КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • стихи
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • книги
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Короленко П.П.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Руденко А.В.

  • Мащенко Степан Мефодьевич

    «Отрывок воспоминаний»


    Кубанский исторический и литературный сборник

    1962-64г.

    №14-21

    Я родился 26 ноября 1859 года, когда Кубанской области еще не была, а была земля Войска Черноморского и называлась просто Черномория.

    Екатеринодар был населен казаками и управлялся, как и прочие станицы. В нем, помимо войсковых учреждений, было и станичное правление, был станичный атаман и писарь, хотя станицы Екатеринодарской и не было.

    Центральными учреждениями были Войсковое дежурство и Хозяйственное управление. Возглавлял Войсковую организацию Наказный атаман Черноморского войска. Названия начальник области тогда не было.

    Когда я начал вступать в сознательную жизнь (половина 60-х годов), то Наказным атаманом был «Сумароков», — так я слыхал тогда фамилию атамана. На самом деле это был граф Сумароков-Эльстон; но в станицах его называли просто Сумароков.

    Сущность тогдашнего управления войском я не знаю. Знаю, что тогда были названия должностных лиц: сыскной начальник, заседатель. Эти названия я слыхал в детстве, но функций этих должностей я не знаю.

    В 1860 году произошло соединение Черноморского и части Линейного Войска и образовалось Войско Кубанское.

    После этого начались изменения в наименованиях и появились новые должности: Наказный атаман стал называться, кроме того, начальником области, появилась должность вице-губернатора. Таковым долго был Николич. Станица в Екатеринодаре была упразднена, город превратился в обыкновенный губернский город с мещанским населением, городскою думою и городским головою. Была введена городская полиция. Учреждены губернские: врачебное, строительное, лесное и другие отделения, но назывались областными.

    Одним словом, все стало перестраиваться по образцу губерний Российской империи.

    Для управления воинской частью Войско было разделено на отделы под управлением генералов — атаманов отделов.

    Так продолжалось до 1888 года, когда было введено новое положение об управлении Кубанской областью. Положение это оставалось в силе до революции 1917 года.

    Когда Екатеринодар преобразовался в губернский город, то жителям его — казакам (не казаков там было мало — только некоторые торговцы) было предложено или перестать быть казаками и перейти в мещанское сословие, или переселится в станицы.

    Некоторые из казаков, занимавшихся торговлею в Екатеринодаре, не пожелали переселяться, и перешли в мещане города Екатеринодара. Таковыми были: Филь, Лихицкий, Каракай, Шведов и др. Их оказалось сравнительно мало: семейств 20-30, громадное же большинство екатеринодарских казаков переселились в станицы, главным образом, ближайшие к городу.

    Желающим офицерам и чиновникам предоставлено было право оставаться на постоянное жительство в Екатеринодаре (многие там имели хорошие дома), но они должны были приписаться к какой-либо из станиц.

    Помню, когда я еще не учился, степь (по-казачьи — царина) нашей Динской станицы соприкасалась с цариной екатеринодарских казаков. В 60-х годах земли были размежеваны на станичные юрты. Для Екатеринодара была отведена небольшая полоса земли северо-восточнее города, где впоследствии были разведены горожанами сады. Остальная земля, которой пользовались екатеринодарские казаки, отошла к юртам станиц Пашковской и Новотитаровской. Наша Динская стала соседями этих двух станиц.

    Переселение екатеринодарских казаков я помню хорошо. Особенно много екатеринодарцев переселились в соседние станицы, в том числе и в нашу.

    Я помню хорошо, как наша станица вдруг стала расширяться. Мне тогда было лет 7-8 и я, с другими мальчишками, бегал по станице и за станицею и нас, знавших все, что делается, удивляло, что сразу, по окраинам станицы, стало строиться множество усадьб, особенно по направлению к теперешней железной дороге и в противоположную сторону к северо-востоку от кладбища.

    Динская скоро разрослась и стала вдвое больше.

    Много екатеринодарцев переселились в Пашковскую и Елизаветинскую. Некоторые из них поселились и в других станицах Черномории, но не в большом количестве. В станицах их называли «городянами».

    Я помню Екатеринодар со второй половины шестидесятых годов прошлого века.

    Тогда я был 6-8 ми летним мальчиком и мои воспоминания о городе отрывочны.

    Жили мы в станице Динской, в 30-ти верстах к северо-востоку от Екатеринодара.

    Мать моя (отец редко бывал дома: он все время находился на службе) в своих поездках в «город» — в станице никогда не говорили «в Екатеринодар», а в «город», брала иногда с собой и меня, но чаще старшего брата Николая.

    Ездили тогда на быках, если поклажа была тяжелой или лошадью, запряженной в «повозку» (телегу), или в дроги.

    Дорога была длинная и скучная, особенно когда ехали на быках. На средине дороги всегда останавливались на 1-1,5 часа, чтобы подкормить быков или лошадь, а затем двигались дальше.

    Вторая половина пути была более интересной: скоро (верст за 15-20) показывался город: прежде всего, показывался своими 5-ю острыми, темными головами, старый, деревянный Войсковой собор, построенный черноморцами по переселении их на Кубань и разобранный, по ветхости в конце 70-х годов. Почти одновременно, немного левее, видны были леса, строившегося тогда нового Войскового собора. Вскоре, с левой стороны выявлялось темно-зеленое поле Войскового леса «Круглика», а справа деревья и крест церкви городского кладбища. Вскоре же показывались многочисленные ветряные мельницы и, наконец, открывался весь Екатеринодар, представлявшийся тогда сплошным лесом, т.к. высоких построек тогда не было, а многочисленные древесные насаждения были по всему городу и из-за них, издалека построек видно не было. В большинстве это были дубы.

    Спустившись в долину, на которой был расположен город, надо было проехать еще длинный путь, т.к. город начинался не от кладбища, как теперь, а от Войсковой богадельни (теперь городская больница).

    Той части города, где теперь Сенной базар, ссыпки, Покровская церковь — тогда не было, здесь был «выгон», на котором стояло множество ветряных мельниц. Паровых мельниц тогда не было. На этом выгоне, три раза в год (к Покрову, Благовещенью и к Троице) собиралась ярмарка, которая продолжалась 2-3 недели. Город тогда доходил до теперешнего Сенного базара.

    От спуска в долину (где теперь вокзал Черноморской железной дороги и Чистяковская роща), до города, приходилось объезжать несколько больших луж («топила»), не высыхавших даже летом.

    При въезде в город по Красной улице, справа, обращала внимание богадельня своим двухэтажным кирпичным, под железною крышею, корпусом, над которым возвышался купол церкви. Богадельня эта была построена и содержалась Войском, на капитал, завещанный черноморским атаманом Безкровным (1827-1830г.). Впоследствии, с введением городского положения, богадельня, с капиталом, была передана безвозмездно Войском городу.

    На протяжении от начала города до строящегося тогда нового Войскового собора, Красная улица немногим отличалась от станичных улиц: обширные дворы-поместья, с турлучными хатами, крытыми камышом или соломою, ближе к улице; во дворе надворные постройки, тоже под камышовой или соломенной крышею; дальше сады с вишнями, яблонями, грушами; посреди двора, или ближе к забору колодец с журавлем; еще ближе акации, пирамидальные тополя, дубы. Небольшая разница от станицы заключалась только в том, что по Красной улице попадались большие хаты (дома) с колоннадами и балконами, под железною крышею. Это усадьбы «панов» и зажиточных казаков-торговцев. Огорожены дворы были досками или частоколом. Плетней, как в станицах, на Красной улице не было, но на боковых они встречались. Такой вид имела Красная улица от въезда в город до строившегося Войскового собора. Против собора, на целый квартал, обширный пустырь с лачугами и сарайчиками разных ремесленников и мелких торговцев. Там же, ближе к улице, против строившегося собора, был театр, помещавшийся в полуподвале какой-то невзрачной постройки. От собора на юг, до Крепостной площади, Красная имела совсем городской вид. По левой стороне ее, вплоть до армянской церкви, сплошь тянулись, называвшиеся тогда «Посполитакинские» ряды. Это были одноэтажные, под железною крышею лавки с балконами на улицу, поддерживаемыми каменными и чугунными столбами. Во время дождя можно было пройти от собора до армянской церкви, по балконам, сухим. В этих рядах сосредотачивалась вся тогдашняя торговля. Остатки этих рядов, кое-где сохранились и до последнего времени. По правой стороне улицы, от собора было обширное владение Бурсака, с построенными вдоль улицы лавками для торговли; дальше находилось уездное училище, а затем дома именитых черноморских панов: Посполитаки, Черняка, Калерии, Косолапа и др. Красная кончалась теперешней Крепостной улицей, а дальше был обширный пустырь до самой Войсковой больницы, а по бокам доходил с одной стороны до Посполитакинской, а с другой до Котляревской улиц. Впоследствии на этом пустыре был построен Атаманский дворец, Окружной суд, жилые постройки сзади их, а в последнее время разбит Екатерининский сквер с памятником Екатерине II.

    К югу этот пустырь доходил до, так называемой «крепости» (где потом была Войсковая больница). Это была четырехугольная площадь, ограниченная со всех сторон каменными, под железною крышею бараками. Это перестроенные бывшие черноморские курени, в которых помещались разные Войсковые учреждения: больница, типография, музыкантская и певческая команды, впоследствии — ремесленная школа и архив. Некоторые из этих бараков сохранились до последнего времени.

    Посредине этой площади возвышался величественный, своеобразной архитектуры, весь деревянный, пятиглавый Войсковой собор.

    С востока к Крепостной площади примыкал Войсковой (впоследствии городской) сад, в котором были фруктовые деревья и виноградник. Этот виноградник Войскового сада, как достопримечательность, упоминался в учебниках географии России того времени.

    Далее — восточнее, между Войсковым садом и Карасуном, находилась тюрьма (острог), огороженная длинными деревянными кольями (паляни) и за этою высокою оградою было несколько одноэтажных тюремных бараков. Впоследствии, с постройкою тюрьмы за городом, деревянная огорожа была снесена, а в бараках этих были размещены сотни полка, стоявшего в Екатеринодаре. На моей памяти, там стоял Таманский полк, а когда он ушел в турецкую войну 1877-78гг., пришел Урупский полк, который был сменен Екатеринодарским.

    Городские улицы, и даже Красная, в то время не были вымощены и потому езда по ним не была приятною: летом большие ухабы и поднимались облака пыли, а осенью и зимой, если не было мороза — непролазная грязь, о которой ходил анекдот, будто бы в екатеринодарской грязи утонул казак, ехавший с пикою верхом на лошади, и конец пики потом долго торчал среди улицы. Грязь на улицах Екатеринодара была действительно ужасающая. Жители соседних станиц избегали осенью и зимой ездить в город, а если было необходимо, то ездили на быках, причем запрягали две пары, как в плуг.

    В клуб (Войсковое собрание) офицеры ходили пешком, или верхом на лошади, а дамы в экипажах, запряженных одной или двумя парами быков.

    Тротуары из досок были только на Красной и соседних с нею улицах, а на окраинах никаких тротуаров не было.

    Для стока дождевой и талой воды, по сторонам улицы, у заборов были вырыты канавы, которые углублялись по мере приближения к Кубани и Карасуну. Через эти канавы, против каждых ворот и калиток были переброшены жидкие мостики.

    Уличного освещения почти не было; на Красной и соседних с нею улицах зажигались тусклые фонари, стоявшие по одному на перекрестках — значит на расстоянии квартала один от другого, поэтому хождение по улицам вечером и ночью было весьма затруднительно и небезопасно. Приходилось идти или ощупью, нащупывая путь палочкою, как слепые ходят днем, или освещать путь ручным фонарем. Этот последний способ имел большое применение и почти в каждом доме имелся ручной фонарь.

    В настоящее время Екатеринодар омывается с южной и западною сторон рекою Кубанью, протекающей на юге в довольно значительном расстоянии от города. В старое же время, с востока от города находилась речка Карасун, которая питалась водою Кубани недалеко от станицы Пашковской. Собственно Карасун и тогда был не речкою, а длинным прудом. Впоследствии, в конце 90-х и в начале 1900-х годов, Карасун был засыпан и на его месте были разбиты и проданы частным лицам планы под усадьбы. Между прочим, на месте бывшего Карасуна, теперь находится станция городского трамвая, паровая мельница Паласова, дома Акулова, Курбатова, Поночевного, садовое заведение Шика и др.

    Прежде же это была многоводная и довольно широкая река, местами, по берегам, заросшая камышом. На Карасуне летом купались, там были построены купальни, катались на лодках, а зимою происходило катанье на коньках.

    За Карасуном, на теперешней территории железной дороги, находилась густая дубовая роща — Дубинка. Там летом устраивались шашлычные, временами происходили народные гуляния. Переправлялись через речку на лодках, а одно время там существовал паром.

    Учебных заведений в то время в Екатеринодаре было не много: из средних — были Войсковая гимназия и женский институт. Гимназия, еще за моею памятью, была переведена в Ейск, после того как здание ее в Екатеринодаре сгорело, а другого, подходящего, не нашлось.

    Мариинский институт помещался в здании, в котором в последнее время находилась учительская семинария. Школы низшего ранга были: Духовное училище (на углу Графской и Котляревской улиц) и Уездное на Красной улице. Низшие школы: Приходское училище — где потом был городской банк и Дмитриевское училище. В годы моего раннего детства, в Екатеринодаре были церкви: Войсковой собор, Дмитриевская церковь и церковь Екатерининская, вместо которой впоследствии, был построен Екатерининский собор.

    Станица Динская во время дошкольного моего детства была сравнительно небольшая, населенная почти исключительно казаками и все знали друг друга. Даже я, будучи мальчиком, знал очень многих по фамилиям. Нужно сказать, что меня отвезли в гимназию, когда мне было почти 11 лет, так что я уже мог наблюдать и осмысливать многие стороны станичной жизни.

    Бывало, сидишь на заборе и смотришь, что происходит на площади, кто проходит мимо и считаешь: «Это прошел Рогач, это Винник, Степанченко, Бошка, Бут и т.д. и т.д.» Это бывало летом; зимою не будешь стоять у забора — холодно.

    Летом в будни станица пустынна, безлюдна: все в степи на работах. По воскресениям же и праздникам станица преображалась.

    Уже с раннего утра площадь покрывалась кибитками косарей, подводами приехавших к обедне хуторян, возами немногочисленных торговцев-казаков, привезших продавать рыбу (были специальные рыболовы), яблоки, арбузы, мед и т.п. Тогда базаров еще не было, не было и базарной площади.

    На церковной площади по воскресениям и праздникам была масса народу, и стоял гомон человеческих голосов.

    В 7-8 часов утра начинают звонить к обедне.

    Первый удар колокола не вызывает никакой реакции, при втором только немногие снимают шапки и крестятся. С третьим же ударом вся площадь обнажает головы и усиленно крестятся.

    Объясняется это существовавшей тогда поговорко-поверием: «Первый звон чортам, другий панам, а третий нам».

    Очевидно, в силу этого и крестились только после третьего удара колокола.

    Начинается служба. Народу на площади стало меньше: многие ушли в церковь. Церковь тогда была небольшой, всех вместить не могла и многие оставались в ограде.

    По окончании обедни все торопились домой обедать (ибо с утра до окончании обедни есть не полагалось).

    Приезжие хуторяне поспешно запрягали лошадей или быков и тоже уезжали. На площади оставались только подводы торговцев да кибитки косарей (это в мае - июне). Многие хуторяне тут же нанимали косарей и увозили их с собою. Площадь совсем пустела и только в часа 3-4 (во время косовицы) появлялись хозяева-казаки нанимать косарей, и на площади опять наступало оживление.

    Но зато станица оживала: часов с 12-13 на разных сторонах станицы стали слышаться хоры «дивчат» и «парубков».

    После обеда (в праздники) старики ложились спать («отдохнуть»), а молодежь выходила на улицу, составлялись группы и образовывались хоры.

    Замечательно, что когда парубки и дивчата сходились вместе, никогда вместе не пели. Всегда дивчата пели женским хором свои песни, а парубки мужским — свои.

    Я очень любил слушать эти песни. Они слышались то вблизи, то вдали; то приближались, то удалялись; то дивчат, то парубоцкие. Летом эти песни раздавались по субботам вечером, когда молодежь приезжала со степи и по воскресениям днем. Целую же неделю станица была мертва, только раздавался лай собак по вечерам. Певучая же молодежь была в степи и приезжала только в субботу. Осенью же, зимою и раннею весною песни раздавались по станице ежедневно с сумерек до позднего вечера.

