далее слышалось и такое пение:

      «А в дядька-дядька

      Дядина гладка:

      Не хоче встати

      Ковбаси дати».

      Накануне Нового года, в день «Миланки», дивчата ходили под окнами хат «щедрувать», т. е. петь песни в честь новолетия, которые назывались «щедривками». Вечер «Миланки» считался по народному обычаю исключительно девичьим вечером и потому молодые парни на улицы в этот вечер не допускались. Чувствуя себя вполне свободными, девушки занимались в это время ворожбой или подслушивали под окнами хат разговоры и по отрывочным словам и фразам старались истолковать свою судьбу. Но больше всего ходили небольшими группами для пения щедривок. И снова слышались всюду по станице возгласы: «Благословить щедрувать!» – «Бог благословить!» – После чего хор девушек пел щедривку хотя бы такого содержания:

      «А в Ерусалими рано задзвонили.

      Щедрий вечир, добрий вечир,

      Добрим людям на здоровья!

      Там Дива-Мария по раю ходила.

      Щедрий вечир, добрий вечир,

      Добрим людям на здоровья!..»

      Здесь нужно заметить, что ни одна колядка или щедривка не заключала в себе, как обычно думают, ничего языческого – нехристианского, но по своему замыслу и содержанию почти всегда представляла прелестное поэтическое произведение народного творчества. Например, в этой щедривке говорится далее о том, как «Дива-Мария», гуляя по райскому саду, вспомнила о мучениях грешников и, соболезнуя об их участи, пришла к своему Божественному Сыну и стала просить Его, ради праздничного торжества и наступающего новолетия, помиловать их. Христос выдал ей золотые ключи от мест заключения, и Божия Матерь выпустила грешные души на свободу и привела их к дверям рая. Далее щедривка заканчивается словами:

      «А райськие врата отворилися.

      Щедрий вечир, добрий вечир,

      Добрым людям на здоровья.

      Уси там святи звеселилися.

      Щедрий вечир, добрий вечир...

      Та Матери Божий поклонилися.

      Щедрий вечир, добрий вечир»...

      Ходили также щедровать под окнами подростки и малые дети, но у них щедривки были чисто детского, большей части практического содержания, как например:

      «Щедрик-ведрик,

      Дайте вареник,

      Грудочку кашки,

      Кольце ковбаски!

      Ще й того мало:

      Дайте кусок сала,

      А як дасте порося,

      То й щедривка буде вся!»

      Рано утром в день нового года, еще в сумерки, все улицы станицы буквально заполнялись малыми детьми, в возрасте до 10 лет, которые настойчиво стучались во всякую хату, так как были убеждены, согласно народному верованию и обычаю, что они несут с собою счастье и что всюду их пустят. Каждый ребенок имел с собой сумку или «торбу» наполненную зерном пшеницы, ячменя, проса, гороха и проч., которую ему еще с вечера приготовила мать или бабка; а отец, вручая ему утром эту торбу, наказывал: «Иди, синок, посипай, щоб Бог послав урожай». Войдя в каждую хату с самым серьезным и деловитым видом, этот маленький вестник народного благополучия без разговоров запускал руку в торбу и рассыпал зерна по комнате, приговаривая:

      «На щастя! На здоровья!

      Роди, Боже, жито, пшеницю

      И всяку пашницю!

      3 празником! 3 Новим Годом!

      3 новим щастям! 3 Василием!»

      Этих «посипальниюв» было так много и они с таким усердием выполняли свое дело, что в каждой хате чистая для гостей комната, за какой-нибудь час, была вся густо усыпана зернами. С наступлением дня эти зерна старательно подметали и собирали, как особую драгоценность, а затем половину их отдавали домашним животным и птице, приговаривая: «на добре вам здоровья та на великий плид», а другую половину разбирали но сортам и примешивали к посевному зерну, со словами: «пошли Боже урожай на всих людей, на увесь край».

      Вечером на Новый год ходили ряженые и пели всякие веселые песни, но чаще всего молодые парни водили по станице «козу», которая танцевала и отгадывала всякие загадки. Козою был какой-нибудь ловкий и вертлявый парень, в вывороченном «кожухе»; но весь наружный вид ее был так искусно устроен и она делала такие ловкие, натуральные телодвижения, а также танцевала, кланялась, прыгала и топала ногами, что получалось полное впечатление, что это живая коза. Но кто-нибудь спросит, почему именно придумал народ «водить козу», а не другое какое животное? Да просто потому, что коза самая смелая, подвижная и любопытная из всех домашних животных; а всем известно, что куда бы ни выпустили козу на свободу, она непременно обходит все места, заглянет и побывает во всех уголках и закоулках; а из этого ее свойства исходил и самый замысел, для чего ее водили по хатам на Новый год: когда она танцевала, то вожатые припевали:

      «Де коза ходе

      Там жито роде;

      Де коза туп-туп,

      Там жита симь куп»...

      Много вспоминается мне еще и других праздничных обычаев, какими наш казачий народ украшал Рождественские и новогодние праздничные дни, но если вспомнить все и описать более подробно, то получится большой этнографический очерк, а такая работа в данный момент не входила в мою задачу.

      Так проводили эти праздники у нас на Кубани в доброе старое время, и когда вспомнишь об этом здесь, в эмиграции станет легче на душе и хоть немного отойдет тоска от сердца.

      И хоть народ наш терпит сейчас у себя в родном Краю тяжкое рабство, из которого как будто нет выхода, а мы скитаемся по чужим странам и не видим этому конца, – мы должны в дни этих великих праздников укрепиться надеждой, что всему этому скоро будет конец, что наши враги-супостаты, силою обстоятельств, сойдут со сцены, и в родном освобожденном краю, по словам ангельской песни, воцарится «на земли мир, в человецех благоволение».

      1930г.




      Весенняя ночь на Кубани

      (Отрывок из незаконченной повести)

      Как прекрасна на Кубани весенняя ночь, как она таинственно тиха и полна дивной прелести! Вот она незаметно, точно украдкой, спустилась над уснувшей станицей и раскрывает в серебряном свете месяца одну за другою чудные картины своей волшебной сказки. Словно молодая невеста в подвенечном наряде, покрыла все красавица – ночь своею прозрачной фатою и обвила таинственным, только ей одной свойственным, колдовством и очарованием.

