КУБАНЬСКА БАЛАЧКА - ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • стихи
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • книги
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Короленко П.П.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Руденко А.В.
  • Вадим Павлович Курганский


  • Дуэль
  • Их было двое...
  • Тернии
  • На Туреччину...

  • Дуэль

    Этим летом в жизни 15-илетнего Кости, реалиста VI класса Екатеринодарского Реального училища, случилось важное событие, угрожавшее изменить всю его жизнь и заставить ее пойти по новому, совсем необычайному руслу...

    Дело в том, что этим летом Костя, впервые в жизни, серьезно влюбился!..

    Услышал он о «ней», теперешней властительнице всех его дум и помышлений, в первый же вечер по приезде в станицу. После первых шумных приветствий, расспросов, объятий, просматриваний свидетельства о переходе в VI класс и похвал, когда Костю усадили за стол и принялись угощать обычными вкусными, свежими яствами станицы: парным молоком, маслом с белым хлебом, яйцами, мать вдруг, хитро подмигнув отцу, сказала:

    — А до нас у станыцю нова панэнька прыйхала!.. Ось тоби з Володею и вэсэлише будэ!.. Костя мало внимания обратил на ее слова. Такая масса новых, радостных впечатлений' охватила его, столько неотложных дел предстояло исполнить в самом ближайшем будущем, что, казалось, решительно некогда было думать о какой-нибудь паненке, будь она красива, как сама Афродита. Еще нужно было обежать весь громадный (десятина!) сад, посмотреть много ли плодов принесет в этом году старая жердела, заглянуть в конюшню (отец уже давно писал, что купил новую гнедую, под пару Савке), подкормить старого Серого, осмотреть птичий двор, баз, амбары... А потом еще надо выбежать на улицу, поболтать с ребятами, забежать к Володе, побывать на гребле... А потом наверно поедут с отцом на хутор, к деду, а он уже наверно опять расскажет что-нибудь про Запорожье, про переселение на Кубань, про Черноморцев... Ой, как интересно — ну, где тут до паненки...

    Едва утолив первый голод, поблагодарив мать и наскоро перекрестившись (он всегда помнил, как не любит отец, когда забывают сделать это), Костя стремглав бросился на двор... По дороге заскочил на минуту в отцовскую комнату (собственно это запрещено, ну да уж по случаю приезда можно), благоговейно потрогал тяжелую, в серебре шашку, кинжал, плеть и потемневшую от времени берданку на стене, посмотрел на картину, изображающую последнюю Раду на Сичи! (4 июня 1775 года — Костя твердо помнил эту дату, хотя к великому негодованию, не мог найти ее в своем учебнике истории), на книжный шкаф в углу, и с радостным повизгиванием (высшая степень радости) бросился на двор, к конюшням... Пахнул в лицо знакомый, теплый воздух, зафыркали, переступая с ноги на ногу, встревоженные кони... Громко лаял и гремел цепью у калитки Серый... Господи, как хорошо в станице, дома... Ну, где тут паненка!.. Разве ж мог тогда Костя подумать, что так быстро изменит свое мнение по этому вопросу... А вот случилось...

    На другой день они с отцом вернулись от деда...

    Уже завечерело, было почти совсем темно. Костя помогал старому Гордию распрягать лошадей, когда голос матери окликнул его с крыльца: «Костя, иди сюда, у нас гости сидят»!.. Костя бросил постромку, которую собирался отстегивать, напевая, вбежал по ступенькам в столовую и... остолбенел на месте от изумления...

    За столом в столовой сидела — как ему в первый момент показалось, большая, фарфоровая кукла, — вроде тех, что выставлены в игрушечном магазине на Красной улице в Екатеринодаре... Ей-ей — такие же светлые пушистые волосы, большие глаза, чуть вздернутый, словно выточенный носик, такие же мелкие, бисерные зубки, даже голубой бант в волосах такой же... Ну, кукла, прямо кукла...

    Он так смутился, что даже поклониться забыл и не заметил сидевшей рядом с девочкой пожилой, нарядно одетой дамы. Очнулся он от громкого, раскатистого хохота отца, который, откинувшись на спинку кресла и запрокинув бритую голову, хохотал во всю мочь своих здоровых легких... Очнулся и, покраснев до слез, вихрем вылетел из столовой... Вслед несся раскатистый смех отца, смех матери и пожилой дамы и даже — о позор — серебристый смешок «ее»!..

    Дня три Костя бродил, как потерянный... Мать пробовала его укорять за постыдное бегство из столовой, но он затыкал уши и убегал от нее в сад. Ему мучительно стыдно было вспоминать об этом дне, покрывшем его несмываемым позором...

    Обходами да намеками выведал он у матери, что эта куколка — ровесница ему по летам, что зовут ее Леночка, что она — дочь какого-то важного Петербургского чиновника, временно по делам службы переведенного в Екатеринодар, и что ее мать, вместо какого-нибудь курорта решила провести лето в станице, поближе к мужу... В этом Косте почудился какой-то таинственный перст судьбы. В самом деле — разве не странно, что мать Леночки из сотен Кубанских станиц выбрала именно их станицу?.. Нет, положительно в этом было какое-то указание свыше... Костя припомнил прочитанные романы — во всех решительно герой и героиня встречаются именно таким неожиданным образом...