    С наступлением сумерек, где-нибудь вдали, запел мужской голос. Это парубок, раньше повечерявший и управившийся с хозяйством, вышел гулять на улицу. Вскоре к этому голосу присоединился другой, и поют уже вдвоем — это тоже управившийся по хозяйству парубок вышел погулять; затем третий, четвертый... и через какие-нибудь полчаса уже поет целый хор парубков. Также образуются и женские хоры. Эти гуляния по станице назывались просто «улица». «Улица спива», «ходить на улицу» — значит участвовать в этих гуляниях.

    Этим определялся даже возраст парня или девушки. «Вин (или «вона») уже ходе на улицю» — это значит, что парню 15-16 лет, а дивчине 14-15.

    Парубки и дивчата расхаживали по станице, сходились иногда, но вместе никогда не пели. Играли, гонялись друг за другом, танцевали под «сопилку» или скрипку с бубном, позже — под гармошку. Подробностей этих гуляний я не знал, ибо «на улицу не ходил» — мал был, а потом (11 лет) отвезли меня в гимназию в Ейск. Брат же мой — Николай, «ходил на улицу», имел даже бубен, на котором играл (вернее — барабанил) «на улице». Дома он надоел своим бубном, упражняясь на нем, чем немало раздражал мать. Однажды, за что-то рассердившись на него, она взяла «сокиру» (топор) и изрубила злополучный бубен.

    На ночных гуляниях станичной молодежи завязывались знакомства, образовывались симпатии и в середине осени (с Покрова, 1-го октября) начинались свадьбы. На этих «улицах» складывались взаимно симпатизирующие парочки; при этом дивчина обязательно должна была презентовать своему «предмету» подарок, а именно — кисет для табака; в этом подарке дивчата соперничали друг с другом: кто лучше вышьет кисет для своего парубка.

    Уличные гуляния молодежи обычно проходили мирно, но нередко были и уличные драки. Обыкновенно один край станицы враждовал с другим. Члены одного или другого края назывались «краинцами».

    — Це наш, а то краиниць!

    Поводом к вражде между краинцами были или личные раздоры между коноводами, которые назывались «парубоцькими старшинами», или, чаще, как это бывает во всем животном мире, враждовали из-за самок. Ухаживание парубка одного края за дивчиною другого, наичаще являлось причиною раздора между краинцами и поводом для уличных драк, которые нередко бывали довольно жестокими. Если такие драки принимали ожесточенный характер и дрались не только кулаками, но и палками, для чего выдергивались из «лисы» (плетня) колья, чем портили ограду, то соседи давали знать в станичное правление и дежурный помощник атамана посылал полицейских казаков, те прекращали драку и арестовывали неуспевших убежать, участников ее.

    Наутро станичный атаман разбирал дело и, если находил проступок легким, то или отпускал арестованных или, в наказание за буйство, заставлял их полоть на церковной площади или на улицах бурьян. И нередко, бывало, видишь утром несколько сконфуженных фигур хлопцев, лениво сбивающих сапами бурьян (колючки), который они потом должны сгрести и сложить в кучи.

    Если дело было серьезнее; то атаман передавал его в станичный суд или мировому судье. В очень редких случаях, когда дело кончалось смертоубийством, оно переходило в окружной суд; приезжал следователь, виновные в убийстве арестовывались и сажались в тюрьму до разбора дела.

    Станичный суд присуждал виновных или к аресту на несколько дней, при станичном правлении, или к наказанию розгами, каковое наказание производилось тут же, во дворе правления.

    Помню, бывало, после полудня, когда судьи собирались (только после обеда в 2-3 часа дня), слышались крики и стоны наказуемого.

    Наказание розгами по приговору станичного суда бывало нередко и по другим поводам. Помню, сосед наш Пелипенко пожаловался на сына своего Ивана, что он непочтителен к нему и обижает его. Ивана, по приговору суда, выпороли, а потом соседи над ним посмеивались.

    Для таких экзекуций при станичном правлении всегда был запас розог. Не помню, когда был упразднен этот обычай. Когда я учился уже в Екатеринодаре (с 1875 года) и бывал летом дома, то не помню, чтобы происходили порки в станичном правлении.

    В воскресный день, кроме песен парубков и дивчат, после обеда раздавались звуки трубы — это трубач сзывал на станичный сбор, для чего он ходил по станице и трубил. Звук трубы слышался то в одном, то в другом краю станицы — то близко, то вдали.

    Прежде станичные дела решались не выборными от 10-ти дворов, как было в последнее время, а созывались на станичный сход все казаки станицы, отслужившие действительную службу в первоочередных частях и перечисленные во вторую очередь.

    Эти сборы или сходы происходили прямо на станичном дворе. Образовывался круг присутствующих, а в средине атаман с писарем, докладывал дела и руководил сбором.

    Участники станичного сбора назывались «стариками». Атаман так и обращался к ним: «Господа старики!», хотя добрая половина схода таковыми не была. После схода «старики», разумеется, не все, направлялись в кабак и там происходили беседы об общественных и частных делах.

    К вечеру слышался из кабака гомон и песни «стариков».

    Некоторые казачки, не дождавшись своего «старика», направлялись в кабак и оттуда выводили их.

    Воскресный день в станице заканчивался песнями молодежи, раздававшимися с разных сторон до полуночи.

    С понедельника и до субботы станица замирала. В ней царила тишина, изредка нарушавшаяся погребальным звоном.

    — Шось умерло! — говорили в таких случаях.

    Покойника выносили после отпевания в церкви и несли на кладбище.

    В большинстве случаев, летом сопровождало покойника мало людей, иногда душ 5-10. Но всякий покойник сопровождался с плачем и громкими причитаниями женщин-матерей, жен, дочерей.

    Эти причитания были обязательными и указывали на степень утраты. Чем больше и громче «голосили» (так назывался плач по покойнику), тем, значит, дороже он был, тем тяжелее утрата.

    Зимою жизнь в станице было более оживленною, причем заметное оживление вносили свадьбы.

    Существовало два свадебных периода: 1-й, приблизительно с октября (от Покрова Пресв. Богородицы), когда закачивались все сельскохозяйственные работы до озимых посевов включительно и до Филлипова поста (Пелыпивка), начинающегося 14 ноября.

    2-й свадебный период продолжался от Крещенья до Масленицы…

    От Масленицы до Покрова никаких свадеб не происходило: до Пасхи был Великий пост, а после Пасхи — не до свадеб. Надо работать в степи, а, кроме того, свадьба требует известных расходов, а к весне у населения оставалось денег немного, только на наем косарей, харчи и пр. Осенью, когда собран и реализован урожай — можно и свадьбу сыграть!

    Нужно сказать, что в станицах венчали только по воскресениям, после обедни; в другие дни не венчали. Не знаю, почему установился такой обычай. Венчалось сразу по несколько пар. В разгар свадебного периода, в одно воскресение по 10-15 и даже 20 пар. Одновременно венчалось 3-4 пары (венцов не хватало); затем следующие, потом еще 3-4 пары и так далее. Венчание происходило часов с 10-ти (по окончании обедни) и до 2-3 часов дня. Счастливцы, повенчавшиеся первыми, уже пировали и веселились, а незадачливые томились в церкви в ожидании венчания.

    Как ухитрялся священник венчать сразу несколько пар — сказать не могу. По всей вероятности, молитвы читались и произносились для всех, называя, где полагалось, имена всех венчавшихся, например: «Венчается раб Божий Тарас, рабе Божией Горпине, раб Божий Улас. рабе Божией Килини» и т.д.

    После венчания отправлялись праздновать свадьбу к родителям невесты, где устраивался обед для приглашенных в комнате, а на дворе (в дурную погоду — под сараем) играла музыка для всех и танцевать мог всякий желающий; ворота двора в котором происходила свадьба были открыты настежь и всякий желающий мог зайти посмотреть на свадьбу; многие посещали все свадьбы, происходившие в станице в один и тот же день, и потом могли сравнивать, у кого была лучше свадьба.

    Музыка состояла из скрипки и бубна; на более богатой свадьбе был еще и «бас» — виолончель, на которой играли не смычком, а пальцами «бринчалы» струны. Гармошки тогда в ходу не было. Музыканты сидели и играли, а вокруг них стояли любопытные и любители потанцевать. Танцевали в «кружке»; танцующие выходили из окружающей толпы внутрь кружка. Музыка играла только плясовые мотивы. Танцевали или парубок с дивчиною (не касаясь один другого и даже не берясь за руки), или две дивчины, или два парубка.

    Я, пока не учился в гимназии, бегал по этим свадьбам: любил я музыку и, помню, восхищался грациозностью танца одного казака.

    На дворе, возле музыкантов, праздновали свадьбу совершенно посторонние люди и даже не знакомые хозяевам.

    Молодые же, их родители и приглашенные пировали в хате. Изредка «боярин» или «староста» выносили музыкантам водку и закуску.

    «Боярин» — это шафер, а «староста» — это сват, т.е. человек который приходил с женихом сватать дивчину.

    Порядок сватовства был таков: парубок уславливался с намеченной им будущей невестой, во время гуляния «на улице», получал от нее согласие, что она примет его «старостив» и «подаст рушник».

    С согласия своих родителей, которые торопились поскорее оженить сына, чтобы иметь лишнюю работницу в хозяйстве, жених приглашал 2-х или 3-х близких своих знакомых казаков в «старосты» и с ними шел к родителям невесты сватать их дочку.

    «Старосты» приходили в дом родителей невесты, причем у одного из них был под рукою хлеб. Здесь происходил целый ритуал сватанья. Начинали издалека, будто они случайно зашли, при этом расхваливали жениха.

    Если родители находили жениха подходящим, а невеста соглашалась, то родители принимали от «старостив» хлеб, а невеста перевязывала их «рушниками» через плечо, а жениху перевязывала «хусткою» — платком руку. Это и называлось «подавала рушники» и считалось решенным делом. К подавшей рушники дивчине другие «старосты» не приходили.

    Так бывало в большинстве случаев, но бывали и неудачники-женихи.

    Когда состоялось сватание, то назначался день свадьбы, через несколько месяцев: надо было собраться с приданным и приготовить все к свадьбе. Часто бывало, что «рушники» поданы осенью, а свадьба игралась после Рождества.

    Празднование свадьбы начиналось с субботы (канун венчания).

    Невеста, вся в лентах, с утра ходила по станице со своими подругами («дружками»), которые громко пели свадебные песни, приглашая близких знакомых на свадьбу.

    Приглашение делалось так: войдя в хату, невеста низко кланялась хозяевам и произносила: «Кланялись вам батько и маты и просили вас на «весилля»», при этом она вручала им «шишку» — маленький, особой формы, хлебец.

    Идя по улице со своими «дружками», невеста пред всяким встречным останавливалась и низко кланялась. Помню мне, мальчику 9-10 лет, «молодая» (так называлась невеста), тоже отвешивала поклон и я, серьезно, тоже поклоном отвечал ей. Это было мне лестно, и я был горд.

    И к нам иногда приходили и приносили шишки, но мать никогда на свадьбы не ходила. Мы же, дети, бегали по всем свадьбам, конечно, не в качестве гостей, а в качестве зрителей. Я очень любил музыку и оставался дольше на той свадьбе, где музыка была лучше.

    Повенчавшись в церкви, свадьба шла к невесте. О свадебном праздновании днем я сказал выше, а к вечеру музыка уходила в хату и для посторонних свадьба кончалась.

    Вечером начинались сборы к переезду к жениху, причем перевозилось приданное невесты с некоторою торжественностью. Все оно помещалось в большом сундуке («скрыня»), который ставился на запряженную повозку, на которой размещались и участники свадьбы, причем «дружки» стоя держались за скрыню и всю дорогу пели свадебные песни. По приезде к жениху, молодых вскорости отводили в отдельную комнату, а остальные продолжали гулять, с музыкой, до поздней ночи. Существовало много свадебных обычаев, но я всех их не знаю.

    Например, при отъезде вечером невесты, парубки того краю, откуда была она, раскладывали на воротах огонь и не позволяли выехать из двора, пока жених не откупится, дав парубкам на водку.

    Ни одна свадьба не кончалась одним днем и растягивалась чуть ли не на целую неделю. Теперь гуляли только родные молодых и их близкие. На другой день танцевали «журавля» — это особый плясовой мотив и, кажется, с не совсем цензурными словами. Этот танец танцевали в знак того, что невеста «молодая» оказалась невинной девушкой (доказательством чего являлось присутствие крови на рубашке).

    За этим следили «свашки», так назывались замужние женщины, распоряжавшиеся свадебным порядком.

    Как символ невинности, при пляске журавля повязывали на голове и руках красные платки и ленты. Не раз я видел пожилого казака на бороде или на ухе с красной ленточкой. Значение этого я тогда не понимал.

    Гулявшие свадьбу маскировались, особенно любили наряжаться цыганами и цыганками, ходили по дворам участников свадьбы и «крали» кур. Это не воровство, а обычай: «Объели, мол, хозяев совсем и нужно красть кур на стороне, чтобы продолжать гуляние».

    Много раз видел я, как в один из последних дней свадьбы «везли батька в кабак». Это тоже обычай: «Дома все выпили, ничего не осталось. Нужно повезти батька в кабак, чтобы он еще купил выпивки».

    Путешествие батька в кабак тоже было потешное: сажали его на какую-нибудь тарантайку, а то и на передний ход повозки, сопровождавшие ряженные цеплялись за тарантайку, садились верхом на лошадей или быков, везших ее. Если была грязь (что в осеннее время обычно), то какой-нибудь шутник, привязывал к тарантайке каюк, или корыто, садился на него и усердно греб веслом или лопатою, втыкая ее в жидкую грязь.

    Станичная жизнь разнообразилась в зависимости от времен года. Зимнее время самое скучное. Благо, в это время дни очень короткие и все время уходило на обычные работы по хозяйству. Главное дело — это уход за скотом: утром и вечером надо дать ему корм. На это уходит немало времени: нужно наносить в баз (скотный двор) сено и разбросать его кучками для большого количества скота (20-30-50 и больше голов в хозяйстве), причем носить сено приходилось на вилах из стога, обычно находящегося вдали от база. Стога сена ставили подальше от строений из противопожарных соображений. Затем надо напоить скот — это тоже нелегкое дело. Нужно «натягать» из колодца в корыта воды при помощи «журавля» (в станице он назывался «звид») или прямо ведром 30-40-60 и больше ведер воды. Некоторые, особенно те, кто жил недалеко от речки, гоняли туда на водопой свой скот, причем, зимою, у берега прорубывались во льду длинные проруби. Кроме скотины, требовалось время для ухода за лошадьми, затем некоторые работы по хозяйству: починить воз или сани, привести в порядок плуг и борону и т.д. и т.п.

    На это уходил весь короткий день.

    Женская работа заключалась в приготовлении еды, выпечке хлеба, стирке белья, кормлении птицы и уход за нею; многие пряли пряжу из конопли и делали из нее мешки (чувалы).

    Зимние дни коротки и население, с наступлением сумерек укладывалось спать. Только молодежь на улицах распевала песни и то недолго: часов с 9-10 вечера станица замирала и только лай собак и пение петухов нарушали тишину.

    Так как ложились спать рано, то был обычай вставать «в досвитки», т.е. до света.

    Действительно, часа в 3-4 станица почти вся просыпалась, в окнах появлялся свет от зажженных каганцов и, при свете их, шили, пряли, ткали и производили другие мелкие работы.

    Каганец — это черепок, в который наливалось постное масло (олия) или смалец. В этот черепок помещался фитиль, скрученный из полоски тряпки, и зажигался. Светил такой каганец очень слабо, но другого способа освещения не было. Тогда у людей было более острое зрение и при слабом свете каганца делали все: и шили, и пряли.

    В то время не знали не только керосина и ламп, но и свечей не было в широком употреблении. Все пользовались только каганцами.

    Только станичная аристократия имела свечи и то сальные (стеариновые появились позже).

    Сальные свечи имелись в продаже в лавках, но больше делали их сами.

    Я помню нашу форму для приготовления свечей: это спаянные вместе две железные трубки диаметром в обыкновенную свечу; в средину трубок этих вставлялись фитили из ниток, а сами трубки наполнялись растопленным салом и, затем, ставились на холод.