      Медленно плывет в глубокой синеве неба полный, ясный месяц, любовно оглядывая дремлющую станицу и засматривая во все ее широкие дворы, в темные сады-левады, в таинственные садочки и скрытые уголочки. Убаюканная и заласканная этим нежным, мягким светом, станица раскинулась и разметалась в сонном забытьи своими бесконечными улицами и переулками и тихо дремлет, полная чудных грез и видений. Будто малый нежный ребенок в белоснежной пуховой колыбели, заботливо укутанный любящей матерью, она вся утопает в окружающей роскоши, одетая пышными садами цветущих вишен, черешен и абрикосов, которые дивными кудрями белого и темно-розового цвета ниспадают с возвышений и пригорков в яры и речные склоны, благоухая в ночной тиши сладким миндальным ароматом.

      В станице всюду тихо. Утомленные дневной весенней работой, жители ее давно спят. Только изредка слышится кое-где лай собак, да с далеких окраин доносится иногда пение неугомонной молодежи, которая часто в такую ночь не ложится спать до самого рассвета. А какой красавец наш веселый, ясноликий месяц, – большой любимец и приятель нашей станичной молодежи! Как он добродушно ласков и приветлив, и какая у него широкая во все лицо улыбка! Когда он вечером всходит над землею своим полным круглым ликом, будто большая раскаленная сковорода, то всякий в станице старик или старуха доподлинно знают, что месяц выкован из чистейшего червонного золота. И потому именно, говорят они, сотворил его Бог из чистого золота, что только хорошее червонное золото может засветить, как следует, в ночное время. Но не то диво, говорят еще старые люди, что месяц золотой, а то Божие диво, что он не мертвый, а живой, и что дал ему Бог чистое казачье сердце и добрую душу и большие-пребольшие светлые очи, чтобы он каждую ночь светил с высокого неба на землю и смотрел за всеми людьми. И вот потому-то месяц всю ночь в полнолуние так ярко светит и обо всем, что делается на земле хорошего или нехорошего, рассказывает днем самому Богу.

      Взглянет, положим, месяц в большой тенистый сад, заросший раскидистыми яблонями, высокими великанами-грушами или стройными абрикосами, – ему непременно нужно подсмотреть хоть одним глазком и хорошенько узнать: куда именно спрятался молодой казак Тышко со своей светлокосой коханкою Натусей, крепко ли он ее любит и горячо ли в ее сочные, теплые губки целует? Или направит он свой взор на вишневый садочек, возле беленькой чистенькой хаты, у которой все окна так причудливо расписаны синими и червонными лапками, – он и здесь внимательно следит сквозь густую вишневую листву: скоро ли выглянет из окошка смуглое личико кучерявенькой Гапуни, и как она ухитрится, украдкою от матери, поцеловать черномазого Мусийка, который давно уже терпеливо поджидает ее под окошком, спрятавшись в кустах бузка? Увидит месяц, что и там, и здесь все в порядке, по-хорошему, и добродушно, ласково улыбнется. Когда же услышит он звонкоголосую, длиннокосую Миланку, что каждый вечер поет в конце большой отцовской левады, над самою речкою, так и совсем, обрадуется своим добрым казачьим сердцем, направит туда свои чистые и ясные очи и непременно проследит, где она и что делает: идет ли росистою левадой, обмывая в мокрой траве свои белые ноги; пробирается ли под тополями, берестом и ясенем, которые каждое лето так причудливо, с низу до верхушки, обвиты хмелем; или уже стоит над чистою, как ясное зеркало, криницею, обросшей плакучими вербами и червонною лозою? И когда увидит, что Миланка уже на месте, возле криницы, и уже ластится как ясочка, и крепко обнимает своего Панька, – ему станет любо и отрадно; выглянет он из-за вербы своим светлым ликом, отразится целиком в чистой кринице и смотрит затем с двух сторон, снизу и сверху, во все глаза на влюбленную парочку, на их чистую любовь и добрые ласки; и рад-радешенек наш добрый месяц, и долго-долго на них смотрит, и все улыбается своей приятною улыбкой. А потом весело, беззвучно рассмеется, когда услышит, как эта голосистая певунья запоет:

      Зийшла ясна зиронька,

      Усэ полэ освитыла;

      Выйшла красна дивонька, –

      Козаченька звэсэлыла.

      Нэ подоба зироньци

      Раньше мисяця тай зходыты;

      Нэ подоба дивоньци

      До козака тай выходыты!..

      Крепко любят в станицах все парубки и, в особенности, чернобровые дивоньки наш веселый светлоокий месяц! Любят за его ясную, небесную красоту, за его ласковость и доброту. Знают они, что он постоянно на них с высокого неба смотрит, всю их чистую любовь видит и знает и часто им, где случится, помогает. Любят они и все звездочки-зироньки – эти ночные ангельские очи – и каждую ночь поют им и месяцу много ласковых песен или жалуются на свою незгодоньку... Так ходит себе месяц дозором по небу каждую ночь. Никто от него не укроется, никто не спрячется; бывает только иногда, что сам месяц прячется от людей, когда заметит на земле какое недоброе, беззаконное дело. Увидит он как-нибудь, что из хаты вышла нехорошая, дурная жена, оставивши там малых своих деток, пробралась тайно от мужа к бессовестному соседу – куму и целует его нечистым, грешным поцелуем, – запечалится очень наш добрый месяц и сейчас же спрячется на малое время за тучку. Стыдно ему, что так нехорошо делается среди добрых людей, и не хочет смотреть он в это время на землю. Когда же увидит месяц, что где-либо творится страшное, безбожное дело: кража, грабеж, драка и смертоубийство, – закроет он свои ясные, правдивые очи, скроется совсем за большую темную тучу и больше не показывается до самого рассвета.

      Тихо и спокойно взошел месяц в этот вечер и весело, любовно оглядывал станицу, засматривая во все ее дворы, во все сады и левады. Уже он осмотрел все места, уже увидел всю молодежь, всех своих любимцев, и затем, обдумывая, куда бы еще взглянуть, случайно остановился своим взором на далекой леваде казака Степана Паливоды, что раскинулась над рекою, на самой окраине станицы. Никогда не видел он здесь молодежи. Он знал хорошо, что у Паливоды есть сын – молодой Василько и что он крепко любит свою Катруню. Знал он и то, что они виделись редко, так как жили далеко друг от друга, и что всякий раз Василько приходил к ней сам, в назначенное потаенное место, возле глубокого яра.