    Раза два, вечером, тайком от всех домашних Костя пробирался на другой конец станицы, к зданию школы, где у учителя снимала комнату мать Леночки, и осторожно, сквозь щели деревянного забора, заглядывал во двор... Оба раза ему повезло — во дворе, за столом, вместе с матерью и какими-то знакомыми сидела Леночка... Он слышал ее голосок и смех, так больно напоминавший ему день его страшного позора... Второй раз он вдруг подумал — а что, если войти? И, не додумав, убежал без оглядки — ему казалось страшным даже встретиться с ней, а уж заговорить!..

    Однако, прошла одна неделя... другая... мать Леночки, вместе с дочерью заходила к ним несколько раз и, как то незаметно Костя познакомился с «ней». Немало способствовало этому присутствие Володи — Костиного станичника и закадычного друга. Володя учился во Владикавказском корпусе, в качестве кадета был завзятым ухажером (за что Костя презирал его в былое время) и на другой день по приезду уже познакомился с Леночкой... Вся кровь вскипела в Косте, когда он впервые увидел их вместе, и нежелание посрамиться перед «кадетом» заставило его преодолеть свою робость... А потом... познакомились поближе и целые дни они с Володей проводили возле своей дамы... И Костю неизменно смущали два обстоятельства... Первым было то, что он уже давно, еще в бытность во II классе, определил свою будущность... Он твердо решил сделаться запорожцем... Когда он вырастет, он не будет брить голову наголо, как отец, а оставит посредине длинный «оселедец» и оденет не черкеску, а синие шаровары и жупан, бережно хранящиеся у деда в ларце... Затем он соберет ватагу, отобьет назад старые запорожские земли и оснует новую Сич. Сам он будет кошевым, а Володька будет у него Войсковым писарем...

    Так вот в этом то и была загвоздка — ведь, как известно, женщины на Сич не допускались, под страхом смертной казни... Что же прикажете ему делать с Леночкой, которая к тому времени уже станет его женой?.. Конечно, теперь она за него не пошла бы, но когда он будет статным запорожским атаманом, с оселедцем за ухом, с булавою в руках и золоченой «шаблюкою» при боку — о, тогда!..

    Костя переживал мучительные сомнения... Нужно было либо отказаться от Леночки... но это было решительно не под силу его нежно влюбленному сердцу; либо — от Запорожья... но это тоже было невозможно... Впрочем... Костя, кажется, слышал, что на Сичи было много и женатых казаков, только они жили не на самой Сичи, а возле нее, на хуторах... Так, кажется, жил и сам знаменитый атаман Иван Сирко, гроза турок и татар... Но Костя не мог припомнить наверняка — так ли это и решил в кратчайший срок побывать у деда и узнать все доподлинно... Если это верно, то еще не так плохо... Жаль, конечно, что придется жить не на Сичи, а около, но что ж... Вот только Володька... Ведь он останется на Сичи и наверно, пользуясь отсутствием Кости, наделает ему гадостей...

    Именно Володька и был вторым обстоятельством, смущавшим Костю. С некоторых пор Костя совсем перестал доверять своему другу. Да и неудивительно — разве ж можно доверять сопернику... а они с Володькой соперники, это несомненно... Почему иначе Володька так увивается около Леночки и никогда, ну никогда решительно не оставит ее наедине с Костей?.. Если поблизости Леночкина мама, или вообще кто-нибудь третий, тогда еще так сяк, а наедине — никогда!.. И потом — почему он приносит Леночке в подарок цветы, и только ей одной... Ведь есть же в станице и другие девочки — ну, хоть дочь священника Лиза — она тоже учится в институте — ей, небось, не приносит... Нет, Костю не проведешь, — он сразу заметил, что здесь что то неладно.

    А самое досадное было то, что Костя как то всегда оказывался на втором плане. Это наверно оттого, что Володя учится в корпусе, а там их обучают даже танцам и вообще обращению с барышнями. А Костя умеет танцевать только казачка, да еще лезгинку, но Леночка ни того, ни другого не умеет — И Володя так хорошо умеет разговаривать с Леночкой... У Кости уже через пять минут не хватает тем, и он смущается, краснеет и чешет затылок, а вот Володя — никогда... И поэтому выходит так, что Леночка всегда обращает больше внимания на Володю, чем на него...

    И даже сегодня... Ох, сегодня... Костя не может никак примириться с тем, что произошло сегодня...

    Они поссорились, впервые поссорились из-за женщины, из-за Леночки, а она всецело была на стороне Володи! О Боже, не виноват же Костя в том, что поскользнулся на откосе, когда они бежали наперегонки (победитель должен был получить из рук Леночки кусочек ее голубой ленты на память), а Володя полетел кувырком через его ногу и в кровь разбил себе нос… Они — Леночка и Володя — остались в твердой уверенности, что он сделал это нарочно, потому что Володя явно прибежал бы первым. Не помогли никакие уверения — ленту получил Володя и кроме того Леночка собственноручно обмывала ему нос своим платочком, а его, Костю назвала нечестным... Это было уже слишком...