    Получались свечи своего производства.

    В течение года станичная жизнь, в общем, протекала в таком порядке: после Рождества наступал мясоед, продолжавшийся до масленицы 1-1,5 месяца в зависимости от Пасхи.

    Период этот изобиловал свадьбами, так как многие не успевали сыграть свадьбу в осенний мясоед.

    К концу мясоеда надо подумать о яровых посевах, привести в порядок земледельческие орудия. В это время начинают телиться коровы и овцы; уход за маленькими телятами и ягнятами требовал времени.

    Нужно подготовляться к Великому посту, запастись постным маслом для харчей.

    В продаже в станицах постного масла не было, так как его имел каждый хозяин.

    Для масла толкли в ступах семя конопли, льна, подсолнуха, режия.

    Режий — это масляничное растение, которое казаки любили разводить для масла.

    После толчения раздробленное семя растирали с водою: «хвалювали», до превращения его в густое тесто и везли в «олинецю», т.е. маслобойню, где и выдавливалось масло.

    У нас была, чуть ли не лучшая в станице олинеця.

    Наступала масленица. Она у нас на Кубани не пользовалась таким почетом как в России северной и средней.

    В станицах не имели понятия о блинах. Ели только вареники, приготовлявшиеся в каждой семье в продолжение всей недели.

    Можно сказать, что вареники у нас были тоже, что в России блины.

    Не было в станицах и катаний на тройках, и гуляний как то было в России.

    Масляница проходила в станице тихо.

    Было, впрочем, в обычае, в последние дни перед Великим постом, ходить к родственникам и близким знакомым в гости «прощаться», т.е. просить друг у друга прощения.

    Не обходилось при этих «прощаниях» без выпивки, но шумного разгула не было.

    Наступил Великий пост. Надо поскорее отговеться перед наступающим периодом пахоты и сева. Поэтому первые две недели поста было особенно много говеющих. Хуторяне тоже торопились отговеться и во время церковных служб, возле ограды было немало подвод хуторян. Жители дальних хуторов, чтобы не ездить два раза в день для говения, проживали эти три дня у родственников или близких знакомых.

    Чтобы не оставлять хутор без пригляда, иногда семья делилась на две части: отговеется одна, а потом другая.

    Подходило время полевых работ: нужно пахать под яровое и сеять. Сеяли раньше всего ячмень и овес, затем яровую пшеницу, лен, позже всего — перед самою Пасхою и даже иногда после нее, сеяли подсолнух, просо и садили баштан.

    Ко второй половине поста станица затихала, говеющих было мало, население на полевых работах.

    Только в такие дни как Вербное воскресение, Страсти, Вынос плащаницы в станице замечалось многолюдство.

    Наступала Пасха. В станице как то ярче чувствуется Великий праздник. Весь день, в течение первых 3-х дней, неумолкаемый колокольный трезвон, причем трезвонили хлопцы-любители. По станице дивчата в ярких новых платьях и платках, а парубки в новых бешметах гуляют по улицам и поют.

    Часто встречаются пары: молодой казак с хлебом под рукою и молодая жена. Это молодожены, поженившиеся осенью или после Рождества, идут поздравить с Праздником своих родителей.

    Этот обычай строго соблюдался.

    Были и качели, крутившиеся на горизонтальном валу, в вертикальном направлении — «перекидышки». На качелях этих весь день толпилось много народу. За удовольствие покачаться платили не деньгами, а крашеными яйцами; здесь же стояла кадушка, к вечеру наполнявшаяся яйцами. Приводили в движение качели любители хлопцы, так что движущая сила хозяину ничего не стоила.

    Пожилые люди на первый день ходили на кладбище проведать могилки своих близких.

    Я тоже, помню, ходил с матерью на кладбище, где была похоронена моя другая сестра Надежда, умершая от дифтерита 12-13 лет.

    Мать очень ее любила и долго о ней плакала; каждую Пасху ходила на кладбище, чтобы уронить слезу на могилку любимой дочери.

    Для старух самым приятным праздничным развлечением было выгнать за станицу, на траву маленьких гусят и там пасти их. К Пасхе птица вылупливалась. В конце Пасхальной недели в станице становилось пусто, — полевые работы: вспахать и посадить баштаны, просо, соняшники посеять.

    После Пасхи наступило время полки баштанов и подсолнуха; был большой спрос на полольщиков.

    Затем подходило время косить траву. Появлялись российские косари и пешие и на подводах, — «кибитках».

    Тогда не было еще железной дороги от Ростова, и косари шли пешком до берега моря, а дальше пароходом на Ейск, а на подводах — через Ростов.

    После Троицы станица продолжала пустеть, а ко времени уборки хлеба — после Петра и Павла (29 июня), совсем пустела.

    К сентябрю наблюдалось оживление: многие обмолотились и переселялись из степи в станицу. Начиналась реализация урожая; нужно было приготовиться к зиме: запастись одежою и обувью; прикрыть хату и сарай; обставить сарай камышом и сделать многое другое по двору.

    А главное, оженить сына, выдать замуж дочку. И вот с конца ноября начинаются свадьбы, а после Покрова и до «Пелипивки» (Филиппова поста) разгар свадебных гуляний — это главный период свадеб.

    С наступлением Пелипивки наступает тишина; только песни парубков и дивчат ежедневно по вечерам оживляют мертвую тишину.

    Приближаются Рождественские Праздники. За неделю до них по утрам, ежедневно слышится визг свиней — это колют кабанов для приготовления к празднику сала и колбас.

    Перед Праздником много мелких хлопот: нужно в млин съездить намолоть борошна, нужно в олийници сбить олии для пирогов на кутью, нужно в город съездить за покупками и пр. и пр.

    Наступает кутья (сочельник). Тишина полная; весь день из каждого дымаря (трубы) валит дым — это хозяйки пекут пироги и готовят всякую «страву» к празднику.

    До звезды в этот день никто ничего не ест. Вечером в церкви звонят к вечерне. С темнотою появляется звезда, и люди садятся вечерять, едят кутью и узвар. Сейчас же после вечери ложатся спать, т. к. завтра надо встать у досвита, чтобы идти к заутрене.

    Даже песен в этот вечер по станице не слышно.

    На утро праздничное настроение. Как и на Пасху, в течение трех дней трезвон на колокольне. На улицах заметно оживление: многие, не столь нарядные как на Пасху, ибо в кожухах и свитках, идут поздравлять родных и знакомых. Группы хлопчат, человек по 4-5, ходят по домам славить Христа — поют: «Рождество Твое Христе Боже Наш», немилосердно перевирая слова.

    У нас в станице не было обычая носить бумажную звезду и «вертеп», как это было в Малороссии.

    Впоследствии, когда в станице стало много иногородних, и у нас ходили со звездою.

    С наступлением темноты на 1-й день по станице раздавались песни-колядки. Это молодые дивчата 13-16 лет ходили по станице колядовать, причем колядовали под окном, в хату входить не полагалось.

    К сожалению, я не знаю слов колядок, потому что когда жил в станице, был маленьким. Помню только начало колядки, которую пели дивчата под окном: «Коляд-коляд, колядныця, добра з медом поляныця, а без меду не така — дайте, дядько (титко), пятака».

    Под Новый год был обычай щедровать. К сожалению, я и щедривок не знаю, помню только начало одной: «Меланка (св. Мелания) ходила, Василька просила: Васильку, мий батьку, пусты мене в хатку; я жита не жала, золотый хрест держала...».

    На Новый год, еще задолго до рассвета, по всей станице слышался лай собак: это хлопчаки-посыпальники ходят по хатам посыпать зерном и поздравлять хозяев с праздником.

    Святки в станице проходили сравнительно тихо.

    Наступало Крещение. Накануне Крещенский сочельник — «голодная кутья». Не полагалось ничего не есть, не пить до водосвятия, которое совершалось возле церкви в церковном колодце в 2-3 ч. дня.

    После водосвятия вечеряли и провожали кутью стрельбою из ружей.

    На Крещение главное водосвятие на речке, после совершения которого была официальная пальба залпами взвода казаков под командою станичного атамана.

    (Детство С.М. Мащенка)

    Думаю-думаю с чего начать, в каком порядке изложить воспоминания о себе, и не могу придумать, чтобы вышло складно и последовательно.

    Дело в том, что я не могу указать с какого времени я стал помнить себя; о раннем детстве остались отдельные, отрывочные воспоминания; я не могу указать, что из сохранившегося в моей памяти было раньше и что позже, поэтому буду описывать целые периоды (по несколько лет) моей жизни.

    Моя мать рассказывала, что я еще совсем маленький, бывало, возьму за юбку свою бабушку (мать моей матери) и веду ее к сундуку, в котором у нее хранились лакомства. Бабку свою, как и деда, я совсем не помню, но помню, что это была маленькая старая женщина. По-видимому, это мое самое раннее воспоминание. Другое раннее воспоминание — это когда мать купала меня в ваганах (маленькое корыто). Очевидно, я был еще очень малым, раз помещался в ваганах. Всякий раз, когда меня купали, я капризничал и плакал, так как при намыливании головы мыло попадало в глаза, становилось больно, и я ревел. Поэтому я не любил купаний и купаться не хотел.

    Когда я подрос, то мать мыла мне только голову и я, как и другие дети, не купался до лета, когда можно было купаться в речке по несколько раз в день. С банею я познакомился только когда поступил в гимназию.

    Росли мы при самой простой, можно сказать, первобытной обстановке. (Примечание: Нас, детей, в семье было шестеро, по старшинству: Дмитрий, Анастасия, Николай, Надежда, Степан (я) и Иван. Был еще первым ребенком Петр, но он в детстве умер, и я о нем только слышал от матери)

    Дом наш был самый большой в станице. Он выходил окнами на площадь, а фасадом обращен во двор. В нем было пять комнат: кухня, «хатына» столовая, зала и спальня. К кухне были пристроены сени.

    Почему вторая от кухни комната называлась хатыною — не знаю, но это была самая жилая комната. Собственно, мы жили только в кухне и хатыне — особенно зимою. Эти две комнаты были теплые, т.к. они отапливались большою русскою печкою в кухне и грубкою в хатыне. На остальные комнаты была только одна грубка, топившаяся из столовой и нагревавшая столовую, залу и спальню, поэтому эти комнаты зимою были почти не жилыми, да и грубка эта топилась только в большие холода. В другое время года в них мало жили. В столовой накрывали стол в редких случаях — когда были гости; в ней же и принимались «попы», приходившие в Великие праздники «с крестом и молитвою». В таких случаях гости и «попы» проходили парадным входом, мы же этим ходом никогда не ходили и он всегда был заперт.

    Прежде, пока был жив отец, были часто и гости, но этого времени я не помню, а знаю по рассказам. Принимались они в парадных комнатах. Когда сестра была девушкою-невестою, она принимала своих гостей в парадных комнатах.

    Впоследствии, когда мать осталась только с Иваном (я учился, Дмитрий служил, Николай жил на хуторе), эти комнаты пустовали и только я, приезжая на лето домой, поселялся в зале, где стоял широкий диван, на котором я ночью спал, а днем лежал и читал. Летом, приезжая в станицу, я много читал.

    Зимою, мы — мелюзга (я, Николай, Надя, впоследствии, когда подрос, и Иван) околачивались все время в кухне на печи, там же и спали.

    На печи было тепло и мы там находились, конечно, раздетыми — в одних рубашонках и штанцях, босяком. Когда надо было «выйти по делам», выскакивали из хаты в том, в чем были на печи и в дождь и в снег, днем и ночью.

    Когда выпадал глубокий снег, то мы, радостные, соскакивали с печи, выскакивали раздетыми и «купались» в снегу, потом опять на печь греться.

    Находясь на ней целый день в полном безделии, естественно, мы шалили, дрались и дебоширили; тогда мать усмиряла нас розгою. Как только мы расшалимся, она брала розгу, поднималась на стоявшую возле печи высокую скамейку («ослин») и хлестала, вернее — старалась хлестать нас розгой, но мы жались по углам и розга нас почти не доставала, но, все же, мы плакали и кричали. Такие усмирения наша бедная мать должна была производить чуть ли не ежедневно, а то и по несколько раз на день.

    Зимою, когда был мороз и на улицах замерзали лужи, мы одевались и шли на «сковзалку» сковзаться. Но часто бывало, поймаешь «реву» и торопишься в хату на печку греться.

    Когда немного подросли (лет 7-8), то ходили сковзаться на речку, где было много народу — парубков и дивчат. Там смотрели как сковзаются большие, как катают друг друга на «крыгах». Крыга — вытащенный из проруби большой кусок льда, на котором можно усесться, а кто-нибудь сзади толкает его палкою. Когда работала «олийнеця» (маслобойня), мы целыми днями просиживали в ней перед печкою, которая все время топилась для поджаривания масличного теста. Там мы слушали разговоры старших и играли с мальчиками «завозянами» (привозившими бить масло).

    Мать была довольна, что мы целыми днями пропадаем на олийнице — в хате, на печке меньше шуму и баловства.

    Опять возвращаюсь к нашему зимнему времяпровождению на печке. Особенно было приятно спать на печи в просе.

    Дело в том, что в станице добывали пшено сами из проса, для чего в каждом хозяйстве имелась «ступа», в которой толкли просо, оно очищалось от шелухи и превращалось в пшено. Для того чтобы шелуха легче отходила, просо должно было быть хорошенько высушенным. Его высыпали на печку слоем в 5-6 вершков на несколько дней.

    Нам — детям очень нравилось спать, зарывшись в уже теплое просо.

    Сухое просо, пока оно не отсырело, переталкивали в домашних ступах. Ступа представляла из себя толстую деревянную колоду с выдолбленным в ней большим углублением для проса, а сверху особым приспособлением был устроен «товкач», который находился над углублением и приводился в действие ногами. Бывало, когда мы подросли, нас посылали «товкти пшено», от чего мы старались отлынивать, ибо долго работать ногами на ступе было утомительно. Ступы стояли обычно где-нибудь в сарае или под навесом.

    В некоторых ветряных и водяных мельницах (паровых мельниц тогда еще не было) были устроены ступы для толчения проса, но казаки пользовались ими редко — только в тех случаях, когда толкли несколько мешков для продажи пшена.

    Продолжаю о наших ночлегах — весною и осенью, когда не было холодно, мы спали в комнатах, где-нибудь на лавках, а то просто на полу. Кроватей у нас, кроме матери, ни у кого не было.

    Летом, когда было тепло, мы спали на дворе — на повозках, дрогах, или просто на земле — на спорыше; если опасались ночью дождя, то спали на крыльце. Постели наши были примитивны: после ужина возьмешь подушку и рядно, идешь во двор, разыскиваешь удобное для ночлега место и ложишься спать. Если ночью неожиданно поднимается буря или пойдет дождь, становится сыро и холодно — берешь свой «одр» под мышку и стучишь в окно, чтобы мать впустила нас в дом. Летом приятно было ночевать на воздухе. Лежишь среди двора на траве и смотришь в бездонное звездное небо: вот «Вечерняя звезда», вот группа звезд «Волосожар», вот «Млечный путь»...

    Мать говорила нам, что казаки убегали из черкесского плена, смотря на Млечный путь. Для того и создан он, чтобы казаки могли «утикать» от черкесов из плена. Такое мнение возникло потому, что Млечный путь имеет направление с юго-запада на северо-восток, т.е. ведет из-за Кубани (от черкесов) на Черноморию.

    Лежишь, бывало, так долго и не спишь. Станица уснула; тишина кругом; только где-то в отдалении собака изредка залает; долг слышишь хоры дивчат и парубков, поющих песни до поздней ночи.

    Любил я слушать эти песни.

    Иногда заснешь только как запоют первые петухи, т.е. около II-ти часов.

    Вставали все очень рано — около 4-5 ч. утра, «до коров», т.е. чтобы успеть подоить коров и выгнать скотину в «череду», которая собиралась на выгоне возле кладбища.

    Выгонять скотину в череду лежало на нашей обязанности (Николай, я и, когда подрос, Иван).

    Впрочем, выгонять было не трудно: прогонишь ее немного от двора, а потом скотина бежит на выгон, чтобы дальше идти в толоку на пастьбу. Нужно было торопиться выгнать скотину, ибо с восходом солнца являлись пастухи («чередники») и угоняли череду в толоку верст за 5-6 от станицы. Кто запаздывал, тот должен был догонять череду за станицею, гоня свое стадо бегом, иногда, при большом запоздании, за 0,5-1 версту от станицы.