      Взглянул теперь месяц в леваду Паливоды и вдруг видит: стоит под большой развесистой вербою, в глубокой тени, обнявшись, влюбленная парочка – казак и дивчина, и слышит он горячие поцелуи, вздохи, подавленный плач и опять поцелуи.

      – «Кто бы это были?» – думает месяц. – «Кажись, это стоит рослый и статный Василько?.. Да, это он... Так неужели он завел себе другую коханку, какую-нибудь ближнюю соседскую дивчыну, а Катруню разлюбил и покинул? Но нет, быть этого не может!.. Не такой Василько казак, чтобы сделать это. Да и слишком хороша Катруня: другую такую, пусть весь свет обойдет, нигде не найдет!»

      Так думает месяц, а сам смотрит в малую щелочку, между листьев, и никак не может разглядеть: спрятала девушка свое лицо на груди у Василька, припала к нему вся и плачет, вздрагивая плечами, а тот ее любовно гладит по головке и утешает: «будет, серденько, голубонько! Перестань моя ясная зиронько!» Но вот девушка вдруг подняла голову, крепко обвила руками шею Василька и порывисто, горячо стала целовать его. «О!.. Да это же сама Катруня!» – Обрадовался месяц, узнавши знакомую девушку. – «Но почему же, почему она сама пришла к казаку?.. Ведь этого нигде не бывает, это – срам!.. И потом – так горько плачет... Нет, видно что-нибудь у них не совсем ладно»...

      Встревожился месяц, слушая плач молодой девушки, – слишком он отзывчив на всякое горе молодежи, – и стал внимательно прислушиваться к их беседе.

      1930г.




      Черноокая Катруня

      (Отрывок из незаконченной повести)

      Розплэлася густа коса

      Аж до пояса,

      Розкрылыся пэрсы-горы –

      Хвыли сэрэд моря;

      Засиялы кари очи –

      Зори сэрэд ночи...

      Т. Шевченко

      Нет, то не змея черная, страшная, то вьется-извивается, то уродливо перегибается, сверкая темным блеском своего тела; то чудная коса девичья, длинная – предлинная, как вороново крыло – черная, разлеглась вдоль стройной спины дивчины Катруни и, при каждом ее движении, от быстрой походки, то вьется-перегибается, то как змея извивается.

      Дивчина с такой дивной косой, по всему видно, куда-то очень спешит и чем-то сильно встревожена. Она иногда быстро перебегает улицу, озираясь по сторонам и пользуясь наступающими вечерними, сумерками, и старается все время держаться в тени деревьев, чтобы пройти, по возможности, мало замеченной. А как причудливо, как интересно оттопырилась на груди рубаха у девушки! Похоже на то, что Катруня поймала где-то двух молодых зайчиков, спрятала, их в свою пазуху и спешит с ними домой, все время придерживая их одной рукою. И вот они возятся там, тыкаются своими острыми мордочками, стараясь выпрыгнуть на волю... Впрочем, нет, какие там зайчики? То роскошные девичьи груди так нескромно оттопырились под рубахой и так смешно колышутся от каждого ее шага и прыгают, как два живых зайчика... Ах, пышные перси-груди, чудная коса – видно в вас вся девичья краса!

      Но вы никогда не видели, нет, вы не могли ни встретить, ни увидеть где-либо таких других глаз, как у Катруни! Черные, как две зрелые терновые ягодки, и в то же время ясные, как майский день, они высматривают из-под темных бархатных бровей: то шаловливо – лукаво, с бесенками в зрачках; то застенчиво и стыдливо, закрываясь длинными шелковистыми ресницами; то вдруг смело и гордо, как глаза стенной красавицы-казачки... Так не в вас ли, дивные глаза, все чары, вся девичья краса?

      Но ведь и ротик у Катруни, его пухлые, цвета зрелой вишни, губки и сверкающие из-под них белые остренькие зубки – одно загляденье. И подлинно в нем вся девичья краса и очарование. И по всему видно, что этот ротик давно уже созрел, и что давно уже хочется ему кого-либо целовать, да и самому подставлять губки для поцелуя, но попробуй который-либо парубок сделать эго: так и сверкнет в воздухе белая рука Катруни!

      О, уже все нарубки, охочие до объятий и поцелуев, хорошо знают, что Катруня не только красавица на всю станицу, но и настоящая бой-дивчина; и еще не было такого смельчака парубка, который бы отважился насильно поцеловать ее.

      Да, Катруня знает себе цену, она не любит таких вольностей и никому не дает на то повадки; и, однако, нашелся все-таки в станице такой герой-парубок, на которого и у Катруни не поднимается рука. Впрочем, если говорить правду, то изредка и на него поднимается, но разве только для того, чтобы обвить его шею и подставить затем свой пухлый ротик для горячих, жарких поцелуев.

      Но кто же такой этот избранник Катруни? И чем мог пленить он неприступное сердечко этой бойкой и красивой девушки? О, это не обычный парубок, каких бывает много везде и всюду: это орел-казак, сумевший в девятнадцать лет стать известным на всю станицу. И вот эта чистая сердцем девушка, еще не знавшая, что такое любовь, не могла потом оставаться спокойной и равнодушной, увидевши такого статного молодца, с богатырской грудью, со взглядом сокола, о котором так много стали говорить в последнее время все ее подруги. Но он живет далеко, на другом конце станицы, и она его прежде совсем не знала; и только в минувшем году увидела первый раз на станичных скачках.

      Но кто он такой? Это молодой Василько Паливода, силач и неустрашимый джигит и наездник, взявший на станичных скачках уже два первых приза.

      Давно уже повелось так на Кубани и вошло повсеместно в обычай, что каждую весну в станицах устраиваются скачки для казаков-малолетков, и всякая станица очень гордится своими лучшими джигитами и наездниками. Когда же происходят самые скачки и все жители станицы выйдут на них смотреть, то это зрелище чрезвычайно всех захватывает, приводит в восторг и возбуждение: ни один старик, глядя на молодецкую удаль джигитов, не может устоять спокойно на месте и с каждой минутой все более, все сильнее разгорается старое казачье сердце, а острая память живо рисует и напоминает былые картины его собственной лихости и молодечества; ни одна женщина, старая она или молодица, не может также быть спокойной зрительницей этой пролетающей мимо нее на конях орлиной молодежи, ясно припоминает лучшее время своей жизни и казака-героя, покорившего когда-то ее сердце. А дивчата – о, эти дивчата! Нужно быть очевидцем, чтобы наблюдать, как они на скачках ведут себя: не отрываясь ничем не отвлекаясь, они смотрят во все глаза и не могут вдоволь наглядеться на эту так захватывающую картину, тогда как девичье сердечко, словно пойманный воробушек, колотится у каждой в груди, готовое совсем оттуда выпрыгнуть.