    Костя убежал оскорбленный до глубины души, пылая жаждой мщения, но самое ужасное было еще впереди... На прощание Володя с угрюмым видом сказал, что они еще поговорят «когда с ними не будет дамы»... Конечно, Костя ничего не имел против «разговора», он с удовольствием бы помял хорошенько бока Володьке и не сомневался, что это ему удалось бы (к чести его противника необходимо заметить, что он не сомневался в противном)... Но именно тут-то Володя и разбил его на голову... Костя ожидал обыкновенной грубой драки (фи!) на кулаках, в лучшем случае на палках, а вместо этого Володя час тому назад прислал ему через соседского Гришку письмо, содержащее ни больше, ни меньше, как... вызов на дуэль, по всем правилам составленный...

    И какое письмо!.. Костя, несмотря на все свое раздражение против противника, должен был с чувством мучительной зависти признать, что никогда не сумел бы написать что-либо подобное... Составлено целиком в таких красивых и звучных выражениях — ни дать ни взять — роман!.. Чего стоит, например, хоть это место: «я вижу, что между нами легла тень женщины и решить этот спор может только сила оружия... А посему соблаговолите указать Вашего секунданта» и т.д.; Правда, Костя немного не понимал — причем здесь «тень» и кроме того ему казалось, что эту фразу он уже когда то, где-то читал, но все равно — сути дела это не меняло... Письмо было написано здорово; Володя не забыл даже приписать внизу: «выбор оружия, места и времени, согласно правилам дуэлей, предоставляется Вам», (и «Вам» — с большой буквы!).

    Ну, какое же может быть сомнение — Костя, конечно, выберет шашки... На пистолетах далеко не так интересно, да их и трудно достать, а шашку стащить на полчаса у папы в кабинете ничего не стоит... Шпаги, конечно, были бы здесь более уместны, но их то уж решительно неоткуда было взять... К тому же Володыевский и с Кмицицем, и с Богуном дрался на саблях... Костя опасался только, что тяжелая с серебряной резьбой шашка придется ему не по руке.

    Скверно так же, что Володя в корпусе обучается фехтованию, а он сам знает всего несколько приемов, да и то конной рубки, которые показал ему отец в свободное время... Но делать было нечего...

    Перечитав еще раз письмо, Костя достал карандаш и сел писать ответ. Это было очень трудно — ему не хотелось ударить лицом в грязь, а слова, как на зло, не шли на ум... Наконец письмо было написано — конечно, не такое, как Володино, но все ж таки далеко не плохое. Чернилами пришлось переписывать три раза — один раз Костя по ошибке написал всюду «вы» с маленькой буквы, а другой — посадил как раз на подписи громадную кляксу. Но, наконец, письмо было переписано и запечатано.

    Теперь оставалось переговорить с сыном станичного писаря — Тимой, которого он избрал себе в секунданты и попросить его доставить письмо по назначению. Спрятав конверт на груди, Костя отправился на поиски Тимы. Будущий секундант сидел на заборе своего сада и камнями сбивал с верхушки дерева полуспелые жерделы. Когда Костя показал ему письмо и растолковал ему в чем дело, он едва не свалился наземь — так поразила его вся эта история... Конечно, Костя потребовал с него честное слово, что все это будет сохранено в тайне. Тима торжественно дал слово, тотчас же согласился на исполнение обязанностей секунданта и, забрав письмо, немедленно направился к Володе.

    Костя побрел домой. Весь вечер прошел для него как в тумане. Волнение, радостное напряжение, ожидание и даже (стыдно было признаваться самому себе) страх волновали его. Вкусный, горячий ужин не лез ему в горло и, не дождавшись чая, он пошел спать, торжественно поцеловав на прощание отца, мать и маленького братишку — ведь почем знать, может быть, он не увидит их больше никогда в жизни!

    Под навесом амбара, где спал Костя летом, почему то казалось душно. Странно и жутко казалось все вокруг — подумать только — завтра на рассвете он встретится лицом к лицу со смертью... Мороз невольно пробежал по телу... Он представил себе, как его находят убитым в глубине балки за станицей, где он назначил место дуэли... Вот его приносят домой... убитого, или нет — раненого, с ног до головы покрытого черной запекшейся кровью, бледного... но он еще дышит... Мать плачет у него на груди, отец ходит из угла в угол большими шагами (совсем как два года назад, когда умер брат Всеволод)... Вдруг какой-то крик во дворе... Вбегает Леночка... «Где он, где?..» кричит она и падает к нему на грудь (с тем, что на этой груди уже рыдает мать, Костя не хочет считаться). Мама плачет, Леночка целует его и тоже плачет... Костя чувствует, что ему что- то застилает глаза — он сам, кажется, собирается заплакать... Тьфу, и это человек, которому предстоит завтра биться на смерть за право любить женщину... (Черт возьми, а эта фраза у него вышла, пожалуй, ничуть не хуже, чем у Володи). Надо выспаться, а то завтра будет дрожать рука... Костя с удовлетворением отметил, что рассуждает, как настоящий завзятый дуэлист... Он уже устроился поудобнее, собираясь заснуть, как вдруг внезапная мысль заставила его подскочить и сесть на кровати... А Леночка?.. Неужели ж он так и выйдет на поединок, будет ставить на карту свою жизнь, не повидав ее?.. Нет, Костя чувствовал, что это свыше его сил (то есть строго говоря не чувствовал, а знал, что должен чувствовать).