    На нашей же обязанности лежала и встреча череды. Встреча необходима была для того, что в большом стаде найти и «вылучить» (то есть согнать до места) свою скотину и пригнать ее домой, ибо не всякая «товарняка» шла прямо домой, а блуждала по улицам, возле речки, на выгоне и нужно было разыскивать ее по станице.

    Так вот, каждый вечер нужно было идти «против череды», т.е. встречать ее. Выходили мы заранее и вместе с другими вышедшими «против череды» казачатами поиграть на просторе за станицею. Взрослые выходили позже. Бегая и играя, мы удалялись от станицы, высматривая, не покажется ли череда. Нужно было встретить стадо подальше от станицы, чтобы среди него (до 1000 голов) успеть найти и согнать вместе свою скотину. Завидя издали череду, мы спешили к ней и рассыпались по ней в разных направлениях в розысках своей скотины. Дело это было не легкое и одному собрать всю свою скотину (10-15-20 и больше) было очень трудно. Нам было легче, потому что против череды мы всегда выходили с Николаем и Иваном. Вылучив свою скотину, мы выделяли ее из череды и гнали домой — это за 1,5-2 и даже 3 версты от станицы. Пригоняли домой уже почти при заходе солнца. Нужно было напоить ее, для чего мы, собираясь против череды, наполняли корыта водою из колодца. Двух корыт, бывших у колодца, было мало и мы во время поения скотины, таскали воду из колодца и подливали в корыта.

    Мать и сестра доили коров. Затем загоняли скотину в баз и запирали, чтобы не выскочила и не портила в саду деревьев и овощи в огороде.

    Управлялись мы со скотиною уже в сумерках.

    После доения нужно было вылучить телят, и загнать их в отдельный сарайчик. С коровами телят нельзя было оставлять на ночь, ибо тогда не было бы утреннего удоя молока.

    Управившись со скотиной, ужинали и ложились спать.

    Чтобы закончить со скотиною, скажу, в чем заключался уход за нею в зимнее время.

    Надо сказать, что скотину выгоняли на подножный корм в течение почти 2/3 года, т.е. с ранней весны до поздней осени. Толока тянулась на несколько верст от станицы и там скотина находила корма достаточно, т.к. трава там, хотя и увядшая, сухая, находилась в достаточном количестве.

    Сухая трава толоки и степей раннею весною выжигалась, и из станицы были видны густые клубы дыма, и мы бегали версты 3-4 от станицы смотреть степной пожар.

    Зимою уход за скотом заключался в следующем: утром и вечером надо было дать ему корм, это называлось «подавать скотины»: «Пора уже подавать скотыни».

    Из стога сена, находившегося недалеко от база («загин» — от слова загонять), брали вилами возможно больший пучок сена (эта охапка называлась «навильник»), лишь бы донести до база, а в базу сено раскладывалось небольшими кучками, чтобы скот не толпился и не затаптывал сено в больших кучах, а переходил от одной маленькой к другой, поедал все сено. После этого скотину поили во дворе из колодца, или выгоняли к речке.

    Между прочим, надо сказать, что были и ясла, но они употреблялись только для быков и находились вне база. Плетеные из хвороста ясла привозили из-за Кубани черкесы.

    Это описание относится к тому времени, когда отца уже не было и мы были уже подростками (мне лет 7-8, Николаю 10-12). Раньше, при жизни отца, у нас был и работник и работница, но это время я помню очень смутно.

    ***************************

    Продолжаю описание нашего повседневного обихода в раннее мое детство.

    Ложились мы спать с заходом солнца и с наступлением темноты и летом и зимою.

    Вставали летом с восходом солнца, а зимою задолго до восхода его и это называлось «вставать у досвита». Пока было темно, мать, при каганце шила или что-либо делала по хозяйству (Каганец — это черепок с «олиею» (постным маслом) и в нем горит гнитик из тряпки называвшийся «гнит»). Мы оставались на печи и баловались, или разговаривали или досыпали, пока станет «розвидняться». Потом вставали, ставили самовар, молились Богу и пили чай. Так и говорили: — Встать, умыться, Богу помолиться, чаю напиться.

    В начале, когда мы были маленькими, мать «проказувала» нам молитвы, то есть говорила их вслух, а мы должны были за нею повторять.

    Так продолжалось долго, и мать заставляла нас учить много молитв: «Во имя Отца», «Царю Небесный», «Святый Боже», «Пресвятая Троица», «Отче наш», утренняя и вечерняя молитвы, псалом «Помилуй мя Боже» (длинный), «Богородице Дево», «Достойно есть», «Верую» и еще некоторые короткие. Эти молитвы повторялись каждый день утром и вечером. Когда мы немного подросли и выучили, как попугаи — не понимая смысл слов, молитвы наизусть, то читали их все вместе вслух сами, но в присутствии матери, которая поправляла наши ошибки. Разумеется, содержания молитв мы не понимали и я, помню, торопился, чтобы дойти до «Верую» и до слов «Чаю воскресения мертвых», так как, когда читали «чаю» — значит скоро будем пить чай.

    Помолившись Богу, мы садились пить чай. Давала его нам мать по одной чашке «в прикуску» (в накладку много выходило сахару), с хлебом. Это был наш завтрак.

    Вообще, у нас не было правильного распорядка относительно принятия пищи. По средам и пятницам соблюдался строгий пост и в эти дни обыкновенно горячего ничего не варили и не жарили, чтобы не топить печь.

    Зимою, впрочем, печь топилась каждый день, чтобы в хате было не холодно и мать что-нибудь сварит для еды: постный борщ, жареную картошку и т.п. Летом же, даже в скоромные дни печь не всегда топилась (хлопотливо топить русскую печь и жарко, плит же тогда не было). В таких случаях, когда мы — дети просили есть, мать давала нам молоко или «кисляк», т.е. кислое молоко с которого снята сметана. Молока всегда было сколько угодно. Мы отправлялись с ложками и хлебом в чулан (погреба у нас не было) и там наедались досыта, до отвала.

    На обед варился борщ с мясом — с бараниной. Говядину в станице не продавали, потому что если зарезать телку или корову, то за отсутствием достаточного количества покупателей, мясо не продавалось в один день, могло залежаться и испортиться. К борщу всегда пеклись пироги с сыром (с творогом) и варилась крутая пшенная каша. Гречневая крупа у казаков не пользовалась успехом и казаки гречку очень мало сеяли, и то только те, у кого были пчелы, так как гречиха когда цветет, хорошее медоносное растение.

    Нередко, кроме борща, была жареная баранина с картошкою. Сладкое не было в моде. Иногда, редко приготовляла очень вкусный «лапшевник» (бабка), который я очень любил.

    Ужин не готовился, а ужинали борщом с мясом, оставшимся от обеда и сохранявшийся в печи теплым.

    Иногда приготовляли суп — чаще всего «лапшина».

    Летом топилась печь только когда надо было испечь хлеб — приблизительно раз в неделю. Обыкновенно варили что-нибудь горячее на дворе в висячем казанке или, поставив два кирпича на ребро, клали на них две железные перекладины, ставили сковороду, а под нею разводили огонь и жарили на ней яичницу или что-нибудь подобное. Летом часто варили вареники, причем, обыкновенно, я, насобирав в саду сушняку («палички»), разводил огонь под казанком, а мать в это время в хате лепила вареники. Вся стряпня продолжалась каких-нибудь полчаса и вареники готовы.

    Было возьмем волок, пойдем на речку, забредем 1-2 раза и наловим раков, сварим их в казанке — вот нам и обед.

    Вообще, летом с едою было не трудно: в саду фрукты с июня по сентябрь: вишни, яблоки, груши, сливы. Июнь-август: помидоры, огурцы, арбузы, дыни.

    Зимою с питанием было хуже, особенно в посты. Все же мы никаких лишений не испытывали: были соленые огурцы, кислая капуста; с «Пелиповки» появлялось свежее постное масло (своя олийныця); запаса кабаков (тыкв) хватало и на Великий Пост. Печеный кабак, жаренный ломтиками, кабаковая каша, «смажные» (жаренные) кабаковые семечки — все это было для меня лакомством.

    К Рождеству били свиней и, кроме ковбас, которые поедали быстро, как и свиное мясо, заготовляли много свиного сала, чтобы хватило его и на лето. Тогда его надо было много для косарей.

    Самый скудный пост был Петровский, который начинается через неделю после Троицы и кончается 29 июня — на праздник Петра и Павла.

    В «Петривку» зимние запасы иссякли, а оставшиеся не вкусны (огурцы, соленая капуста, кислая капуста). Фруктов и свежих огурцов еще нет, «олия» уже старая. Помогала делу соленая красная рыба, которую мать покупала в Екатеринодаре на Троицкой ярмарке целыми рыбинами; такая рыба тогда была очень дешевою. Помогала делу также поспевшая в мае клубника, которой было в толоке сколько угодно, а в июне и вишни поспевали. Во вторую половину «Петривки» появлялись огурцы, поспевали абрикосы, ранние яблоки — становилось легче. А там июль, август, сентябрь — арбузы, дыни, разные фрукты — одним словом «изобилие плодов земных».

    Вообще, мы росли при режиме, при котором вопрос питания решался как-то сам по себе. Регулярного приготовления обеда, ужина и пр. — и в помине не было, а так — перехватишь то того, то сего и сыт. Голодными никогда не были, а временами и обильно питались. При таком нерегулярном питании росли и развивались нормально и повырастали здоровыми и крепкими людьми.

    В нашем детстве просорен, рогоз, какиш, козелец и т.п. имели большое значение в деле питания.

    Мать придерживалась строгих отцовских традиций, например, в большие праздники на обед всегда готовила «локшину» с курицей.

    На Пасху ветчины и сырной пасхи у нас не было — о первой просто не знали, а вторую не умели готовить; но куличей, сала, крашеных яиц — сколько угодно. И так росли мы в станице на свободе. В теплое время в комнату нас не загонишь.

    Малышом я любил лазить на деревья; не было в нашем саду дерева, на вершину которого я бы не забирался. Сад наш был обсажен высокими тополями и на каждый из них я забирался и просиживал целыми часами: и прохладно — продувает ветер; и видна вся станица, а за станицею «ветряки».

    У меня была какая-то слабость к ветряным мельницам; взобравшись на верхушку дерева, я, прежде всего, смотрел на ветряки: вертятся они или нет. Проезжая мимо, все внимание мое было обращено на мельницы; особенно я любил, когда мельница машет крыльями, поэтому не любил я погоду тихую, а ветреную. Находясь в степи, я часто рассматривал ветряки станиц Динской и Пластуновской. Дома и в степи, я делал из камыша «крутилки», наставлял их целыми десятками и любовался, как они вертятся в разные стороны и с разною скоростью.

    У меня был приятель «солдатчук» — сын солдата, Сашка, который умел делать из досточек маленькие ветряки, как настоящие. На этой почве у меня с ним завязалась тесная дружба и я, целые дни проводил у него, участвуя в постройке мельниц.

    Подъезжая к станицам по пути в Ейск, я, прежде всего, обращал внимание на мельницы, считал, сколько их, как они вертятся и в какую сторону.

    Эта слабость к ветрякам у меня осталась на всю жизнь и уже здесь, во Франции, подъезжая к Дюнкерку, я всегда обращал внимание на ветряную мельницу, которая находилась справа, между железною дорогою и шоссе на город Берг.

    И водяные мельницы я тоже любил; возле них можно было побегать, спуститься вниз к воде к колесам, полазить по лопастям, взбежать наверх и посмотреть на другую сторону гребли в став — сколько в нем воды.

    С наступлением весны у нас начинались разные экскурсии в окрестности станицы. Прежде всего, раннею весною ходили по просорен. Справив себе «копачи» в виде долота деревяшки, мы, компанией мальчишек, отправлялись за станицу копать просорен.

    Немного позже ходили к речку «по рогоз», затем «по какиш» и «козелец».

    В марте-апреле ходили в хутор Кифы «по гракы». Там было много «граков» т.е. грачей, которые свивали на высоких тополях множество гнезд. Для нас было большим удовольствием лазить на деревья и забирать грачиные яйца. Это называлось «драть гракив».

    Делая это, мы, как бы инстинктивно, бессознательно боролись с бедствием, причиняемым грачами: они причиняли большой вред баштанам, проклевывая поспевающие арбузы. Мы, действительно, из забавы, уничтожали много сотен грачиных яиц, тем самым уменьшая число вредителей баштанов.

    В мае поспевала в степи клубника. Тогда, чуть не ежедневно, составлялись из мальчишек-подростков компании, чтобы идти в толоку по «полоныци» — так называли у нас клубнику. Каждый из нас приспосабливал к «глечеку», т.е. глиняному кувшину для молока, ручку из бечевки и с этою посудою отправлялись в толоку верст за 4-5 от станицы. Уходили с утра и приходили вечером с полными глечеками клубники. При изобилии ее в толоке, мы наполняли кувшины в течение 1-2 часов, остальное время играли, бегали, а утомившись, ложились отдохнуть. Если было жарко, то бежали к ближайшей речке купаться.

    Позднее, когда поспевала ежевика, которую мы называли малиною, ибо она была сладкая — в отличии от кисловатой, растущей у речки, называемой «ожиною», ходили мы с глечеками «по малину».

    А еще позже мы ходили «по терен», заросли которого были в 5-6 верстах к северу и северо-западу от станицы.

    Одежда у нас была, как у прочих казачат, штанци из дешевой бумажной материи и ситцевые рубашонки, всегда без шапок и башмаков.

    Если, бывало, дождь захватит нас в степи, укрывались или под кустарником, или, если вблизи были копны сена, то зарывались в них.

    Чаще, дождь не оставлял на нас ни одной сухой нитки, но это была не беда — летний дождь теплый, а покажется солнце и мы высушивались.

    Кроме странствований по степи «по ягоды», мы занимались и ловлею рыбы удочками.

    Часто, было, приносили столько рыбы, что мать ругается — ей некогда было возиться с нею, а оставить — завоняется. Но чаще мать была довольна — можно было сварить борщ и зажарить рыбу, особенно в пост.

    Постов же у нас было, хоть отбавляй:

    Великий пост — 7 недель; Филипповка — 6 недель; Петров пост — «Петривка» в зависимости от того была ли Пасха раннею или позднею — был от 10-ти дней до 6-ти недель. «Спасивка» или Успенский пост — 15 дней и все среды и пятницы. Если сосчитать все постные дни, то их было в году около 230-ти, т.е. много больше чем скоромных.

    Все посты в то время, даже малыми детьми, строго соблюдались.

    Одним словом, со средины весны до средины осени, т.е. все теплое время мы проводили, большею частью, в таких странствованиях по степям и окрестным речкам.

    Но нельзя сказать, что у нас не было никаких обязанностей по дому. Зимою мы разгребали от глубокого снега дорожки к сараю, олийнице, к воротам; обметали снег вокруг дома, чтобы можно было выходить и затворять ставни; временами толкли просо; гоняли скотину к речке на водопой; давали ей корм утром и вечером, выполняли и другие несложные дела.

    Летом на нашей обязанности было обметать площадку перед домом; утром выгонять скотину в череду, а вечером встречать ее, поить и кормить; ездить за водою для самовара на хутор Кифы, где был колодец с особенно хорошею водою; чуть не ежедневно ездить в толоку за травою для телят, полоть баштан и «соняшники» т.е. подсолнух; участвовать в молотьбе — погоняя лошадей или волов, а затем подметать ток и т.д.

    Лежали на нас и некоторые работы по дому: поставить самовар, вычистить его, принести в хату воды, стеречь от кур рассыпанную на ряднах, после промывки ее, пшеницу.

    Дело в том, что тогда молотилок и веялок не было. Обмолоченный на току, хлеб имел значительную примесь земли и, прежде чем везти зерно на мельницу, его надо было промыть и хорошо высушить.

    После того как отец ушел на службу в Закавказье (в Эривань), приблизительно в первой половине шестидесятых годов и мать осталась одна с малыми детьми, к нам стали назначать, по распоряжению войскового начальства, во двор для работ «тыжневого» казака из станичного правления.

    «Тыжневые» назначались из казаков, так называемой «внутренней службы».