      И, наверное, есть на что здесь посмотреть. Ведь все эти станичные дивчата не какие-нибудь изнеженные городские девицы, никогда не видавшие лихой казачьей езды. Каждая из них всегда способна, когда нужно, вскочить на любую неоседланную лошадь и пронестись вскачь не одну версту по широкой степи, держась только за лошадиную гриву. Да и здесь на самых скачках, многие из них не побоялись бы сесть в седло и, взявши повода в крепкую, умелую руку, не хуже казака пронеслись бы в карьер перед этой многочисленной толпою зрителей. Однако, лететь на всем скаку через эти непреодолимые, казалось бы, препятствия, соскакивать с коня и опять на него взлетать, падать вниз головой, становиться вверх ногами и проделывать другие еще более удивительные номера казачьей джигитовки – нет, все это даже крепких нервами и сильных телом дивчат приводит иногда в испуг и забирает часто вскрикнуть.

      Вот здесь-то, на этих скачках, куда обычно съезжаются лучшие джигиты, избранные от трех соседних станиц, на доморослых, особо воспитанных и выученных кровных лошадях, и куда сходится посмотреть решительно вся станичная молодежь, именно здесь, больше чем где-либо, окончательно покоряется сердце молоденькой дивчины-казачки.

      Так точно и сердечко черноокой Катруни, бывшее дотоле спокойным и для всех неприступным, было внезапно покорено и завоевано на таких скачках, а случилось это в минувшем году, на пятый день Пасхи.

      1930г.

      (Парубки – казаки-подростки от 17 до 19 лет)




      Козакы на Кубани

      I.

      Колысь давно

      Отак було:

      Вже сто сорок рокив

      Оце пройшло,

      Мов нэ було,

      Од тых пэрших крокив,

      Як з тиeи

      Слободзеи

      Кубань засэлялы,

      Ричкы – куты

      Зэмлы – стэпы

      Кругом занималы.

      Из курэнив

      Bcиx козакив

      Сэлылы в станыци,

      Ишлы до их

      3 Украины

      Дивкы й молодыци

      Bси бурлакы,

      Гольтипакы,

      Bси ти чупрындыри

      Дружилыся,

      Сэлылыся,

      Сталы житы в мыpи.

      Розплодылы

      Овэць, конэй,

      Всякои худобы

      И помалу

      Уси сталы

      Дo6pи xлибopoбы.

      Кордонамы,

      Бэкэтамы

      Свий край оснувалы,

      Блыз Кубани,

      В центри-стани,

      Kиш там збудувалы;

      Та й назвалы

      Ту централу Катэрынодаром,

      Хоч то й брэхня,

      Бо им зэмля

      Досталась нэ даром:

      Скилькы сылы

      Bси служилы Bpaжий Катерыни,

      А згадають,

      То скризь лають

      Царыцю й до-ныни,

      Що забрала,

      Сплюндрувала

      Ридну Батькивщину

      И звэлыла

      Запорожцям

      Кынуть Украину.

      Та й тут здавна

      Булы справни

      3 наказу царици

      Тяжко дбалы,

      Охраняли

      Вэлыки гряныци;

      Из нуждою,

      Из бидою,

      Пры лыхий годыни

      Усэ дали

      Занималы

      Горы и долыны...

      Колысь давно

      В горах жило

      Черкеса багато,

      Тэпэр мисто

      Вэрст на двисти

      Козаком заннято.

      Сперва козак

      Був з ным кунак,

      Жив як из сусидом,

      И братався

      Й подилявся

      Всякым добром – хлибом;

      А чим дали,

      Житы стало

      Из черкесом гирше:

      Колы сварка,

      Колы бийка,

      Що року всэ бильше;

      Дали война

      Стала справжна,

      На вэлыкэ горэ,

      Обхопыла

      Край наш мылый,

      Як широкэ морэ!

      И довго так

      Черкес, козак

      Нэ малы покою:

      Лылася кров

      Bночи и дньом,

      Литом и зимою.

      Про тэ усяк

      Старый козак,

      Та й черкес роскаже,

      Як воював,

      Дэ лыхо мав,

      Ще й миcто покаже.

      Така була

      Страшна и зла

      Давняя годына...

      Пройшлы лыха,

      Стала тыха

      Ридная краина.

      И став козак

      Знов, як кунак,

      Из черкесом житы

      И робыты

      Й богатиты,

      Xлиб та силь дилыты...

      Такэ було,

      Та й загуло

      Отэ давнэ лыхо,

      Пьять дэсяткив

      Пройшло рокив,

      Як жилося тыхо.

      Пишло життя

      Все до – пуття

      Кубанцям на славу:

      Батькам – на жисть,

      Синам – в корысть,

      Онукам – в забаву;

      Хлиба рослы,

      Садкы цвилы,

      А в лисах опенькы, –

      Черэз дидив

      Bси онукы

      Бувалы й пьянэнькы

      Всякый козак

      Черкэс-кунак

      Жилы-поживалы,

      Хлиб робылы,

      Cвит кормылы

      Та ще й гроши малы.


      До булавы трэба головы

      (Смих kpизь сльозы)

      Ой нэ пьеться выно-пыво,

      Нэ пьеться й вода:

      Прылучылась на Кубани

      Нэзгода-бида.

      Нэ так бида, нэ так лыхо,

      Як чортив розлад:

      Розгубыло наше панство

      Ввэсь козацькый лад.

      Одын вэрнэ на Вкраину,

      Другый – на Москву,

      Трэтий сподобав комуну,

      Мов Хвеську крыву.

      Нэма добра в правительстви, –

      Bси чують биду;

      Пидсковзнувся сам отаман,

      Як чорт на льоду.

      Ой, нэ вдэржить пан отаман

      Довго булавы,

      Бо до неи, кажуть людэ,

      Трэба головы.