    Он встал, оделся и начал осторожно пробираться к калитке... Еще не поздно, Леночка, конечно, еще не легла спать, ему, наверно, еще удастся повидать ее... а может быть... может быть... удастся даже поговорить...

    Спущенный на ночь с цепи Серый сердито заворчал, но, узнав своего, виновато замахал хвостом... Только бы отец не услыхал этого ворчания... Калитка слегка скрипнула, Костя очутился на улице... Теперь скорее, в тени нависших через заборы ветвей — за угол и бегом по узким переулкам, до большого белого здания школы...

    Костя осторожно прильнул к забору и заглянул внутрь двора. Он не ошибся — Леночка еще не спала... Все обитатели дома — и учитель с женой, и мать Леночки, и сама Леночка сидели за чайным столом во дворе. Косте сразу бросилось в глаза знакомое белое платье... Но что это?.. Сердце зловеще сжалось у Кости в груди...

    Рядом с Леночкой, блистая новенькой, изящной формой сидел молодой юнкер... Как раз в это время он что-то говорил Леночке, а та смеялась, откинувшись на спинку плетеного кресла, и полу прикрыв лицо веером. Смех был какой-то особенный, в этом Костя готов был поклясться... Ему показалось даже, что юнкер держал в своей руке маленькую ручку Леночки... Или нет?.. Необходимо было перебраться на другую сторону забора, за угол — оттуда должно было быть виднее...

    Костя торопливо пробежал вдоль забора, завернул за угол и... едва не сбил с ног приземистого, вихрастого кадета — своего завтрашнего противника Володю...

    С минуту соперники молча смотрели друг на друга, оба сильно смущенные этой неожиданной встречей... Затем, опомнившись, Володя вдруг отвесил церемонный поклон, повернулся и пошел по улице разбитной походкой, вздернув плечи и насвистывая песенку... Костя растерянно поглядел ему вслед, даже не ответив на поклон, потом, гоже повернулся и медленно побрел домой... Сладостное, волнующее чувство ожидания вдруг исчезло, сменившись тупым ощущением тоски и обиды. Он уныло перелез через забор, так как калитка уже была заперта на ночь, не раздеваясь улегся на постель и долго ворочался с боку на бок...

    Ему показалось, что он только что задремал и все ж таки, когда он открыл глаза и испуганно вскочил с постели, было уже совсем светло. Правда, солнце еще не взошло, но вот-вот должно было взойти. На станице уже скрипели колодезные журавли, слышалось мычание коров, фыркали лошади... Проспал, совсем проспал, а еще сам назначил время дуэли на рассвете...

    Опрометью бросился он к дому. Слава Богу — там все еще спало крепким сном. Осторожно он поднялся на завалинку и заглянул в комнату отца. Его не было; впрочем, Костя знал, что отец еще ночью должен был уехать в поле... В полумраке комнаты на стене тускло поблескивала серебром заветная шашка. Костя бесшумно открыл окно (он еще заранее, с вечера, выдвинул задвижки) и, затаив дыхание, влез в комнату...

    Через несколько минут, с шашкой под мышкой, перебравшись через забор сада, Костя во всю прыть летел по переулкам, не обращая внимания на свирепый лай дворовых псов, злобно преследующих его по другую сторону заборов.

    Еще издали, сверху, завидел он на дне балки у серебристой ленты реки три фигурки... Все были уже давно в сборе... Секунданты встретили его радостными возгласами, а противник — сухим поклоном и долгим, презрительным взглядом.

    После первых приветствий наступила некоторая заминка — никто не знал, что, собственно говоря, следует предпринимать дальше. Все взоры обратились к Володе — он один мог вывести из создавшегося затруднительного положения... Тот молча взял с земли простую, с костяной рукояткой шашку и обнажил ее.

    «Секунданты, осмотрите оружие!..» торжественно проговорил он, протягивая шашку своему секунданту, «И выберете хорошее, ровное место... А вас я попрошу на одну минутку сюда!» добавил он, обращаясь к Косте и отходя немного в сторону. Передав шашку Тиме, Костя последовал за ним.

    «Вот это я попрошу Вас передать, в случае, если Вам сегодня посчастливится — ей!..» так же торжественно проговорил Володя, протягивая Косте маленький, розовый пакет, с написанным тщательным почерком адресом.

    Костя молча кивнул головой. Он едва не захлебнулся от зависти и обиды — а ведь он даже не подумал ни о чем подобном... Ох, этот Володя... Даже и тут он превзошел его, Костю...

    — Ну, що ж — зачинайте, чи що!.. — с явным нетерпением проговорил Тима, подходя и подавая шашку Косте.

    — Вы смеряли оружие? — спросил Володя, беря свою шашку.

    Эгэ-ж!.. Одынакови, тилькы Котькина важка дуже!..

    — Тогда, может быть, бросим жребий? — проговорил Володя, обращаясь к Косте, но последний только отрицательно мотнул головой... Его била лихорадка нетерпения... Рука, державшая рукоятку, слегка дрожала, несмотря на все усилия сдержать волнение.

    Между тем Володя положил на траву шашку, медленно снял рубашку, обнажившись до пояса, и снова взял оружие. Костя только туже подтянул поясок.

    — В послидний раз пытаю — може ще помырытэсь? — сказал вдруг, выступая вперед, Гриша (ну, конечно, его научил Володя).