    Это были казаки, признанные медицинскою комиссиею негодными к строевой службе. Их зачисляли в разряд нестроевых, и они оставались для внутренней службы в Войске. Ими обслуживались: войсковые больницы, лесничества, рыболовные участки, войсковая гимназия и другие войсковые учреждения. Но в станицах оставался излишек таких казаков, которые обслуживали нужды станицы и из них то были назначаемы «тыжневые» в наш двор. Они сменялись каждую неделю. Я до сих пор помню имена первых шести казаков бывших на работе у нас: Клим, Яков, Хома, Олекса, Лука, Оверко.

    В сущности, от этих «тыжневых» толку для хозяйства было мало. Каждый из них норовил как-нибудь дотянуть неделю.

    Бывало, мать пошлет кого-нибудь из нас позвать такого дворового казака. Зовешь, зовешь, не дозовешься. Идешь искать, а он спит где-нибудь в сарае или в саду, а то и совсем уйдет со двора. Были среди них добросовестные, которые помогали по хозяйству, но были невозможные лодыри. Все же, тяжелые работы они исполняли: осенью ездили на толоку нарубить терну на топливо, перевозили сено из степи, привозили камыш и пр. Эти «тыжневые» немало растаскивали вещей из хозяйства матери: то вилы пропадут, то топор, то грабли, то «налыгач», т.е. веревка или ремень, связывающие за рога пару волов, и так далее.

    Эти тыжневые были у нас до смерти отца. Как получилось известие о его смерти, станичное правление перестало посылать их для помощи нашей матери.

    Не имея средств нанимать работника, она сама должна была выполнять все работы, а мы, сколько могли ей помогали.

    (учебные годы С.М. Мащенка)

    По достижении мною школьного возраста, отдали меня в станичную школу. В нее уже ходили наши друзья попенки — сыновья священника нашей станичной церкви «попа» Чаленка. Они были немного старше меня.

    В школу ходил я несколько лет. Не стало там наших друзей попенков — они уехали в Екатеринодар, в духовное училище. Я жалел их и им завидовал. Что это была за школа, можно судить по тому, что я, поучившись в ней 2-3 года, при поступлении в гимназию, уже 11-летним балбесом, не мог поступить в приготовительный класс, по своим познаниям, а только в «подготовительный» (в то время был такой класс, в котором подготовляли грамотеев в приготовительный).

    Учителем в станичной школе был тогда отставной унтер-офицер. За время пребывания моего в школе, я помню, у меня переменилось таких учителей трое. Школа помещалась в обыкновенной станичной хате, состоящей из сеней и одной комнаты.

    В школу мы уходили в 8-9 часов утра, а возвращались домой в 4-5 часов вечера. На завтрак домой не приходили, хотя бы было и недалеко, а брали с собою кусок хлеба, чтобы позавтракать в школе.

    Порядок занятий был таков: с утра до 12 часов читали, а после перемены (с 2-х часов) писали.

    В чем состояло чтение, я сейчас и не помню, как не помню и того, как я научился читать.

    Помню, что азбуку учили не «а, б, в, г...», а «а, бе, ве, ге...»

    После изучения букв шли «склады» «бе+а=ба, ве+а=ва, де+о=до, эль+а=ла, эм+о=мо» и так далее.

    За годы хождения в школу я так плохо читал, что не мог, как сказал выше, поступить в приготовительный класс гимназии.

    Не лучше было и с писанием. После перемены (в 2-3 часа) приходил наш учитель унтер-офицер, выдавал нам прописи, чинил гусиные перья, заставлял списывать с прописей, а сам уходил.

    В то время еще не было стальных перьев, а все писали гусиными.

    Чинить гусиные перья было особое искусство, естественно, что мы таковым в достаточной степени не обладали, да и нужно было иметь маленький острый ножичек, поэтому он и назывался перочинным. Таковых мы не имели.

    О писании гусиным пером теперь редко кто помнит, а название ножика, которым чинили гусиные перья, сохранилось до сих пор — «перочинный ножик».

    Когда я, осенью 1870 года поступил в гимназию, то писали еще гусиными перьями, которые чинил или воспитатель, или мастера этого дела из мальчиков, для чего выдавалось на стол (8-10 человек) по одному перочинному ножу.

    Продолжаю о школе. Наш унтер-офицер выдавал нам прописи, чинил перья, ничего нам не показывая, велел списывать в тетради и мы списывали, кто как мог и умел.

    Тетрадей, как теперь, тогда не было. Мы сами сшивали их из больших листов бумаги и сами разграфливали. Карандаши и линейки были.

    Какое это было писание, в отсутствие учителя, можно себе представить: шум, крик, возня, беготня, драки и т.п. Тем не менее, заданный урок — списать из прописи известное количество строчек, мы обязаны были исполнить.

    К вечеру приходил учитель и просматривал наше «чистописание».

    Здесь же происходила и «оценка» наших работ: кто плохо и грязно написал, того унтер бил плашмя линейкою по ладони.

    — Держи лапу! — приказывал он и ударял несколько раз линейкою. Я довольно часто «держал лапу», ибо писал и некрасиво и грязно; и перо и пальцы были в чернилах, а в тетради многочисленные кляксы.

    Во время перемены, тянувшейся часа два-три, а то и дольше, зимою мы резвились на льду (школа была недалеко от речки), а в теплое время купались в речке. В другое время играли в разные игры, особенно часто играли в «бобра». Игра эта состояла в том, что один из нас, обыкновенно хороший бегун («швидкий»), изображал «бобра», а остальные собак. «Бобер» прятался и убегал от преследования «собак», а «собаки» должны его найти и поймать.

    Начиналась игра хоровой песенкой:

    Ой, бобре-бобре!

    Ховайся добре;

    Я тебе маю (могу)

    Собаками пиймати...

    «Бобр» убегал и прятался. «Собаки» сначала не смотрели куда, а потом искали и ловили его. «Бобр» прятался в бурьянах и садках, в чужих огородах, бегал по всей станице и за станицей, а «собаки» за ним. Эта ловля продолжалась несколько часов. Бывало учитель придет задавать «чистописание», а в школе 3-4 человека, остальные ловят «бобра».

    Так я проходил «курс наук» в станичной школе.

    Наконец пришло время отвозить меня в Ейск, в гимназию.

    Последний год моего пребывания в станице было для нашей семье несчастливым. В ту зиму там свирепствовала эпидемия дифтерита.

    — Здорово диты мруть! — говорили станичники.

    Мы бегали в церковь смотреть на маленьких покойников.

    Между прочим, умер один из наших школьников, и я бегал в его дом посмотреть на умершего товарища. До сих пор помню его фамилию — Низкопоклонный. В то время понятия не имели о заразительности дифтерита, никаких мер предосторожности не предпринималось. Хоронили в открытых гробах и закрывали их только по опусканию в ямы. Мертвых сопровождали, при похоронах, толпы здоровых детей.

    Заболела в нашей семье сестра Надя, которая и умерла. Это было в начале марта. Помню это потому, что в день похорон было во дворе много людей, а мы, мальчишки, пошли в сад «покурить» и прятались за кустами крыжовника, который начал уже распускаться — на ветках были заметны маленькие листки.

    Вскоре после похорон Нади заболел и я, а за мною, старшая сестра Настя.

    У меня была тяжелая форма дифтерита, и я был, одно время, в бреду, так как едва помню, как во сне, как приезжал из Екатеринодара доктор и осматривал нас. Сестра поправилась скорее, а у меня болезнь осложнилась воспалением околоушной железы и образованием в ней нарыва.

    Уже было совсем тепло, в конце апреля или в мае, когда, помню, сидел я днем в «хатыни» и пил чай — и вдруг нарыв прорвался, потекло много гноя, и я сразу почувствовал себя легко. С тех пор я стал быстро поправляться и скоро совсем выздоровел.

    Во второй половине лета, помню, сидели мы — мать, сестра и я, и кто-то из хлопцев вечером возле колодца. Приходит из станичного правления казак приносит извещение о смерти нашего отца. Умер он (Мефодий Лукич Мащенко) в Александропольском госпитале.

    Мать, помню, заплакала, но особенно не убивалась. Мы же только присмирели.

    В непродолжительном после этого времени, пришло из Екатеринодара сообщение войскового начальства, чтобы меня, к началу учебного года, доставили в Ейск, в гимназию.

    Вследствие смерти отца, меня, как сироту, передвинули в кандидатском списке вперед, почему распоряжение о принятии меня в войсковую гимназию пришло с запозданием. Обыкновенно же, извещения делались весною.

    Теперь бедной матери моей пришлось хлопотать об экипировке меня. Ведь нельзя же было представить в штанцах и в балахончике, да в черевичках, или босиком, в гимназию!

    Пошила мне мать, помню, новые сапоги юфтовые и какую-то, не помню, верхнюю одежонку.

    Сложнее был вопрос о том, как доехать до Ейска. Железных дорог тогда и в помине не было, а ехать почтовыми было очень дорого — не по средствам. Матери удалось найти одного иногороднего (городовика), который взялся за десять рублей отвезти нас до Ейска и привезти мать обратно в станицу.

    В одно прекрасное утро, в сентябре, к калитке нашей подкатил «экипаж», представлявший собою обыкновенную телегу, запряженную одною лошадью. В повозке было много сена (фуража).

    Мать заслала его сзади ряденцем (маленьким рядном), положила подушки, одеяльце, мы с нею уселись и тронулись в путь.

    Я, разумеется, задал реву...

    Как я завидовал своим братьям Ивану и Николаю, что они остаются дома, а меня увозят куда-то далеко!..

    Немного утешало меня то, что я буду в гимназии не один, а с братом Дмитрием, который перед этим два года не приезжал домой, а оставался в Ейске. Выехали мы с матерью из станицы. Я все оглядывался назад — прощался с родными местами и все время пускал «нюню».

    Когда родные места скрылись из виду я, понемногу, успокоился — интересовался новыми местами, новыми видами.

    Мать показывала, когда проезжали мимо — где хутор Малышевского, где водяная мельница Сумички. Динчане (казаки станицы Динской) возили молоть в эту мельницу, и я слышал о ней; где водяная мельница Котляревского (под Мышастовской). Проехав 18 верст, доехали до станицы Мышастовской. Там, на церковной площади, остановились покормить лошадь. Станица такая же глухая, как и Динская.

    Покормивши лошадь и сами, подкормившись имевшимися у нас «харчами», двинулись дальше.

    К вечеру, до захода солнца, доехали до Медведовской (12 верст от Мышастовской).

    Эта большая станица меня поразила. Огромная церковная площадь, хорошая церковь; на площади много лавок под железною крышею (в Динской в то время не было ни одного здания под железною крышею, кроме церкви).

    Остановились мы у старых знакомых матери, даже, кажется, дальних родственников — Кузьминских.

    Переночевали здесь, а наутро двинулись дальше.

    При выезде из станицы, сейчас же, пришлось переезжать по длинной гребле через Кирпили. Здесь меня поразила большая водяная мельница Кухаренка, на 12 поставов. Я любовался как 6 колес с одной стороны и 6 с другой вертелись и с них, с шумом, падала пенистая вода.

    Здесь же и хутор Кухаренка, а возле хутора два ветряка под железною крышею зеленою, с боков — один желтый, а другой белый. Это тоже для меня диковинка. Поехали дальше. Изредка только попадаются токи со скирдами соломы, а то все степь, степь... В стороне от дороги встречаются пасущиеся стада скота и отары овец.

    До следующей станицы — Брюховецкой, 40 верст и эти 40 верст мы ехали целый день, останавливаясь два раза в степи, чтобы покормить лошадь и самим подкрепиться.

    К вечеру доехали до Брюховецкой. Здесь я совсем был поражен: большая, богатая станица, в центре много хороших домов под железными крышами, множество лавок (магазинов), церковь пятиглавая. На площади, вблизи церковной ограды, возвышалась высокая «могила» (курган). И тогда я считал это обстоятельство не совсем подходящим, т.к. высокая «могила» скрывала вид на красивую церковь. И вообще, была неуместна на церковной площади.

    Остановились на ночь мы на постоялом дворе. Это было для меня большою новостью, так как в нашей Динской об этом и понятия не было.

    Наутро поехали дальше. Не успели выехать из Брюховецкой, как перед нами, в 2-х - 3-х верстах, показалась другая станица — Переяславская.

    Между Брюховецкой и Переяславской ехали по низкому мосту (плавни реки Бейсуга), переезжая несколько гатей и греблей.

    На одной большой гребле нас остановил какой-то человек, как оказалось, сторож — сборщик платы за переезд за нее, и получил от нашего возницы плату: две или три копейки. Это было для меня новостью — платить за переезд по гребле?..

    В дальнейшем нашем путешествии, нас неоднократно останавливали на греблях и брали плату.

    Проехали, не останавливаясь, Переяславку и выехали на возвышенность.

    Здесь, с левой стороны, показались величественные (для меня) здания каменных церквей и колоколен мужского Лебяжьего монастыря, а немного дальше отдельная церковка, тоже принадлежащая монастырю, о которой мне сказали, что это «Киновия».

    Лебяжий монастырь издалека понравился мне, и я мечтал побывать в нем, но странно, за всю мою жизнь, мне не пришлось в нем быть, хотя для этого имелась полная возможность.

    Поехали дальше.

    Следующая станица Каневская, тоже около 40 верст от Переяславской. Останавливались в степи два раза. Степь пустынная: возделаны поля только около станицы, а дальше девственные степи с высокою травою и терновником. Кое-где попадались отары овец, стада скота и табун лошадей.

    К вечеру приехали в Каневскую. Это тоже большая, богатая станица с красивою каменною церковью.

    По выезде утром из Каневской, вблизи, как от Брюховецкой Переясловка, показалась станица Стародеревянковская.

    Эти станицы также близко друг от друга расположены и разделяются только низовьем реки Челбасы, с несколькими гатями и греблями через ерики и рукава, с большою греблею через самую р. Челбасы.

    После Стародеревянковской большое степное пространство, верст на 40-50 до станицы Новодеревянковской.

    На всем этом пространстве реже встречаются группы деревьев и лишь издали были видны несколько хуторов, а то все степь, степь беспредельная, покрытая густою травою да зарослями терновника. Ближе к обеим этим станицам встречались отары овец и стада скота.

    Еще тогда я обратил внимание на странное расположение Новодеревянковской. Она стоит в глубокой лощине на реке Албаши.

    Станицы видно не было, но, недоезжая ее, издали были видны, стоявшие на возвышенности, машущие своими крыльями, ветряки. И уже подъехав к самому спуску к реке, мы, как на ладони, увидели станицу.

    Меня поразило, что в станице тогда не было никакой растительности, лишь кое-где виднелись 2-3 деревца, а то голые хаты.

    После Новодеревянковской мы поехали прямо на Ейск, оставив вправо станицу Новощербиновскую.

    Пришлось проехать большое расстояние, примерно около 50-ти верст.

    По пути переночевали на каком-то хуторе.

    На следующий день показался Ейск: множество ветряных мельниц, две церкви (Собор и Николаевская церковь) и справа Ейский лиман.

    Я впервые увидел море (лиман).

    Был серый, прохладный день; дул сильный ветер.

    Мы долго ехали понад лиманом.

    Тут я впервые увидел, как мальчишки пускали бумажного змея. Впервые видел на лимане парусные лодки.

    Проехали сады, въехали в город. С раскрытым от удивления ртом, я смотрел на каменные постройки, двухэтажные дома, торговые ряды.

    Проехали площадь Николаевской церкви и остановились на каком-то постоялом дворе.

    На другой день мать повела меня в гимназию. Встречи со своим братом Дмитрием я не помню.

    Помню, мать привела меня к директору. Он велел нам пойти к гардеробщику и переодеться в казенное, а из моей одежды велел оставить сапоги (они были новые).

    Директором тогда был армянин Терзиев — большой «хапуга». Наживался он на нашей пище и одежде. Поэтому он оставил и мои сапоги. Тогда я этого еще не понимал.

    Переодели меня в казенную одежду. Мать простилась со мною, при этом, конечно, я всплакнул, и ушла. При этом был и Дмитрий. Он утешал меня, что плакать не надо, что у меня будет много товарищей.

    Меня обступили мальчишки.

    — Новичок! Новичок!..

    Расспрашивали меня, я очень дичился.

    Впрочем, меня не «цукали», как новичка, вероятно потому, что у меня был старший брат, который мог заступиться.