      Bин хоч голову и мае, –

      Кэбэты чорт-ма,

      Черэз тэ и в отаманстви

      Всэ ще дарма.

      Трэба добрей кэбэты,

      Ще й козацькый хист,

      Toди був бы и отаман,

      Мов якый артыст.

      А тэпэр усэ бэз толку

      И усэ дурнэ,

      Бо нихто тымы диламы

      Добрэ нэ вкрутнэ.

      Ой, нэ вкрутыть пан отаман,

      Нэ вкрутнэ и Быч,

      А на дворци в отамана

      Щось вищye сич.

      Дэ нэ взявся, видкиль вылиз

      Якыйсь пробый-свит:

      Це отой, мовляв, Покровський,

      Мов из зэмли крит.

      Покы вэштавсь вин по свиту,

      Був лыш капитан,

      На Кубань же як прыбывся,

      Став вэлыкый пан.

      Учепывсь за ту прояву

      Отаман-бидун:

      «Чи нэ вирятуе вcиx нас

      Капитан-литун?

      Бачу в очах його храбристь,

      Ще й сылу ума,

      Повну голову кэбэты,

      Що у нас кат-ма.

      Нам давно вже такых трэба,

      Та всэ нэ найду:

      Бач, упав, нэначе з нэба,

      На оцю биду.

      Гляньтэ бо, якый бадьорый

      И якый юнак:

      Хай же будэ вин миж намы,

      Як справжный козак!»

      Так мовляв наш пан отаман,

      Бо дуже зрадив,

      А Покровский йому з маху

      Мов на шию cив.

      Кажуть: «здуру, як из дубу», –

      Так було и в нас:

      Дуже гидко нам нашкодыв

      Оцей чортопляс.

      Bин у пана отамана

      Став, як ридный брат,

      А для цилои Кубани

      Був мэрзэнный кат.

      Скоро вин одяг черкеску –

      Козацькый мундир,

      Набрав трыдцять партызанив,

      Став им командыр.

      А тoди той голодранэць,

      Зайда-капитан,

      Наказав сэбэ пидручным

      Зваты: «атаман».

      Швыдко вин добув и грошей

      На свий o6ихид –

      Щоб було за що гуляты,

      Та горилку пыть;

      Бо як ту донську дружину

      Розброиты мав,

      Так до рук cвoиx скарбныцю

      Добру запопав.

      Так ишло всэ Покровскому

      Прямо на добро:

      Дэ була для нас нэзгода,

      Там йому вэзло;

      И чим бильше на Кубани

      Зростала бида,

      Тим Покровский pиc у гору,

      Мов та лобода.

      Вже Сорокин нахвалявся

      На Катэрынодар:

      Bин xoтив до нас наскочить

      На той наш базар;

      Та й посунув килькы тысяч

      Пид отой Енем,

      Бо нэ знав, що мы найкраще

      Тут його побьем;

      А покийнык наш Галаев

      Був гэрой справжный

      И хоч мав всього шисть сотень,

      А пишов у бий;

      Та й розбыв комуну вражу,

      Ще й назад погнав,

      Хоч и сам тут, бидолаха,

      Голову поклав.

      Був у бытви и Покровский –

      Прыблуда-москаль,

      Та оставсь живый здоровый,

      На вэлыкый жаль;

      И пишла йому дарэмно,

      На добро й корысть,

      Та Галаева побида

      И загублэна жисть.

      Дав йому за тэ отаман

      Полковныка чин:

      Отакого вин достукавсь –

      Отой пэськый сын!

      Тилькы вражий аватюрнык

      Дуже нэ зрадив:

      Вин нэсытою душою

      Бильшого хотив;

      Та й зачав вин домагатысь

      Статы на чоли

      Над Кубанськымы вийськамы,

      Що у нас булы,

      Щоб Гулыгу гэнэрала

      З миста одпихнуть,

      А самому замисть його

      Командармом буть.

      А розумный пан отаман –

      Мудра голова –

      Все боявся, що урвэться

      Из рук булава;

      На Покровского-поганця

      Всю надию мав

      И од його порятунку

      В ций пpыгoди ждав.

      Та й змистыв тоди Гулыгу,

      Дида-пластуна,

      А прызначив на тэ мисто

      Зайду-литуна.

      Та дурна була надия,

      Щоб москаль-шахрай

      Добре взявся рятуваты

      Наш Кубанськый край

      Бо чорт-мало в його хысту

      Вийськом кэрувать:

      Вин у cтaвци тилькы й тямив

      Пыть що-дня й гулять;

      Та як-раз и допылыся

      Там уси гуртом, –

      Большевыцька вража сыла

      Обийшла кругом;

      И зосталося – найкраще:

      У такый розгар

      Выйты гэть и залышиты

      Катэрынодар.

      1932 г.


      Вже дэвять рокив мынуло

      Вже дэвьять рокив мынуло, як я на чужини

      Живу в самотыни.

      И дэ б я нэ був, я всяк дэнь про тэбэ згадаю,

      Нэщасный мий краю.

      Уже ж я й старый: за душу давно-б уже трэба

      Думкы слать до нэба...

      Нэ можу!

      Покы ще панують у нас на Кубани

      Чужинци погани

      Тоди тилькы зможу за сэбэ спокийно молыться

      И сэрцем змырыться,

      Як дасть Бог нам помичь и сылу Кубань зрятуваты

      Й чужинцив прогнаты.

      1930г.


      Гэй, у мэнэ був коняка

      (Нова писня на стародавний напив)

      Гэй, у мэнэ був коняка,

      Гостра шашка й зброя всяка,

      Добра хата, жинка й дыты,

      Край вэсэлый, хлиб и квиты.

      Гэй, конякы збувсь войною,

      Розгубыв там усю зброю,

      Бросыв край свий и родыну,

      Та й утик я на чужину.

      Дэсять рокив тут блукаю,

      Черэз що, и сам нэ знаю...

      Ой, чи довго ж отак буде?

      Чи я буду жить, як людэ?

      Гэй, полякы з лытвынамы,

      Фины, эсты з латышамы

      Мають хлиб свий, мають хаты

      И живуть, як ридни браты.

      Воны край свий бильш любылы,

      Зэмлю й волю боронылы,

      Тым воны на всэ й багати

      И живуть у ридний хати

      Я ж за тэ отак бидую,

      Що стояв за «Русь святую»

      Рятував йи я дуже,

      Про Кубань – було байдуже.