    — Наш спор не из тех, которые разрешаются мирным путем!.. — торжественно возразил Володя. Костя передернул плечами, но не сказал ничего.

    — Ну, як що так!.. — Гриша отступил на шаг и махнул рукой. — С Богом!..

    Шашки лязгнули... И точно этот холодный лязг сразу охладил волнение Кости... Он сразу успокоился... Казачья кровь зашумела в жилах... Пальцы цепко охватили рукоятку, глаза вспыхнули боевым огнем, рука отвердела и словно сама делала невесть как, через столетия, от отца — сыну переданные движения... Он весь подобрался, мускулы напряглись, движения стали быстры и точны... С первого же столкновения, когда Володя нанес первый удар и отступил, Костя понял свои слабые стороны и свои преимущества. Володя, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, был ловчее его и быстро владел своей более легкой шашкой, но зато Костя превосходил его силой и, кроме того, удары его тяжелой шашки трудно было парировать. Заметив это, он изо всей силы отбил в сторону удар Володи и резко перешел в атаку... Володя начал медленно отступать. Его шашка со звоном отскакивала при каждом столкновении с тяжелым оружием противника, и несколько раз он с трудом избегал удара, отскакивая назад... Но в свою очередь он сообразил, что, размахивая таким образом тяжелой шашкой, Костя быстро утомится, а тогда наступит его черед действовать... И он продолжал отступать, терпеливо выжидая...

    Шашки звенели, оба секунданта, затаив дыхание, с вытаращенными глазами следили за поединком... Бойцы, особенно Костя, уже начинали тяжело дышать, на лбу у них выступали капли пота... Солнце уже взошло, и лучи его скользили по верху балки, не добираясь еще до ее глубины.

    Костя стиснул зубы. Он чувствовал, как медленно немеют от усталости мускулы... Еще немного — и он не сможет поднять шашку... И в озлоблении он наносил новые и новые удары, наскакивая на своего противника... Только бы подогнать его к реке, чтобы ему некуда было отступать, а там... один удар носилки и... Но что же — и?..

    Костя вдруг представил себе Володино лицо, разрубленное пополам, Володин неподвижный труп, и шашка задрожала в его руке... Он как то до сих пор не отдавал себе отчета, что может убить, или хотя бы ранить противника. Как — убить вот этого самого Володю, с которым они вместе крали арбузы, вместе купались, ловили раков на лимане, убить его?..

    Рука вдруг сразу онемела, не слушаясь, лезвие шашки опустилось... В ту же секунду что то, как молния, блеснуло перед глазами Кости, он почувствовал удар в плечо, острую боль и, вскрикнув, упал на траву без чувств... Когда он открыл глаза, бледное лицо Володи низко склонилось к нему... Костя слегка поднял голову и растерянно оглянулся... Он лежал навзничь под кустами, куда, по-видимому, оттащил его Володя. Обоих секундантов и след простыл.

    — Ну, что — как тебе? — тихо спросил Володя.

    — Ничего!.. Только плечо... болит... да слабость, — так же тихо ответил Костя.

    — А приподняться сможешь? — В голосе Володи зазвучала какая-то таинственность. — Постой, я тебе помогу!..

    В первый момент у Кости закружилась голова, но это тотчас же прошло. Лезвие шашки, к счастью, только слегка задело плечо, не разрубив ключицы. Через минуту Костя, с помощью Володи, уже поднялся на ноги.

    — Иди сюда, я тебе хочу показать что-то! — прошептал Володя.

    Костя неуверенно сделал несколько шагов.

    — Смотри! — торжественно, как никогда, провозгласил Володя, раздвигая ветви кустарника. — Вот то, из-за чего мы бились!..

    В нескольких десятках шагов от них, на берегу реки стояли рядом Леночка и молодой юнкер. Он держал одной рукой поводья двух оседланных лошадей, а другая... другая лежала вокруг талии Леночки... И она не только не протестовала против этого, но еще вдобавок положила свою головку ему на плечо...

    Володя отпустил тотчас сомкнувшиеся ветви. Костя растерянно посмотрел на приятеля.

    — Женщина всегда останется женщиной! — скорбно произнес Володя,— но, казакам недостойно ссориться из-за юбки!.. Я виноват перед тобой, Кот — прости, и будем друзьями...

    — Будем друзьями! — как эхо повторил Костя, хватая протянутую руку, даже не подумав, что Володя опять оказался умней его...

    Друзья крепко обнялись, затем Володя взял из рук приятеля розовый конверт и разорвал его на тысячу кусков...

    В это время наверху балки показалась целая толпа женщин и стариков, предводительствуемая матерями обоих дуэлянтов... Очевидно, перепуганные секунданты успели переполошить уже всю станицу...

    Костя вздохнул, посмотрел на свое окровавленное плечо, на Володю, который с угрюмым выражением лица вытирал шашку, и молча присел на откосе, готовый со стоическим хладнокровием встретить неприятные последствия своей первой дуэли из-за женщины...

    Их было двое...