    Дали мне место в «пансионе»; вечером отвели койку в спальне.

    Пансионом называлась большая зала в два света, во 2-ом этаже.

    Посредине ее (по длине) была каменная перегородка, с двумя широкими проходами по краям, соединявшими обе части пансиона. В ней же были устроены печи для обогревания. В обеих половинах залы поставлены столы с ящиками для каждого ученика. Здесь мы проводили внеклассное время, приготовляли уроки, читали, играли. Для старших классов (7-го и 8-го) была небольшая смежная комната с одним столом на 8-10 человек. Тогда в этих классах было небольшое число учеников-пансионеров. В этих классах были и приходящие.

    Теперь наступила для меня новая жизнь пансионера Кубанской войсковой гимназии.

    Порядок дня был таков: в 6 30 утра нас будил звонок; мы вставали, одевались, умывались; в 7 часов общая молитва в пансионе; после нее спускались вниз в столовую к утреннему чаю.

    Столовая была в 1-м этаже, под пансионом, — такая же в два света зала, как и пансион, с перегородкою по длине, как и в пансионе, с несколькими проходами. В одной половине были обеденные столы со скамьями, а другая была пустая — это был рекреационный зал.

    Сейчас же после чаю усаживали нас в пансионе для занятий — повторять и заучивать уроки.

    В 8 30 часов утра звонок и мы расходились по классам.

    В 9 часов начинались уроки.

    В 12 часов большая перемена и завтрак.

    В 12 30 вновь классы и до 13 30 - 14 30 часов.

    Мы подготовишки и приготовишки оканчивали классные занятия в 12 часов, и остальное время проводили на дворе или в пансионе.

    В 3 часа обед.

    В 4 часа усаживали нас на вечерние занятия для приготовления уроков.

    Через полтора часа в 5 30 час. перемена на полчаса.

    В 6 часов опять занятия до 7 30 часов.

    Нас — подготовишек и приготовишек воспитатели отпускали раньше (в 6 30 часов) и мы шли в рекреационную залу играть в «альчики», гонять «дзигу» (волчок) и пр.

    В 7 30 вечерний чай.

    И утренний и вечерний чаи состояли из стакана сладкого чаю полугорячего и 1/2 франзоли (французской булки). Завтрак из одного мясного блюда (обыкновенно рубленые котлеты). Обед из трех блюд: борща или супа, мясного блюда (жаренного) и сладкого. По воскресениям и другим праздникам давали к супу довольно большой мясной пирожок.

    После вечернего чаю до 9-ти часов свободное время.

    В 9 часов вечерняя молитва и спать. Старшие ученики (6, 7 и 8 классов) могли оставаться в пансионе до 10 часов.

    По субботам вечерних занятий не было. Вскоре после обеда мы, по звонку отправлялись в гардеробную и переодевались в праздничные мундирчики.

    В 5 часов вечера, по звонку, строились в пары и шли в церковь ко всенощной. Продолжалась она час с небольшим, и по окончании мы опять переодевались в старые мундиры (чтобы не запачкать или не разорвать праздничных). Старшие ученики оставались в праздничных мундирах до вечера.

    После всенощной до чаю оставалось полтора часа, мы были свободны для игр, чтения и пр. Впрочем, некоторые (противные) воспитатели, не любившие детского шума-гама, усаживали нас в этот промежуток на час за вечерние занятия. Мы роптали и нехотя усаживались; затем, как всегда, вечерний чай, свободное время на час-полтора, молитва и спать.

    В воскресенье мы спали на полчаса больше. Звонок на вставание давался в 7 часов. После утренней молитвы и чаю, мы — младшие переодевались в праздничные мундиры (старшие одевали их с утра) и шли в церковь, которая находилась рядом с пансионом, к обедне, которая начиналась в 9 часов утра и продолжалась с час.

    После церкви все переодевались в будничные мундиры и до завтрака было свободное время. После завтрака уходили в отпуск до 4-х часов дня, те кто имели родственников или хороших знакомых, которые просили гимназическое начальство заранее отпустить к ним по воскресениям того или другого пансионера. Нас же, остальных, засаживали заниматься уроками с 1 час до 3-х, т.е. до обеда.

    Послеобеденное время воскресения не отличалось от повседневного обихода. Впрочем, по воскресениям и праздникам, в промежуток между завтраком и обедом нас водили в хорошую погоду весною и осенью гулять в городской сад или к морю. Кроме этих праздничных прогулок, когда становилось совсем тепло, нас ежедневно водили к морю купаться. Чтобы выкроить для этого время вечерние занятия кончали на полчаса раньше; живо собирались, строились в ряды и скорым маршем шли купаться к пристани. Кто не умел плавать, те раздевались на берегу; умевшие же плавать (и «смельчаки») шли на пристань, там раздевались и прыгали с пристани в воду «солдатом» — руки по швам и ноги вместе. Я был всегда в числе последних. Долго купаться не позволяли, чтобы возвращаться к чаю и молитве. Возвращались в 8 - 8 30 часов, пили чай, вскоре молитва и спать.

    Жизнь в пансионе была монотонная, однообразная, как и всякая трудовая жизнь.

    После звонка в 4 ч. на занятия, все собирались в пансион и усаживались каждый на свое место, но не сразу, а проходило 10-15 минут пока все усаживались — нужно пойти к воспитателю и попросить, то перо, то карандаш, то бумаги на тетрадь. Тогда готовых тетрадей еще не было, а мы их сами сшивали из 3-х листов писчей бумаги в тетради и разграфливали их.

    Перья тогда еще были гусиные, их надо очинить или попросить кого-нибудь, чтобы очинил. Впрочем, вскоре, через год-два появились стальные перья — это было уже проще.

    Раз начинались занятия, запрещалось разговаривать и переходить с места на место и т.п. В комнате стоял тихий общий гул (многие ученики учили уроки вслух) не мешавший, впрочем, заниматься. Под этот общий шум можно было перекинуться словом с соседом. Так как это строго воспрещалось, то воспитатели следили и иного замечали в этом, наказывали: ставили к стенке, ставили на колени, оставляли без чаю, а за большие шалости — без обеда на следующий день. Когда темнело, то приносили и расставляли на столах зажженные стеариновые свечи — по 2 свечи на стол, за которым сидело 10 учеников — по пять с каждой стороны.

    Года через два-три в Ейске появился керосин и у нас, в пансионе, повесили керосиновые лампы, по одной над столом. Это был уже большой прогресс. Электрическое освещение появилось уже гораздо позже.

    Впервые я увидел электричество в Москве, в 1882 году, когда по окончании гимназии я приехал в университет в августе месяце.

    В то время только что был освящен величественный и красивейший храм Христа Спасителя. На площади-сквере около него были установлены электрические фонари, но не с лампочками накаливания, как теперь устраивается электрическое освещение, а в форме дуговых свечей (два стержня из угля, через которые проходил ток).

    Остальная же Москва освещалась газом (как улицы, так и помещения).

    К сожалению, большевики разрушили этот храм.

    Раз зашла речь об усовершенствованиях и изобретениях, которые появились в течение моей долгой жизни, так сказать, на моей памяти, я отмечу некоторые из них.

    Как я уже сказал, я начал учиться писать гусиным пером; затем появились стальные перья, а потом и пишущие машинки. Эти, последние, появились, приблизительно, в 80-х годах, когда я был еще студентом.

    Освещались мы (в станицах) сначала «каганцом»: в черепок помещали жгутик из тряпки — «гнит», наливали постного масла или топленого сала и зажигали. «Лучин» я не помню: по крайней мере у нас в станице их не было. После «каганцов» появились сальные свечи. Они были в продаже, но многие делали их сами. Я помню, у нас была форма для сальных свечей. Это две спаянные железные трубки, в которые вставляли фитиль и наливали расплавленное сало, а по охлаждении, вынимали сальные свечи. Эти свечи давали мало света, но больше чем каганы, заплывали салом, быстро сгорали, и нужно было, то и дело, снимать особыми ножницами сгоревший фитиль, иначе свечи освещали очень слабо.

    Появление стеариновых свечей уже было большим шагом вперед.

    В 70-х годах у нас появились керосиновые лампы, сначала примитивные, коптящие, а затем с усовершенствованными горелками, дававшими яркий, ровный свет. Дальше — появилось электрическое освещение, о чем я уже упоминал выше.

    Велосипеды появились у нас в 70-х годах прошлого столетия.

    Первым велосипедистом в Екатеринодаре был наш учитель латинского языка, который приобрел велосипеды для себя и для своей жены. Эти супруги разъезжали по городу на своих самокатах, вызывали удивление встречных и улюлюканье хулиганов.

    В станицах первые велосипедисты вызывали бросание в них мальчиками камней и палок и погоню множества собак.

    Автомобили появились уже в 90-х годах. Первым автомобилистом в Екатеринодаре был владелец маслобойного завода, армянин Аведов.

    Электрические трамваи вошли в обиход в конце прошлого века. У нас, в Екатеринодаре, построили его в 1899 г.

    В первый раз я увидел миниатюрный электрический трамвай в Москве, когда приехал туда в университет в 1882 году. Тогда в Москве была художественно-промышленная выставка, на территории которой ходили маленькие «вуатюрки» по проложенным рельсам.

    Это было новостью.

    Телефоны появились тоже на моей памяти, приблизительно в 70-х годах.

    Помню в Екатеринодаре (я был еще гимназистом) появился бродячий музей, в котором показывались разные редкости. Так вот, в этом музее показывался, как новость, телефон. Телефонные аппараты были поставлены в соседних комнатах и владелец музея, иностранец, говорил в телефон в одной из комнат, а посетители слушали в трубку в другой, причем он так громко говорил: «Гур-р-ра Катриндар!» (т.е. ура Екатеринодар!), что было слышно и без телефона. Мы — гимназисты над этим потешались и потом, в классах, перекликались: «Гура Катриндар!».

    В непродолжительном времени появились и граммофоны.

    Синема (тогда они называли кинематографы) появились тоже в конце прошлого, XIX века. В первое время синематографические картины показывались в театрах, в конце спектакля. Помню, впервые я видел такую картину в Москве, в театре Корша показывали уличную жизнь Москвы: ездят извозчики, ломовики, водоводы, масса пешеходов. Интересно — ибо новость.

    Позже, уже в текущем столетии, появилась авиация и беспроволочный телеграф; были изобретены подводные лодки, танки и другие орудия уничтожения людей. Я уже не останавливаюсь на более мелких изобретениях, как счетные аппараты, всевозможные электрические приборы, холодильники, кипятильники, печки, утюги, чайники и пр.

    Продолжаю о моей гимназической жизни:

    Итак — начались вечерние занятия. После перемены обыкновенно в пансион приходил инспектор классов Костылев.

    Мы очень его боялись; он был для нас настоящею грозою. Не проходило дня, чтобы он не выпорол кого-нибудь розгами; порол не только за крупные проступки, но и за пустяки: за плохую отметку, за курение и пр. Он преподавал в младших классах русский язык и, как преподаватель, он был сатрап. Дошло до того, что два ученика, второклассника, оба приходящие, подстерегли его на бульваре, стреляли в него из револьвера, причем легко ранили.

    Мы, учащиеся, не знали, каковы были последствия этого происшествия, дошло ли это до начальства или дело замяли домашним образом; но зверь-инспектор после этого совсем переменился к лучшему.

    Впоследствии, когда гимназия была уже в Екатеринодаре, это был милейший человек. Когда у него собирались гости, он приглашал и нескольких гимназистов из товарищей его старшего сына. Я, как его одноклассник, всегда был в числе приглашенных. Тогда я уже был в старших классах. Нас, наравне с прочими гостями, угощали чаем, лакомствами, за ужином даже предлагали спиртные напитки, но мы, разумеется, скромничали и отказывались пить.

    Вечеринки устраивали и другие учителя, и тоже приглашали некоторых гимназистов старших классов.

    Несчастная судьба постигла этого человека, бывшего нашего инспектора. Он был женат на грузинке — очень красивой женщине и имел двух сыновей и дочь. Жена была чахоточная и умерла еще в Ейске. Я помню, как мы ее хоронили. Дочь болела костным туберкулезом и умерла тоже еще в Ейске. Младший сын, Миша, умер уже в Екатеринодаре, будучи в 7-м или 8-м классе (я тогда был уже в университете). Старший сын, Володька, окончил гимназию вместе со мною и вместе с нами — кубанцами, поступил в Московский университет.

    Там он науками не занимался, а только кутил, в конце концов, спился, переехал в какой-то провинциальный университет, где будто бы легче учиться. Я потерял его из виду, а потом слышал, что и он умер. Сам инспектор Костылев был переведен на должность директора, кажется, в Ставрополь.

    Но, продолжаю о вечерних занятиях в пансионе.

    Когда появлялся инспектор Костылев, то с соседом не поразговариваешь! Наступала в пансионе полнейшая тишина. У тех несчастных, которых инспектор заставал стоящими у стенки за шалости или разговоры на занятиях. Душа у них уходила в пятки от страха. Нередко от «стенки» шалун отправлялся в буфетную комнату, где, при помощи буфетчика Антона, инспектор наказывал его розгами. Раз или два случалось, что и меня инспектор заставал у «стенки», но, к счастью, все обходилось благополучно — только обругает болваном или дураком и пообещает другой раз выпороть.

    Я этого очень боялся, но, ни разу порот не был.

    После вечернего чаю, как я, кажется, уже говорил, было, до молитвы, свободное время. Летом, пока было светло, играли во дворе, а зимою в зале. В пансионе кто читал, кто доучивал уроки, а большинство нас — малышей, играли внизу, одни в альчики, другие гоняли волчка (дзыгу); многие укладывались на скамейках у обеденных столов и засыпали. Вечера длинные, безделие, скука...

    Первое время пребывания моего в гимназии особых воспитателей не было, а дежурили по пансиону учителя, не все, а 6 человек, из которых каждый имел свой день в неделе. По воскресениям они дежурили по очереди. Вскоре были учреждены две должности воспитателей, которые и дежурили, вместо учителей, меняясь через день.

    Хотя и назывались они воспитателями, но никаких воспитательских функций не несли, а были, просто, надзирателями: не допускали резких шалостей, прекращали драки, разбирали жалобы и т.п.

    Хотя мы воспитывались в благородном пансионе, где были только офицерские дети, но никакого воспитания мы не знали и не ощущали.

    Воспитывались мы сами по себе. Должно быть по наследственности, у нас соблюдались традиции Запорожской Сечи. Очень было развито товарищество; мы жестоко преследовали доносчиков, не любили неженок, маменькиных сынков и плакс, издевались над «франтами», уклонялись от уроков танцев. Бывало, когда на праздниках требовались на детские вечера вне гимназии танцующие гимназисты, то начальство с трудом набирало несколько человек.

    За научными нашими занятиями тоже никто не следил, и никакого наблюдения со стороны воспитателей не было.

    Да оно и естественно: наши воспитатели были без высшего образования, они чувствовали свою несостоятельность, а потому и не брали на себя заботы следить за нашими учебными занятиями. Вообще, в наше время не было системы репетирования старшими младших. Как знаешь, так и учись! Даже не было в обычае обращаться за помощью к товарищам-одноклассникам. Если изредка и спрашивали дать списать задачу или перевод, то давалось неохотно и без всяких пояснений. Чаще всего только спрашивали друг у друга: «Что на завтра задано?»

    Приведу пример как в то время не было постороннего вмешательства в учебные занятия, и каждому предоставлялось учиться, как он хочет. Мы со старшим братом Дмитрием находились в пансионе два года: я в подготовительном и приготовительном классах, а он в 7-м и 8-м. Я не помню, чтобы он когда-нибудь поинтересовался моими занятиями; это было в порядке вещей, я и не думал, чтобы он интересовался этим; это просто не было принято. Теперь это кажется странным...

    Постепенно я втягивался в жизнь пансиона Кубанской Войсковой гимназии. Меня не обижали, с товарищами я не ссорился, меня все считали хорошим товарищем. Были среди нас и не симпатичные субъекты, но большинство были «теплые ребята»; со многими я был даже в приятельских отношениях. Особенно близко я сошелся с братьями Зубовыми Иваном и Дмитрием; с Володей Рашпилем я тоже был в хороших отношениях, хотя он был и старше меня на 2 года.

    Так шло время. Приближались Рождественские праздники.

    Настроение наше становилось радостно-тревожным.