      Як зробыв москаль побуну

      Та направыв скризь коммуну,

      Так козацтво й Украйна

      Того дыва нэ злюбыла.

      Гэй, було-б же нам еднаться,

      Брат за брата всим дэржаться,

      На гряныци крипко статы,

      Щоб коммуни нэ пуськаты.

      Та, бач, лыхо нас спиткало:

      В старшины ума нэ стало,

      Що послухалы кадетив –

      Золотых чужих полэтив...

      Гэй, лытвыны и полякы

      Мають стэп и зэмли всяки,

      А мы й стэпу видцуралысь,

      На чужини заблукалысь.

      Коммунисты ж з мужикамы

      Заплинылы край з стэпамы,

      Всэ добро наше забралы,

      А родыну розигналы...

      18.08.1930 г.


      Чи чуетэ, кубанци?!

      Ой зийду я у добру, слушную пору

      На высокую гору

      Та й гукну я видтиль ранэнько уранци

      «Чи чуетэ, кубанци?!

      А ну, лыш, озвиться на доброму слови:

      Чи живы вы, здоровы?

      Та чи маете вы вси снагу юнацьку,

      Ще й видвагу козацьку?

      Чи добулы порох у пороховныци,

      Та ще й митки рушныци?

      Чи нагострылы вы шашкы азияцьки,

      Та кынжалы булацьки?

      Як що всэ гаразд, так гаразд вы и дбайтэ:

      А ну, лыш, уставайтэ!

      Годи бо нам по всих-усюдах тынятысь, –

      Пора вже лаштуватысь;

      Щоб булы справни до нашого походу –

      Прямисинько до сходу;

      Бо там Кубань так закута у кайданы,

      Що сама и нэ встанэ;

      А ворог-поганець, як той пэс, дуже лютуе,

      Хто-ж йи обрятуе?

      Тэрпить вона мукы! Тяжко страждае,

      Та просыть нас, благае:

      «Ой, рятуйтэ-спасайтэ, козацьки диты, –

      Нэма сылы тэрпиты:

      Катуе мэнэ ворог, та убывае, –

      Душу з мэнэ выймае!

      Живу я, мов бы на хрэсти розпъята, –

      Та нэвже-ж я проклята,

      Що вид мэнэ, мов-бы, увэсь свит одхылывся,

      Та й сам Бог видступывся?

      А вы мэнэ кынулы в лыху годыну:

      Хай пропаду-загыну!

      Мабуть, дуже вам ридна маты огыдла,

      Своя хата набрыдла,

      Що нэ маю од вас на гирке прохання

      Ни чутки – послушания?»

      Отак бидна Кубань клыче нас, гукае,

      Помочи дожидае,

      А мы нэ то, щоб матир рятуваты:

      Забулы, як йи й зваты!

      Одын каже: область, другый – Россия,

      Ну, прямо – чудасия!

      Дэ-ж та у Бога Россия, як йи нэ мае, –

      Про тэ-ж усякый знае;

      А що Кубань хоч и дуже стогне в нэволи,

      Та нэ загынэ николы, –

      Бо й за дэсять лит ворогы нэ здолилы,

      Хоч як того хотилы!

      Гэй, чи чуетэ, братыкы мои, хлопци,

      Козаченькы – молодци!

      Ой, стыд нам и сором на свободи житы,

      А ничого нэ робыты!

      Чи нам навикы вуха позакладало,

      Сэрце камьянэ стало?

      Чи мы ворога так злякалысь,

      Що всюды поховалысь?

      Чи на чужини нам добрэ йисться й спыться,

      Та ще й вэсэлэ сныться, –

      Що нэ навчилысь мы ридний край бороныты,

      Тилькы вмием говорыты?!

      Ой, нутэ-ж, браты мои, нутэ, вставаймо,

      Та добрэ уси дбаймо:

      Час – пора проты ворога, –

      Та Кубань рятувати!»

      Югославия 1931г.


      Кубанськый гимн

      (проэкт)

      Гэй, кубанци, вси до зброи –

      Матир рятуваты,

      Кубань вызволяты!

      Ну, збирайтэсь, пиднимайтэсь,

      Докы нам ще ждаты?

      До зброи, хлопци, до зброи!

      Швыдче вставайтэ,

      Та кони сидлайтэ:

      На ворога в похид выступайтэ!

      Нутэ, встанэм за свободу,

      За вильнэ козацтво,

      Стари и юнацтво!

      Козак в ярми нэ був зроду, –

      Гэть од нас крипацтво!

      На кони, хлопци, на кони!

      Станэм за край в оборони

      Розвэрнэм широку лаву,

      Та й зробым ворогам козацьку розправу.

      Всякый, хто Кубань кохае, –

      Бо то ж наша маты, –

      Мусыть з намы статы!

      Козакы уси воякы, –

      Стыдно нам дриматы!

      До зброи, хлопци, до зброи!

      Швыдче вставайтэ,

      Та кони сидлайтэ:

      На ворога в похид выступайтэ!

      Козакы метки и жвави,

      Крипкого заводу:

      Хоч в огонь и в воду!

      Колы станем уси разом. –

      Добудэм свободу!

      На кони, хлопци, на кони!

      Станем за край в оборони:

      Розвэрнэм широку лаву,

      Та й зробым ворогам козацьку розправу!

      Мы добудэм щастя й славу

      Матэри Кубани,

      Щоб жила, як пани.

      Та й сами мы будэм сыти

      И добрэ убрани.

      До зброи, хлопци, до зброи!

      Швыдче вставайтэ

      Та кони сидлайтэ:

      На ворога в похид выступайтэ!

      Нам поможе Святый Юрий

      Ворогив скараты,

      Ще й славы прыдбаты!

      Нутэ-ж, станэм уси разом

      Наш край рятуваты!

      На кони, хлопци, иа кони!

      Станем за край в оборони

      Розвэрнэм широку лаву,

      Та й зробым ворогам козацьку розправу!

      1931 г.


      Яка робота, така й плата

      Прынис раз чоловик до одного коваля пуд зализа та й пытае:

      – А що, ковалю, чи выйдэ з цього зализа лемиш?

      – А як-же, добрый будэ лемиш.

      – Ну, так скуй мэни, – каже, – та тилькэ швыдче.

      От й заходывсь коваль: куйе та й куйе, а дали й каже:

      – Ни мабудь, лемиш нэ выйдэ, а выйдэ шкворинь.