    Их было двое около нее — оба молодые и веселые, оба жизнерадостные, полные сил и здоровья... Оба неизменно следовали за ней по пятам, оба наперерыв ловили каждое ее слово, исполняли каждый каприз, и оба одинаково глубоко любили ее... И часто по вечерам, когда оба они сидели по сторонам ее кресла в уютной гостиной и наперерыв старались завладеть ее вниманием, она долго смотрела в глаза то одного, то другого и не знала — кого предпочесть... Один высокий, неизменно элегантный поручик, остроумный и находчивый в дружеской пикировке всегда больше привлекал ее внимание... В удушливо-веселой атмосфере балов, в кружащем голову вихре вальса, под томный стон рояля, когда хорошенькая головка ее склонялась на плечо поручика, она замирала от сладкого волнения, и ей казалось, что она любит его...

    Но когда степной ветер свистел в ушах, на бешеном скаку рвущихся в безграничность кубанских просторов лошадей, когда далеко вокруг разносилась частая дробь копыт по утоптанной степной дороге, когда рядом, прильнув к шее коня, во весь карьер неслась широкоплечая, черкеской туго стянутая фигура другого — она забывала обо всем мире, и казалось, что все существо ее полно одним только чувством любви к зорко следящему за каждым движением ее коня молодому хорунжему...

    И снова вечерами она подолгу смотрела в глаза то одного, то другого и точно искала в них ответа на мучительный, непонятный вопрос... Но ответа не было... Ей ли семнадцатилетней девочке, едва окончившей гимназию, было разобраться — кто из двух, одинаково веселых, одинаково красивых, одинаково ей преданных любит ее молоденькое, ко всему миру ласковое сердечко... А она знала, что недалек уже все приближающийся день, когда вопрос этот станет перед ней открыто, вплотную и придется дать на него короткий, ясный ответ...

    И день этот пришел... Пришел вслед за другим страшным днем, когда гулко прокатился над Европой Сараевский выстрел и угрожающим эхом завторили ему со всех концов земного шара сотни орудийных жерл...

    Они оба — молодые и красивые каждый по своему, один — в блестящем, парадном мундире, другой — в черной черкеске, с двумя рядами серебряных газырей на выпуклой груди, вошли в маленькую гостиную и сказали ей все... Говорил поручик — низким, чуть дрожащим от волнения голосом... Она не слушала его, да и зачем?.. Разве ж она не знала наперед, что он скажет ей?.. Разве плавные звуки вальса, да свист степного ветра в ушах не рассказали ей давно уже всего?..

    А другой молчал, и только тепло смотрели на хрупкую фигурку его большие, черные глаза... И когда кончил поручик, поставив перед ней с беспощадной ясностью давно пугавший ее вопрос — кого из двух? — она вдруг расплакалась и с плачем убежала из гостиной... А через полчаса к ним, в волнении ожидающим ответа, вышла чопорная мать и пояснила, что ее дочь не может сейчас дать ответа и просит обоих подождать... Оба тяжело вздохнули, попрощались и вышли, и каждый унес в душе твердое намерение ожидать решающего слова хоть до смерти. А вечером дребезжащие вагоны уносили обоих в противоположные концы России — одного на германский фронт, в суетливую обстановку штаба, другого — в занесенные снегом трущобы Армении, в холодные, мокрые землянки...

    Она осталась одна. Много — целыми ночами напролет думала она над ответом... Подолгу рассматривала фотографические карточки обоих, неизменно стоявшие на маленьком столике возле кровати, вспоминала каждое движение, каждую черточку то одного, то другого, плакала и подчас считала себя истинно несчастной... Постоянно получала она длинные письма, то с одного то с другого фронта, прочитывала их одинаково внимательно, одинаково замирая от волнения, и писала одинаково длинные, слезинками закапанные ответы... Так прошел длинный год...

    И, неожиданно, в один из удушливо знойных вечеров, в маленькой гостиной появился изящный поручик... Радостно дрогнуло сердце и вдруг сразу на момент больно замерло, когда по привычке обратились глаза в другую сторону, ища другую, так же близкую сердцу фигуру...

    Как то смутно, уже не так ясно всплывал перед ней после этой недели отпуска изящного поручика образ хорунжего. Ведь он был далеко... Бог знает где, в скалистых ущельях затерялась его голодная, замерзающая зимой, задыхающаяся от зноя летом, сотня... А другой через полгода приехал снова, потом снова и снова... Не раз пришлось услышать ей слова родителей о «большой разнице» между дворянином и «простым казаком» и... медленно уступало юное сердце... А потом вдруг перестали приходить письма от хорунжего. Сначала горько изумилась она, поплакала (ведь не знала она, что матерью отдан строгий наказ прислуге и все письма с Кавказского фронта беспощадно предаются огню), а потом... снова приехал тот и зазвучали в ушах тягучие звуки вальса... Прошел еще год, исчезла с маленького столика одна из двух фотографий, а еще через год, опираясь на руку высокого, уже не поручика, а ротмистра стояла она перед алтарем и, замирая, слушала торжественный голос священника и пение хора...

    И началась упоительная, безоблачно-ясная, чудная сказка... Как во сне жила она, вдвойне оберегаемая заботливыми родителями и любящим мужем от ужасов вдруг разразившейся кровавой бури…

    Молодой ротмистр уже не вернулся больше на разлагающийся фронт... И под крылышком горячо любимого мужа обо всем на свете забывала она... Только изредка всплывали откуда-то из глубины неясный, далекий образ — туго стянутая черкеской фигура и темные, немой укоризной полные глаза... Но все это было где то далеко... в прошлом, а тут близко, рядом были другие глаза, полные любви и счастья...