    Занятия обычно заканчивались 22 декабря. Во время уроков обходит класс инспектор Костылев и объявляет, что занятия прерываются до 7-го января, причем, желая нам весело провести праздники, напоминает, что времени свободного предстоит много и советует отставшим в занятиях, имеющим в четвертях двойки, наверстать упущенное, подтянуться.

    Несмотря на всю его суровость, нам очень нравились его ласковые и доброжелательные слова при роспуске. Мы всегда бывали этим растроганы.

    Праздник Рождества Христова — истинно детский праздник и для меня сохранилось больше приятных воспоминаний о Рождестве, чем о Пасхе. На Рождество всегда для нас устраивалась елка, и были один или два ученических спектакля.

    На эти праздники приглашались семьи учителей и их знакомых, родные и родственники гимназистов, живущие в Ейске и другие. А командир стоявшего тогда в Ейске 76-го Крымского пехотного полка присылал полковой оркестр музыки.

    Оркестр этот вызывал у нас восторг, особенно у меня.

    После спектаклей и елки устраивались танцы. Я не танцевал (не умел) и не смотрел на танцующих, а примащивался возле музыкантов и наслаждался, слушая, как играл тот или иной инструмент.

    Спектакли устраивались под режиссерством учителя словесности учениками старших классов, причем, и женские роли исполнялись учениками. Впрочем, если ставились спектакли на малороссийском языке: «Наталка Полтавка» и др., то режиссером был учитель математики Дейнега — кубанский казак, черноморец, который хорошо знал и малороссийский язык и быт.

    Я и теперь помню те пьесы, которые игрались на наших гимназических спектаклях: Гоголя — «Ревизор» и «Женитьба»; Островского — «Свои люди, сочтемся», «Тяжелые дни», «Бедность не порок», «Лес»; Тургенева — «Завтрак у предводителя»; Щедрина — «Просители»; Котляревского — «Наталка Полтавка» и «Москаль чаривнык»; Квитки-Основяненко — «Сватанье на гончаривци», «Шельменко — волостный писарь» и «Шельменко денщик»; наконец — «Кум-мирошнык, або сатана у бочци» (автора не помню).

    Наши гимназические спектакли имели большой успех не только у нас — мальчиков, но и у всего Ейского общества. Действительно, среди исполнителей были очень способные, даже талантливые люди.

    Кроме таких, так сказать, официальных спектаклей, мы - малыши от приготовительного до 4-го класса, устраивали свои домашние представления, зрителями которых были воспитанники всех классов гимназии.

    Выдающимся успехом из «артистов» пользовался Иван Лукич Зубов. Он, несомненно, имел талант комика.

    Для спектаклей устраивалась сцена с занавесью в рекреационном зале.

    Так проводили мы Рождество в пансионе.

    Упомяну еще об одном маленьком обстоятельстве, которое сохранилось в моей памяти на всю жизнь.

    В первый год моего пребывания в гимназии кто-то из учеников налепил красиво сделанную из разноцветных бумажек дату нового года — «1871» на одно из окон пансиона. Это мне очень понравилось и цифры эти ясно сохранились в моей памяти, благодаря чему я, без всяких припоминаний и высчитываний, теперь сразу могу сказать, что поступил в гимназию в сентябре 1879 года.

    Проходили праздники Рождества. Вот и праздник Крещения, хотя и великий, торжественный праздник, но для нас жуткий — завтра в классы!

    Наступила вторая половина учебного года; пошли будни пансионной жизни. Жизнь была монотонной: что вчера, то и сегодня. К числу разнообразия относилась (каждые две недели, в пятницу) баня, в которой мы все (больше ста человек) мылись и парились. Мытье начиналось с нас — малышей-приготовишек. В подготовительном и приготовительном классах было только три урока; после завтрака (в 12ч.) мы были свободны и нас посылали в баню. За нами шли классы, у которых было 4 урока. Те же классы, у которых было 5 уроков, мылись после обеда, а старшие вечером (до самой молитвы).

    В эти банные дни трудно было бедным казакам-служителям. В то время ни водопроводов, ни водокачек не было. Вода доставлялась в баню из колодца, из которого «тягали» воду ведрами и выливали в большие ушаты (ведер 5-6), а потом этот ушат два человека несли к бане и выливали в приставленное к окну бани корыто, от которого шла через окно труба внутрь и вода поступала в большой «шаплык» внутри бани. Из него воду брали и для котла и мытья, разбавленной горячей и холодной воды. Понятно, что две пары водоносов едва поспевали доставлять нужное количество воды. Часто были слышны крики через трубу от шаплыка к корыту: «Воды! Воды!». После бани мы надевали чистое белье, а в спальне гардеробщик со служителями менял простыни, наволочки и полотенца. Носильное белье мы меняли два раза в неделю, а постельное раз в неделю. Баню устраивали в пятницу, а не в субботу, потому что не успевали бы все выкупаться до всенощной.

    Приближается масленица. Три дня свободы. Обыкновенно на масленицы устраивали домашний спектакль с приглашением городской публики; после спектакля танцы. На масленице (в пятницу и субботу) нам, вместо обычного завтрака, давали блины с маслом и сметаною. При этом блины ели не все разом (не успевали напечь и сохранить горячими), а группами, почему завтрак продолжался не полчаса, как обычно, а полтора-два.

    С началом Великого поста и до самой Пасхи, нам давали постную пищу. За завтраком и обедом нам часто давали рисовые или картофельные котлеты с грибным соусом, который мы не любили. С тех пор я очень равнодушен к грибным подливкам и, вообще, к грибам.

    Впоследствии, года через 3-4 после моего поступления в пансион, сплошной пост был отменен и мы постили только первую, четвертую и Страстную неделю Великого поста.

    Наступала весна, становилось тепло; выставлялись зимние рамы, открывались окна.

    Все свободное время мы теперь проводили во дворе, бегали, ловили друг друга, играли в мяч и пр.

    Во дворе у забора, на солнечной стороне была отведена полоска земли для огорода, было отбито до 40-50 грядок и они предоставлялись желающим разводить овощи или цветы. (Семена нам давали). Я всегда брал грядку и сеял цветы рано цветущие для того, чтобы иметь их до наступления каникул. Я до сих пор помню, что сеял резеду и настурцию. Запомнил их потому, что в нашей станице я их не видел.

    Проходил пост. В вербную неделю нас распускали на две недели на Пасху. На Страстной неделе мы говели. Говение начиналось в понедельник с вечерни. Во вторник, среду, четверг утром обедня, вечером всенощная. Службы на Страстной неделе длиннее, мы порядочно утомлялись. Простаивали на ногах полтора-два часа. В среду исповедывались. Нас — малышей, исповедовали группами человек по 8-10. В четверг утром причащались, а вечером шли в церковь, на «страсти». В пятницу только короткая служба днем — «вынос плащаницы».

    В субботу рано утром нас будили (часа в 4) к утрене, во время которой плащаницу обносили вокруг церкви. Впоследствии, года через 2-3, когда к нам поступил учитель пения — регент, окончивший Московскую консерваторию Ив. Ив. Бланков, эту службу стали отправлять в пятницу вечером. И.И. Бланков убедил начальство, что в Москве во всех учебных заведениях и в домашних церквях, эту утреню служили в пятницу вечером, а не в субботу чуть свет.

    Суббота свободный от церковных служб день. Вечером давали чай раньше обыкновенного и сейчас же после чаю, нас — малышей отправляли в спальню, чтобы немного поспать перед Пасхальной Заутренней. Старшие ученики могли не ложиться; одни из них были заняты в церкви (чтение деяний Апостолов), другие чем-нибудь занимались в пансионе; некоторые же, пользуясь отсутствием всякого надзора, шли пошататься по городу. В это время Пасхальной ночи (от 9 до 11 часов) было, что называется «вольно, ребята». Действительно, уложив малышей спать, воспитатель уходил домой, чтобы переодеться к празднику, оставив нас на дядьку. Пользуясь этим, многие ученики средних классов уходили из пансиона, главным образом, для того, чтобы посетить другие церкви города, посмотреть, как убрана плащаница. Помню и я, будучи во 2-м или в 3-м классе, бегал посмотреть плащаницу в Собор и в Покровскую церковь.

    В 11 часов нас будили, мы одевались в новые мундирчики и шли в церковь еще до начала богослужения.

    Певчие вставали раньше и делали перед службою спевку.

    После Пасхальной службы мы шли прямо в столовую разговляться. Но сразу не садились, а ожидали начальство. Приходил инспектор Костылев (директор Терзиев никогда не показывался) и христосовался со всеми нами. Тоже и дежурный воспитатель.

    После этого садились разговляться.

    Здесь я впервые увидел сырную пасху и ветчину. В станице у нас этого не было.

    После шли в спальню досыпать.

    Проходила Пасха. Приближались экзамены. В то время переводные экзамены были во всех классах. Впоследствии, лет через 5 после моего поступления, стали переводить из класса в класс по годовым отметкам, и только в 4-м и 6-м классах были переходные, а в 8-м выпускные.

    У нас экзамены начинались приблизительно за месяц до окончания занятий. На подготовку к экзамену давали по несколько дней (от 1-2 до 7-8) для каждого предмета.

    Младшие классы, разумеется, кончали раньше, т.к. у них было меньше предметов. Кто кончал экзамены, мог ехать домой. Мне всегда как-то везло. В Ейске я учился 6 лет, и всякий раз мне удавалось уехать домой. А дело это, по тем временам, было довольно сложное, т.к. железных дорог не было и, чтобы уехать на каникулы, надо было ждать удобного случая. Первый год меня довез домой ученик Малышевский, живший на хуторе возле Динской. За ним прислали подводу, и он взял с собою меня. В другой раз, я помню, меня взял товарищ, за которым приехали, и привез меня к себе на хутор возле станицы Дядьковской. Я прожил у него больше недели в ожидании оказии, но таковой не дождался, а потому решил идти в Динскую пешком. Это путешествие мне памятно. Вышел я утром, прошел ст. Сергиевскую и Пластуновскую. Дорогою, уже под Динскою, разразился сильный ливень с грозою. Среди степи негде было укрыться. Я сел на землю, прикрылся казенным пальто и пересидел грозу. Весь мокрый пришел вечером домой. Все мои: мать, сестра, братья немало удивились, увидев меня.

    Несколько раз я уезжал на каникулы в компании с другими товарищами в фургоне. В пансионе было много екатеринодарцев и из ближайших станиц. Они составляли группу желающих ехать домой, и для такой группы приезжал специальный извозчик-фургонщик, забирал человек 10-12 и привозил в Екатеринодар. С такой группой я ездил из Ейска два раза. Плохо только, что из Екатеринодара приходилось идти в свою станицу пешком.

    Одним словом, из проведенных мною 6 лет в Ейске, я ни разу не оставался на каникулы в гимназии, а всегда как-то пробирался к себе в Динскую.

    Помню, один раз меня обратно отвез наш станичный священник о. Филипп Николайченко. Он собрался в Ейск по каким-то своим делам, и мать попросила его, чтобы он взял меня с собою. Остальные разы я ездил в Ейск на быках, с казаками-чумаками.

    Я, кажется, уже говорил, что железной дороги тогда еще не было и в Екатеринодаре нельзя было продать сколько-нибудь значительное количество зерна. Хлебных ссыпок (контор) тоже не было.

    Поэтому казаки ближних и дальних станиц, обмолотившись, собирались группами по 5-6 человек и везли хлеб продавать в Ейск, а иногда и в Ростов, где можно было продать его по более выгодной цене, а продавши хлеб, брали доски, которые были в Ейске значительно дешевле, чем в Екатеринодаре.

    Поэтому мать, узнав, кто из станичников собирается ехать в Ейск просила взять меня. Казаки всегда охотно брали меня с собою.

    Я помню поездку с обозом в 10-12 возов и на одном из них восседал я. Эту поездку на быках я хорошо запомнил. До Ейска ехали около недели. Раз в день останавливались в степи попасти быков и самим пообедать — этак часа на два. Раза два на день останавливались у речек на короткое время, чтобы попоить быков. Вечером останавливались в степи попасти ночью быков, а самим поужинать и спать. Трогались в путь очень рано — обычно до зари и я всегда досыпал на возу. Ехать на быках было не утомительно: надоело сидеть на возу, спрыгнешь с него и идешь рядом, утомишься идти — опять на воз.

    Среди фурщиков обыкновенно оказывался охотник, который без ружья в такую дорогу не пускался. Примерно за час до обеда, или остановки на ночлег, он, взяв ружье, отходил от дороги на 200-300 шагов и натыкался на дичь, водившуюся в большом количестве в степи. Не проходило и полчаса, как раздавался выстрел, потом другой, третий и на ужин мы имели дичь (зайцы, куропатки), которые шли в суп или в борщ.

    По прибытии в Ейск остановились на площади Николаевской церкви (там были хлебные ссылки).

    С грустью распрощавшись со своими попутчиками, я пошел в гимназию.

    Я до сих пор с удовольствием вспоминаю это путешествие на быках от Динской до Ейска. Сколько новых впечатлений в дороге, сколько поэзии!.. Я вспоминаю мою первую поездку в Москву по железной дороге. Тоже много новых впечатлений, но от этого путешествия нет того приятного воспоминания, какое осталось от путешествия на волах.

    Начался второй год моего пребывания в гимназии. Я уже в приготовительном классе. Тогда мне было 12 лет. Год прошел, как и первый. Перешел в 1-й класс, во 2-й, потом в 3-й в котором я и зазимовал. А почему?

    В этом классе начинался новый предмет — алгебра. Я никак не мог понять, как это а+б будет а+б; а-б=а-б. Ведь 5+3 будет 8, а не 5+3. 5-3 будет 2, а не 5-3? Втолковывать эту премудрость мне было некому, и я решил, что эта наука не по мне и бросил учиться. Потом, постепенно, я это постиг, но уже было поздно. Вот я и зазимовал в 3-м классе.

    Года через 3-4 после моего поступления в гимназию поступил к нам новый учитель музыки и пения Ив. Ив. Бланков. Он имел некоторое значение в моей жизни, а потому я хочу сказать о нем несколько слов. Он окончил Московскую консерваторию, был музыкально очень образованным человеком. Он попал к нам потому что учился в консерватории на стипендии Кубанского Войска (была и такая стипендия в Войске. Потом она была закрыта). За стипендию он должен был отслужить Войску года 4-5. Он, как только отслужил этот срок, бросил службу в гимназии, и уехал в Москву. Впоследствии, уже будучи студентом, я встречался с ним в Москве и даже водил с ним знакомство, но, к сожалению, он любил выпить. Еще будучи преподавателем и регентом у нас в Ейске и Екатеринодаре, он часто приходил на урок выпивши, а в Москве совсем спился, и я потерял его из виду.

    И.И. Бланков был великолепным человеком. Он сразу завоевал наши общие симпатии, и мы с удовольствием шли на его уроки пения и музыки. Вскоре после его прибытия нашим начальством были выписаны музыкальные инструменты для образования гимназического оркестра. Я был здоровым, крепким мальчишкою, а потому Иван Иванович дал мне кларнет, на котором я вскоре стал разыгрывать легкие пье (пьесы? па?).

    Начав учить нас пению и музыке, Иван Иванович применял новую, так называемую «циферную» систему, в которой гамма обозначалась так: до — 1, ре — 2, ми — 3 и т.д. Это простая и очень легкая система, благодаря которой мы стали петь уже самостоятельно, по нотам. Уроки пения были обязательными и все мы — пансионеры охотно посещали их. Даже многие приходящие брали их. Образовался большой гимназический хор светского пения. Церковный хор был особый и состоял из пансионеров. Благодаря легкости циферной системы разучивали разные мотивы не под скрипку регента, как то было прежде, а по «нотам» самостоятельно.

    Пением все мы увлекались. Бывало, соберутся в свободное время 5-6 человек и поют по нотам.

    Начальство было довольно: мальчики увлекаются пением, меньше шалят.

    У нас были напечатанные тетради разных песен и хоралов (из опер) по циферной системе, а, кроме того, многие из нас имели свои тетради, в которые вписывали песни и хоралы, каких в печатных тетрадках не было.

    Несколько трудно было переводить из обыкновенной нотной системы на циферную. В обыкновенной системе имеется 7 гамм мажорных и 7 минорных (с диезами и бемолями). В циферной же только две: одна мажорная — (до-мажор) и одна минорная (ля-минор). Я постиг эту премудрость и много перекладывал (или переводил) из нот на «циферь».