      – Ну, добрэ, робы шкворинь.

      Стукав, стукав коваль:

      – Ни, – каже, – шкворинь нэ выйдэ, а выйдэ сокыра.

      – Чы сокыра, то й сокыра.

      Кував, кував:

      – Ни, мабудь, зроблю вам долото.

      Робыв, робыв:

      – Ни, нэ будэ долото, а будэ швайка!

      – Та гаразд, нэхай будэ швайка!

      Плэскав, плескав:

      – Ни, нэ выйдэ швайка, а выйдэ шыло.

      – Та чы шыло, то й шыло.

      Заплэскав коваль останний кусочок зализа, загострыв, та в воду, – воно й зашыпило.

      А чоловик тоди й каже:

      – Э, так це нэ шыло, а выйшов пшык!

      – Давайте-ж, – каже коваль, – гроши, дуже багато роботы було!

      – Прыходь-же по гроши завтра до мэнэ до дому.

      Пишов коваль на другый дэнь по гроши и хлопця з собою узяв, того що в кузни джухае.

      – Гляды-ж, – наказуе хлопцеви коваль, – як буду я гроши просыть, та мало даватымэ, так и ты кажы: прыбавтэ, дядьку, ще, бо роботы було багато.

      Прыйшлы. Чоловик впустыв коваля у хату, та й заходывсь давать йому мэтэлыци, а хлопэць стоить у синях та й гукае:

      – Прыбавтэ, дядьку, ще, бо роботы було багато!

      Ст.Шкуринская

      Из рассказа Ивана Пивня


      Судди слобидськи – пьяныци мырськи

      Сыдилы раз на прызьби Кузьма та Охрим.

      И спэрва балакалы про блыскавку й грим;

      Щыталы, чы хватэ чого для зымы,

      А дали й пытае Охрим у Кузьмы:

      – Чи то-ж то, Кузьмо, одын чын такый,

      Що суддя мыровый и що суддя слобидськый?

      А Кузьма й каже: «То-ж то и чудасия,

      Що есть миж нымы трохы разноция;

      Вона там нэ дужэ и вэлыка,

      Як одлычае рэминэць од лыка.

      Я йих добрэ роспизнав,

      Бо у обох судах побував,

      Був я на суди у того мырового

      За отого Панька Крывого;

      Був и у оцих суддив слобидськых

      За отих мотив, жыдив канальскых.

      Так у того мырового,

      Як у Бога святого,

      Що и «ты» нэ скажэ ни на кого!

      У його уси ривни;

      Що бидолаха,

      Що сиромаха;

      Хоч и богатый наврапыться,

      Так там зараз и покорыться!

      А як був я у нашых суддив слобидськых,

      У тых пьяныц мырськых,

      Та дуже йих диламы дывувався,

      Та ще й лыха в йих набрався!

      Воны тоди суд начынають,

      Як из шынку прычваляють;

      Хоч як йим докажэш правду,

      А як бидный, так будэш иззаду.

      А сопирнык твий Киндрат

      Сыдыть из суддямы пид ряд,

      Та шурхонэ рукою в кышэню,

      Та вытягнэ грошей жмэню,

      Та й побрязкуе, нэначэ-б то нэвзначай,

      А тоди й дякуе суддям за обычай».

      – Я, кажэ, здалэка прыйихав.

      Нэ обидав, и нэ снидав;

      Ходымтэ, поглядым дорогу,

      Куплю кварту, йий-же Богу!

      А судди, нэ змагавшысь,

      За шапкы побравшысь,

      У старшыны нэ спросылысь,

      А вжэ в шынку опынылысь;

      Та й сыдять там, кружають,

      Та людэй у суд дожыдають.

      Оглядився дали старшына,

      Що суддив на мисти нэма,

      Та своему дэсятчыку и прыказуе,

      Ще й крипко йому наказуе:

      – Бижы, Грыцько, суддив зажены,

      Та гляды и сам там нэ ковтны, –

      Бо ужэ обидняя годына,

      А воны ще никого й нэ судылы!

      Идуть судди из шынку, тыняються,

      Та дорогою об дошкы обпыраються,

      Поспишають людэй судыть,

      А сами тилькэ вмиють горилку пыть!

      Старшый суддя сив, узяв кныгу у рукы,

      Та карандашэм по чорнильныци й стука,

      А други судди поруч посидалы,

      Рукамы бороды попидпэралы;

      А жалобщык розказуе пэрэд нымы,

      Пиднявшы у гору плэчыма:

      – Докы мэни, господа судди, стоять

      Та тильке отут слыну ковтать, –

      Пора ужэ мое дило розибрать!

      А суддя старшый як зыкнэ,

      Та на жалобщыка як крыкнэ:

      – А цыть, лышэнь! Нэ базикай!

      Та оскорбыв чоловика!

      Вин – хазяин, а ты – лэдащо!

      Хоч и быв тэбэ, так було й за що!

      Тоби трэба пэрэд ным покорыться,

      Та у ногы йому уклоныться!

      А як нэ хочэшь його просыть,

      Та нэ будэм змырщыны пыть,

      Та довэдэться тыждэнь у холодний сыдить!

      А дали почнуть и свидкив штрахуваты,

      Та у холодну йих сажаты...

      Однэ, другэ дило розибралы,

      Та вжэ й шапкы в рукы побралы,

      А дали у шынку опынылысь,

      Та ще й кажуть: «Як мы з диламы забарылысь!»

      Тоди в шынку вси дила кинчають,

      Змырщыну пьють та гуляють,

      З богатымы заодно коверзують,

      А з бидных тилькэ всэ глузують;

      И до тых пир там кружають,

      Що и в свий двир ужэ нэ попадають,

      А дэ кому впасты случыться,

      Там йому добрэ и спыться!

      А як проснэться, туды-сюды оглядаеться,

      Та й додому тыхэнько попхаеться.

      Ужэ й трэти пивни спивалы,

      А жинкы суддив додому дожыдалы.

      Добувся суддя вэлыкой славы,

      Прыйшов додому та й сив на лави,

      А жинка излазыть из пэчи,

      Та й говорыть до його таки рэчы:

      – А дэ ты, бисив сыну, шлявся,

      Та цилисиньку нич тягався?

      – Цыть, жинко!.. Дила багато мы наскладалы,

      Що аж до самого свита розбыралы!..