    И только в страшную, незабываемую ночь вдруг сразу проснулась она от этого сна... Давно уже перебрались они с мужем в станицу, к знакомым, — безопасней было от надвигающихся с севера красных волн... И вот ночью застучали по широкому станичному шляху копыта лошадей, и на скаку соскочил с седла перед маленьким домиком стройный, с георгиевским крестом на груди сотник... От самого Екатеринодара во весь карьер несся он с десятком верных казаков — спасать свою любимую... Взволнованный, выскочил навстречу ротмистр, утративший добрую долю своей былой щеголеватости... Она спала сладким сном в своей кровати, да и не хотел видеть ее сотник — еще в Екатеринодаре от родителей узнал он обо всем... Придушенным голосом, стараясь не смотреть на растерянную фигуру счастливого соперника, предупредил он его о надвигающейся опасности... За станицей уже раздавались редкие выстрелы...

    Уже передовые цепи большевиков входили в станицу, когда вдруг, словно бешенная ринулась навстречу им невесть откуда взявшаяся горсточка казаков... Впереди их рвался в самую пасть смерти молодой сотник, защищая жизнь и счастье своей любимой... Не победы искал он в неравном бою, окруженный сотнями обозленных врагов, а смерти, — не нужна ему теперь была жизнь. Да не сулил рок казаку найти смерть в бою, — трижды раненый, обессиленный, упал он с коня и был живым взят торжествующими красными... А через полчаса грубые руки победителей втолкнули окровавленного казака в темный амбар, временно обращенный в тюрьму... Почти полна уже была она — были тут и женщины, и старики, и беззащитные дети, и мужчины, которых то и дело вызывали на допрос... В полумраке неясно копошились ужасом, как судорогой сведенные тела... Только изредка падал луч света в открывающуюся дверь, и красногвардейцы вталкивали внутрь новые жертвы, или вдруг называли фамилии уже допрошенных... И тогда леденящий ужас сковывал всех... А через несколько минут где то близко раздавался ружейный залп и снова наступала тишина.

    И когда раскрылась дверь и, возвращаясь с допроса, вошла в подвал высокая фигура в офицерском кителе с сорванными погонами, — молодой сотник вскрикнул от ужаса... А навстречу вошедшему с воплем метнулась хрупкая женская фигурка и прильнула к нему...

    Все поплыло перед глазами сотника... Узнал он, узнал и эту стройную фигурку и измененный отчаянием дорогой голос... Не судьба, видно, ему было спасти свою любимую...

    А она рыдала, билась в истерике, на руках бледного как полотно мужа, задыхалась в рыданиях и, наконец, затихла, спрятав золотистую головку на плече офицера... Слабый свет луны, пробиваясь сквозь узенькое окошечко под потолком, освещал их прижавшихся к стене прямо против сотника. Он смотрел на дрожащее тело, слышал ее судорожные всхлипывания и ни злобы, ни ревности не чувствовал он — только мучительная боль, да бессильное бешенство против красных победителей сжимали его сердце... Томительно долго тянулись минуты... За стеной раздавались пьяные возгласы празднующих победу красногвардейцев.

    Вдруг дощатая дверь растворилась настежь, полумрак снова прорезала светлая полоса, и пьяный голос выкрикнул несколько фамилий... В амбаре пронесся отчаянный женский вопль — среди хрипло выговоренных слов разобрал с ужасом молодой сотник и фамилию ее мужа... Несколько дрожащих фигур медленно вышло из сарая... Бледный как бумага ротмистр напрасно старался разомкнуть тонкие, кольцом обвившие его шею руки, отодвинуть бьющееся в конвульсиях тело...

    Решительным, резким движением поднялся с места молодой сотник... Спокойно подошел к офицеру, сорвал с плеч его шинель и, набросив на себя, так же спокойно пошел к выходу... Вокруг сразу воцарилась мертвая тишина... Широко раскрытыми глазами всматривалась притихшая, молодая женщина в пробирающуюся к выходу фигуру... Резкий голос солдата сердито повторил фамилию ротмистра и спокойно ответил сотник — здесь... А когда пал луч света на его окровавленное лицо, в тишине вдруг снова пронесся истерический женский вопль...

    Дверь с треском захлопнулась... Женщина рыдала на руках растерянного ротмистра... За стенами амбара вдруг прозвучал короткий, отрывистый залп... На рассвете казачья сотня с боя ворвалась в станицу. Из подожженного на прощанье красными амбара с трудом удалось освободить заключенных... Среди них был высокий мужчина в форме ротмистра и поседевшая, страданиями состаренная женщина...

    А через несколько недель ворота одной женской обители в Кавказских горах раскрылись, чтобы пропустить еще одну сестру, познавшую горечь и страдания земной жизни...

    Тернии

    Ночь... Снег... Тишина... Скрип сугробов под ногами. Позади — отголосок бала, свет и музыка; впереди — вереница фонарей, пляска снежинок, заметенная снегом улица. Идем втроем — «она», мой одноклассник-донец и я... Изящное личики «ее» разгорячено недавним танцем. В глазах сквозит утомление и грусть — завтра понедельник... гимназия... уроки...

    Я иду молча, углубился в свои думы... Краем уха слышу — разговор зашел о казаках — не знаю, как и почему. Начинаю прислушиваться. «Она» пренебрежительно морщит носик:

    — Фи — казаки!.. Дикие, грубые, необтесанные... Никогда не имела бы дела с казаком!..

    — Покорнейше Вас благодарю! — невозмутимо цедит сквозь зубы приятель.

    — Как? Вы казак?..

    — Да-да, как будто бы!..

    — Что Вы говорите!.. Вот не похожи!.. Какой — донец? Ну, донцы еще ничего...

    Они под сильным влиянием русской культуры... Я о кубанцах говорила... Вот те — действительно!..

    — Покорнейше Вас благодарю! — вежливо раскланиваюсь я.

    Молчание... По щечкам медленно расползается краска... Шаги ускоряются...

    — Идемте скорей, господа!..

    Хмельный угар вечеринки... Пьяные лица, шум, рокот казачьей песни, звон бутылок и стаканов... Языки развязываются, разговоры делаются громче, звучат горячее речи... Казачье, все казачье вокруг — и песни, и речи, и звуки голосов, все, все!

    И вдруг... Что это? На противоположном конце стола голоса повышаются, переходят в крик, спор — в ссору...

    А!.. Ну так и знал — один не казак затесался — не выдержал!.. Не понравились чьи-то слова о мешочниках, что поперли обдирать казачьи края с голодухи...

    — А-а-а что же им, по-вашему, делать — с голоду помирать что ли!., — задыхаясь, визгливо кричит толстый господин, брызгая слюной на соседей. — Голод не-не-не тетка!.. Голод — вот и пошли!.. Не по своей воле пошли!..

    — Так вот — если мне есть нечего будет, так я к вам приду и начну обдирать, что понравится!., — так же возбужденно отвечает ему противник.

    Защитник «обиженных судьбой» крестьян захлебывается и рычит что-то невнятное... Торопливо подхожу и пытаюсь успокоить спорящих. Оскорбленный в лучших своих чувствах убежденного „единонеделимца» не казак давно уже нахлобучил шляпу и порывался к выходу, задерживаясь только для того, чтобы сокрушить противника вескими доводами своего несложного «единонеделимческого» катехизиса.

    Я уже во дворе.

    — Все... перенесу... Всех потерплю, — хрипит «обиженный», — но, казаков... азиатов... вот так бы... своими руками задушил!..

    Не знаю, — нужны ли еще комментарии?

    На Туреччину...

    Свистел ветер в снастях, жалобно и назойливо — у-у-у-у!.. Бежали мимо урчащие волны, носы „чаек“ мерно вздымались и опускались... Раз — и открывалась перед глазами далекая ширь темно-синего моря, с разбросанными белыми пятнами барашек... Два — и острый, режущий волны нос взлетал вверх, к голубому, тоже с белыми пятнами — облаков, небу... И снова — раз- два, раз-два...

    Паруса вздувались упругими полушариями; как резиновые прыгали по волнам, накреняясь на бок, легкие чайки... Позади таял, удаляясь, берег, озаряемый косыми лучами только что взошедшего солнца...

    На чайках угрюмо молчали... Не звучали лихие запорожские песни, не слышалось удалых выкриков молодежи. Угрюмо сидели вдоль бортов, только изредка оборачивался кто-нибудь назад, бросал долгий взгляд на исчезающий берег и снова с тяжелым вздохом поворачивался.

    На Туреччину!..

    Прощай Сич — ридна!.. Надолго... навеки, быть может, прощаются с Тобою, Тобою вскормленные сыны...

    Зруйновалы!..

    За службу верную, за борьбу нещадную, на все стороны, одни без союзников и без помощи — сотни против тысяч, за войну вечную, за жертвы безмерные...

    У-у-у-у — заливался ветер...

    Вставало в памяти:

    Глухо шумит стоголосым шумом большая Сичевая площадь... В середине — возле литавр — старшина — кошевой, с понуренной головой, растерянный писарь, судья, куренные... А вокруг — сплошное, волнующееся море чубатых голов, сжатых кулаков, обнаженных сабель, разоренных и растерянных лиц... Дальше — низкие строения куреней, земляной вал, серебристая лента Днепра, а еще дальше — шеренги зеленых мундиров, щетина штыков, черные провалы пушечных жерл, дымки фитилей в утреннем воздухе...

    Зруйновалы!..

    Эх — в сабли б принять, раскрошить, разметать по сторонам. Да ведь знали, что делали — ночью, тайком оцепили Родимую со всех сторон... На одного казака мал-мало 20 солдат пришлось... а пушки?.. Мерно вздымались чайки, прыгали по волнам. Вперед на Туреччину, под руку султана турецкого — хоть нехристь, да понимает.

    Как ни зорко глядели московские очи — да вот проглядели... Если б все твердо на одно сошлись — любовались бы сейчас москали на пустые курени, с одними евреями-торговцами... Да ведь страшно, страшно идти на чужбину... Ветер все усиливался, гнал вперед чайки... Исчезал вдали берег... Прощай Мать, прощай Сич — Ридна!..

    На Туреччину!..

    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстыстихимульты и игрыспискизакачкисказкикнигиДоброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Короленко П.П.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Руденко А.В.