      – Зроду я тому нэ повирю,

      Анахтымова ты нэвиро!

      Бо й товарыш твий Кырыло

      Обдутый, мов барыло!

      Вин був умисти с тобою,

      А спав на грэбли пид вэрбою,

      А ты, мабудь, у будяках,

      Бо вся голова в рэпьяхах!

      – Оцэ яка сь зла лычына

      Посмиялась за очыма!

      Як я законы толкував;

      Так хто-сь у шапку рэпьяхив наклав;

      А я иты додому поспишыв,

      Та нэдывлячысь на голову й надив...

      – Годи тоди брэхнею оправдаться,

      Лизь ужэ на пичь высыпляться!

      Бо с тиеи суботы

      Ищэ бильше будэ вам роботы!

      Щоб ище бильшэ смиху нэ наробылы!

      Щоб усього чисто у рэпьяхы нэ облипылы!

      Августа, 23 дня, 1911 року.

      Станыця Незамаивка, Куб. обл.





      Кубань моя, нэнько моя...

      Пысав колысь славный Тарас,

      Бэзсмэртный Шевченко

      Про свою нэщасну Матир

      Украйину — Нэньку:

      Украйино, Украйино,

      Нэнько моя, Нэнько!

      Як згадаю тэбэ, краю,

      Завьянэ сэрдэнько!

      Дэ подилось козачество,

      Червони жупаны?

      Дэ подилась доля — воля,

      Бунчукы, гэтьманы?

      Отак и я хочу пысать,

      Як пысав Шевченко,

      Про свою Кубань кохану,

      Нашу ридну Нэньку:

      Кубань моя, Кубань ридна,

      Мий нэщасный Краю!

      Тяжко — важко болыть сэрце,

      Як тэбэ згадаю!

      Дэ ты, славнэ наше Вийсько,

      Полкы з корогвамы,

      Дэ багатство, слава, воля,

      Станыци з церквамы?

      Дэ вы, славни отаманы,

      Батькы з булавою,

      Що вэлы усэ козацтво

      Впэрэд за собою?

      Що нэ дуже булы вчени,

      Тилькы азы зналы,

      А багацько для Кубани

      Вы добра прыдбалы.

      Що потроху та помалу

      Чуда наробылы:

      Кубань пэрэд цилым свитом

      Славою покрылы;

      Во в стэпах пустых и дыкых,

      Дэ травы шумилы,

      Дэ од-вику тэрны рослы

      Та вовкы ходылы,

      Там вырослы, мов из зэмли

      Вэсэли станыци,

      А в станыцях rapни церквы —

      Высоки дзвиныци;

      Та вэлыки били хаты,

      Та ycяки школы,

      А по стэпах роскынулысь

      Зализни дорогы...

      Дэ вы, славни отаманы,

      Батькы з булавамы?

      Дэ ты, славнэ наше Вийсько,

      Полкы з корогвамы?

      Дэ багатство, честь и слава,

      Вэсэли станыци,

      А у дворах скризь вынбары

      Повни вси пшеныци?

      Дэ свобода, cмиx и спивы

      На вольний Ky6aни,

      Що уся цвила красою,

      Мов пышная naни?

      Нэмае вас! Прыйшов ворог,

      Заплиныв станыци,

      Попалыв, порушив хаты,

      Церквы и дзвиныци.

      Забрав хлиб, скотыну, кони

      И всэ тэ багатство,

      За сто рокив що прыдбало

      Трудовэ козацтво...

      Кубань моя, Нэнько моя,

      Раю мий прэкрасный!

      Ридный народ мий козацькый,

      Народэ нещасный!

      Потэрпы ты ще хоч трохы,

      Трошкы — нэбагато:

      Прыйдэ скоро и для тэбэ

      Вэлыкоднэ свято.

      Нэхай чужа заздристь люта

      Гуляе — пануе,

      Куе тоби важки пута

      Та тюрмы мурнэ;

      Ось прыйдэ край...

      Вже нэ довго

      Тут й пануваты,

      Скоро бисову нэвиру

      Выженэм из хаты!

      Козак щирый нэ злякався

      Пэкэльного руху,

      А в нэволи бильш прыдбае

      Козацького духу;

      А з ным разом пиднимэться

      Дон та Украйина

      Увэсь Терек, Закавказзя,

      Яик и Грузыны;

      Та вси гуртом добудэмо

      Для свого народу

      Уси зэмли честь и славу

      И вэлыку свободу!


      На наший багатий и славний Кубани

      Чи давно то було,

      Ще козацтво жило,

      Любо-тыхо на вольний Кубани?

      Що ты ридна зэмля,

      Вся красою цвила

      Мов та гордая, пышная пани!

      Що в горах, у лисах,

      По широкых стэпах,

      Скризь вэсэлая писня лунала,

      А ты, нэнько моя,

      И вся челядь твоя

      Ни нэзгоды, ни лыха нэ знала.

      Що кубанськи стэпы

      Золотии снопы

      Божим литом що-року вкрывалы,

      А вынбари твои

      Булы повны в краи, —

      Дэсять лит бы народ годувалы!

      Як же сталося так,

      Що кубанэць-козак

      В чужих зэмлях живэ, голодае,

      А в його сторони,

      Що дэсь там — в далыни,

      Кажуть, з голоду люд помырае?

      Ох, мовчи, нэ вражай

      Бидно сэрце у край:

      Знаем мы, як нас лыхо спиткало!

      Як колысь наш народ

      Все шукае тых свобод,

      Покы в хати и хлиба нэ стало!

      Як всього одцуравсь,

      Брат на брата пиднявсь,

      Та й розлизлысь по свиту, мов ракы

      А тэпэр сыдымо

      Та чогось тут ждэмо:

      Батога, чи на спыну ломакы?

      Та дарма, всэ дарма,

      Хоч и сыл вже нэма,

      А ще трохы почекать нам трэба,

      Пройдэ горэ, бида,

      Як бигуча вода,

      Глянэ сонэчко вэсэло з нэба!

      Було щастя й добро,

      За ним горэ прыйшло, —

      Нэ бувае ничого бэз Бога:

      Потэрпыть же, браты,

      Прыйдуть добри рокы,

      Будэ вольна додому дорога!

      1947г.


    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстыстихимульты и игрыспискизакачкисказкикнигиДоброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Короленко П.П.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Руденко А.В.