    Мне очень хотелось попасть в певчие церковного хора, но трудно было туда попасть т.к. выбирались с хорошими голосами, а у меня был голос не завидный. Как любитель всякого пения, я всегда присутствовал на спевках церковного хора. Усядусь, бывало, на скамейке возле певчих и слушаю.

    Бланков заметил мое постоянное присутствие на спевках и на одной из таковых подходит ко мне, берет меня за руку и ставит меня в хор — в альты.

    Разумеется, я был в восторге от этого. Голос у меня был не важный, но музыкальный слух я имел хороший и знал ноты, а потому вскоре я стал не только не лишним, но даже полезным певчим, так как пел всегда правильно и, так сказать, вел за собою остальных альтов.

    Бланков оказался отличным учителем пения, музыки и хорошим организатором. Уже на следующий год у нас был большой хор и струнный оркестр, в котором я участвовал в качестве кларнетиста. На Рождественских праздниках был дан концерт, прошедший с большим успехом.

    Начался концерт исполнением хором (человек 60-70), с оркестром, народного гимна — «Боже, царя храни». Затем оркестр исполнил увертюру «Эгмонд» и 5-ю симфонию Бетховена. Хором, совместно с оркестром, были исполнены некоторые места из «Реквиума» Моцарта и из оперы Даргомыжского «Русалка».

    Концерт наш вышел очень удачным и все удивлялись, как Иван Иванович мог достигнуть с мальчишками в течение одного года такого успеха.

    И.И. Бланков не любил легкой музыки и не давал оркестру играть марши, вальсы, кадрили, польки, что нам не нравилось. Но затем мы с этим примирились. Он познакомил нас с классическою музыкою, развил в нас вкус к ней и мы охотно играли Бетховена, Моцарта, Шуберта, Гайда, Шопена и пр.

    Упомяну о случае из времени моей пансионской жизни, оставшийся в моей памяти. Был как-то в России голодный год, особенно в Самарской губернии. Делались сборы в пользу голодающих.

    Однажды, в январе или феврале, приходит к нам во время обеда инспектор Костылев, говорит нам о голодающих и предлагает нам отказаться от 3-го (сладкого) блюда и стоимость его отправлять в пользу голодающих. Разумеется, мы охотно согласились на это, гордые тем, что помогаем голодающим. И так, все время до каникул, мы не получали сладкого блюда.

    Наступил 1876 год. Я перешел в 4-й класс и уехал на каникулы домой в станицу Динскую с тем, чтобы 1-го сентября явиться в гимназию уже не в Ейск, а в Екатеринодар.

    Летом 1876 года Кубанская Войсковая гимназия из Ейска перешла в Екатеринодар, в специально построенное для нее здание (в котором впоследствии находилось Войсковое реальное училище).

    Первое время мы пользовались большим вниманием екатеринодарцев и за нами «ухаживали».

    В то время в Екатеринодаре, кроме Мариинского института, было 4-классное духовное училище и четырехклассное уездное училище, переведенное потом в Ейск на место гимназии.

    Не говоря уже о просторном помещении, нас чище одевали и лучше кормили. Чувствовалась близость начальства, — наказного атамана. Розог уже не было.

    Итак — мы в Екатеринодаре. Здесь было веселее, чем в Ейске. Гимназия выходила окнами на Красную улицу и на Соборную площадь. Мы могли видеть гуляющую публику и все, что происходило на Соборной площади.

    С тех пор я запомнил фигуру среди гуляющей публики на Красной улице, которая почти каждый день проходила мимо гимназии. Это был молодой казачий офицер высокого роста, с высоко поднятой головой. Фигура эта мне не особенно нравилась: что-то в ней было надменное, гордое...

    Это был Александр Петрович Филимонов, атаманствовавший в годы революции.

    Интересовали нас тогда политические события, а именно восстание балканских крестьян против турецкого ига и русско-турецкая война 1877-1878 годов. Происходила мобилизация. От нас — из гимназии взяли «дядьку» и я помню, как он прощался с нами.

    Ушел на войну мой брат Дмитрий офицером в составе 2-го Ейского полка в Закавказье. Брат Николай — рядовым казаком в 1-й пластунский батальон на Балканы. Будучи в 5-м классе, я близко сошелся с И.И. Бланковым. Я был уже помощником его. Так как я очень интересовался музыкой, то Бланков предложил мне заняться теорией музыки, и я стал брать у него уроки по «гармонии» — это основная музыки наука.

    Я увлекся этим делом и решил перейти из гимназии в консерваторию. Здесь надо отдать справедливость Ивану Ивановичу — он не советовал мне бросать гимназию, а окончить ее и тогда, если я не оставлю своего намерения, можно будет поступать в консерваторию, куда меня, как окончившего гимназию, охотно приймут. Но я не слушал этих советов, забросил занятия и занимался только нотами, теорией музыки и пр.

    Я подал прошение наказному атаману о предоставлении мне стипендии в Московской консерватории.

    Нужно сказать, что я имел полное право на получение стипендии и мечтал к осени переехать в Москву.

    Так как Бланков в этом (1878) году отслуживал свою стипендию Войску и собирался переехать в Москву, я радовался, что там буду видеться с ним, и он будет помогать мне в моих музыкальных делах.

    Но вышло совсем не так и я сел на мель.

    В стипендии мне отказали. Как я потом узнал, это сделал мой двоюродный дядя Василий Васильевич Залесский, бывший тогда начальником Войскового штаба и весьма влиятельным человеком в Войске.

    В результате — в консерваторию я не попал, а остался на 2-й год в 5-м классе гимназии. Как уже раз остававшийся на 2-й год (в 3-м классе) я был исключен из Войскового содержания (из пансиона)...

    Надо было кончать гимназию хотя бы и приходящим, что я и сделал уже без всякой задержки. Но пришлось мне туго.

    Возвратившись после каникул в гимназию, я остался, как говорится — на бобах. У матери никаких средств не было и она, при всем желании, не могла помочь мне. У сестры я не мог жить, потому что она имела большую семью и очень тесный дом.

    Выручил меня мой большой приятель Кучеровский, который жил со своей матерью — вдовою священника Екатеринодарской церкви и с сестрой-подростком в собственном доме. Он предложил мне поселиться у него, какое предложение радушно сделала мне и его мать.

    Разумеется, я принял это предложение с большою благодарностью и стал жить у Кучеровских. Я со всех сил старался быть полезным семье приютившей меня, помогал по хозяйству, исполнял всякие поручения, ходил со старушкой по утрам на базар и носил корзинку с провизией.

    Затем у меня появились уроки, и я мог кое-как платить за свое содержание.

    Так прожил я весь учебный год.

    На следующий год (в 6-м кл.) я имел уроки и зарабатывал достаточно, чтобы существовать самостоятельно.

    Надо сказать, что ко мне очень доброжелательно относились многие наши учителя и давали мне выгодные уроки.

    Когда я перешел в 7-й класс, то учитель математики Дейнега, сын которого был моим товарищем по классу, предложил мне поселиться у него с тем, чтобы я занимался с его дочкою и, вместе с его сыном готовить свои уроки.

    Я прожил у Дейнеги последние два года (7-й и 8-й кл.) до окончания курса.

    Упустил сказать, что через год после переезда гимназии из Ейска в Екатеринодар наш директор Терзиев ушел в отставку, а на его место был назначен Ласточкин. В противоположность прежнему директору — маленькому и толстенькому Терзиеву, большого роста, довольно упитанный, подвижный, шумливый и крикливый седой старик Ласточкин, был, в сущности, добрым человеком.

    Будучи приходящим, я продолжал состоять помощником регента церковного хора. И.И. Бланков, как я уже сказал, уехал в Москву и на место его, учителем пения для церковного хора директор пригласил регента Войскового хора некоего Дунина. Так как он, по своей должности, на церковных службах должен быть в соборе, в котором пел Войсковой хор, а в гимназии появлялся очень редко, то я стал уже довольно самостоятельным в должности помощника регента: управлял хором в церкви, производил спевки и разучивал новые песнопения по своему выбору.

    В 1880 году праздновалось 25-тилетие царствование императора Александра II-го. По этому случаю была торжественная церковная служба — обедня с молебном в Войсковом соборе. Там присутствовали ученики всех учебных заведений города, и пел, наравне с Войсковым хором наш — гимназический. Я, как регент его, должен был соревноваться со своим патроном Дуниным.

    После службы некоторые говорили, что наш хор звучал стройнее Войскового. Директор был тоже очень доволен. Он был из семинаристов и любил церковное пение. Не раз, бывало, после церковной службы, он подходил ко мне и хвалил за хорошее исполнение того или другого песнопения.

    Дунин тоже очень благоволил ко мне и ценил, так как я не только с успехом заменял его в церкви, но даже производил спевки, когда он не мог прийти в гимназию.

    Директор, разумеется, видел, что церковный хор веду я самостоятельно и, в один прекрасный день, после службы подошел ко мне и объявил, что он отказал Дунину и сказал, чтобы я продолжал управлять хором и что мне за это будет уплачиваться жалование.

    В 1881-м году был убит император Александр II-й. По этому случаю в соборе совершались панихиды, на которых присутствовали учащиеся всех учебных заведений города. Наряду с Войсковым хором пел и наш — гимназический хор.

    В 1882 г. я окончил гимназию и получил аттестат зрелости.

    Студенческие годы. Начало службы. «Доктор медицины».

    В 1882 г. я окончил гимназию и получил аттестат зрелости.

    Предо мною стал вопрос — куда мне идти?

    Перспектива быть учителем гимназии была мне не по душе. Судейская деятельность, т.е. юридический факультет, тоже мне не нравилась. Еще туда-сюда быть доктором, но я был невозможно брезгливым к «мертвякам». Одна мысль, что на медицинском факультете прийдется иметь дело с трупами приводила меня в содрогание.

    Надо сказать, что окончив гимназию, мы никакого понятия не имели об университетских науках, а потому выбор был труден.

    Наконец я решил поступить в Московскую сельскохозяйственную академию. Называлась она: «Петровско-Разумовская сельскохозяйственная академия».

    Получил я войсковую стипендию — 35 рублей в месяц.

    Войско тогда беспрепятственно давало стипендии в высшие учебные заведения, т.к. кандидатов из казаков, окончивших гимназию, было немного.

    В средине августа 1882 года собрался я в Москву. Своим стипендиатам Войско выдавало, кроме стипендии, деньги на проезд туда и обратно (по окончании курса в высшем учебном заведении).

    С одним товарищем поехал я на перекладных в станицу Старощербиновскую к другому товарищу — Невзорову.

    Окончило гимназию нас человек 10-12, мы условились ехать вместе и собраться в Ростове.

    Из окончивших со мною припоминаю Степана Невзорова, Александра Лавровского, Петра Кучеровского, 2-х братьев Панариновых, Василия Щербину.

    Из Старощербиновской поехали на станцию Кущевка. Здесь впервые я увидел железную дорогу. Разумеется, смотрел на нее, разинув рот от удивления.

    Поехали в Ростов, где прожили 2-3 дня, поджидая других товарищей.

    В Ростове я был впервые и, понятно, удивлялся большому, торговому городу.

    Собралось нас порядочно. Человека 2-3 поехали в Харьковский университет (на Таганрог), а мы все двинулись в Москву через Воронеж. Ехали суток трое, потому что тогда не было прямых беспересадочных поездов. Пересаживались в Воронеже, в Козлове, в Ряжске и в Рязани.

    В Москву приехали часов в 10 утра. 2-3 наших товарища поехали дальше — в Петербург для поступления в тамошний университет.

    А мы, оставшиеся в Москве, не взяли (из экономии) извозчиков, а сложили вещи на ломовика, а сами пошли за ним пешком. Разумеется, Москва представилась нам дивом дивным...

    В Москве поместились мы в гостинице ранее нам рекомендованной, разместились по несколько человек в номере.

    Первое время нам было очень трудно ориентироваться в таком большом городе.

    Помню, вышел я купить к чаю хлеба. Булочная была близко, как говориться — в двух шагах, а я вышел из нее и запутался, насилу нашел свою гостиницу. Вскоре мы переехали из гостиницы в меблированные комнаты, недалеко от театров. В одной большой комнате нас поместилось 5.

    Товарищи мои поступили уже в университет и были студентами, мне же нужно было для поступления в академию держать конкурсный экзамен, и я для приготовления к нему переехал в Петровско-Разумовское, верстах в 5-ти от Москвы, где находилась академия.

    На мое несчастье, в тот год занятия в академии почему-то оттягивались, чуть ли не до октября и экзамен должен быть не скоро. Скучно было мне одному. Наши кубанцы, учившиеся в академии, еще не съехались.

    Тянуло к своим, в Москву. Ездить каждый день на линейке (омнибус) было не по средствам, и я часто ходил в Москву и обратно пешком.

    Был уже сентябрь месяц. В университете уже начались занятия и мои товарищи-студенты ходили на лекции, а я еще ни то, ни се...

    Взяли меня сомнения: а вдруг я не выдержу конкурса. Что тогда будет. И решил я бросить академию и поступить в университет.

    Пошел к директору академии взять свои бумаги. Он убеждал меня, что для меня, как войскового стипендиата, конкурса не будет, что я легко могу поступить в академию. Но я настоял на своем, взял документы и поехал в Москву, чтобы поступить в университет.

    Пошел в университет со своими документами, но в канцелярии мне сказали, что уже поздно, что прием в студенты закончен.

    Я пришел в отчаяние. Секретарь, спасибо ему, посоветовал мне пойти к ректору — может быть он примет.

    Ректором университета в то время был знаменитый ученый филолог Тихонравов.

    Я подошел к нему, но и он сказал, что уже поздно. Я стал просить. Он взял мой аттестат зрелости и стал рассматривать его.

    Аттестат был приличный, по Закону Божьему было 5, на что он обратил внимание (он был религиозный человек) и разрешил мне поступить на естественный (по моему желанию) факультет.

    Теперь и я студент Императорского Московского университета!

    Переселился в Москву, поселился с товарищами, стал ходить на лекции.

    Помимо университета, в Москве было много для нас нового и интересного.

    В том году (1882) в Москве была Всероссийская художественно-промышленная выставка, она помещалась на северной окраине города, на Ходынском поле.

    На выставке было много интересного и дивного. Мы посещали ее часто, благо для студентов была льготная, минимальная плата за вход. Там мы впервые увидели электрический трамвай.

    В первые же дни по приезду в Москву мы осматривали Кремль, Спасские ворота (вход в Кремль), проходя через которые все обязаны снимать шапку. На башне этих ворот были знаменитые часы, которые в 12 часов вызванивали гимн «Коль славен Господь».

    В Кремль пошли, прежде всего, смотреть «Царь колокол» и «Царь пушку». Влезли на колокольню Ивана Великого.

    Замечательно, что впоследствии, во времена студенчества, я ни разу не был в Кремле, чтобы посмотреть его исторические достопримечательности — дворцы, Грановитую палату и пр.

    Помимо Кремля в Москве было много интересного: выставки, театры, университет, окрестности и т.д.

    От театров Императорских: Большого (опера) и Малого (драма), театра Корша (драматический) мы были, разумеется, в восторге. В первое посещение нами Малого театра мы смотрели «Горе от ума» с Самариным (знаменитый артист того времени) в роли Фамусова; впервые видели Никулину, Медведову, Садовского и других талантливых артистов.

    При первом посещении Большого театра смотрели оперу Глинки «Жизнь за царя».

    Вообще, московские театры, как казенные, так и частные приводили нас в восторг.

    В Екатеринодаре мы восторгались игравшими летнем театре, в городском саду (зимнего театра тогда еще не было).

    Но какое может быть сравнение заезжавших в Екатеринодар провинциальных актеров с московскими знаменитыми артистами!

    Начались учебные занятия в университете.

    Оказалось, что в числе наук первого курса естественного факультета преподается анатомия человека и на лекции анатомии мы ходили в анатомический театр. Здесь же была и аудитория.

    Пока проходили кости и связки было все благополучно. Но когда перешли на мышцы и внутренности и я впервые увидел принесенный на лекцию разрезанный труп человека, то я, от омерзения чуть в обморок не упал. Дня три ничего не мог есть, все казалось мне пахнет мертвецом. Постепенно все же привык.

    До Рождества студенчество, в общем, вольничает, но после Рождества, особенно с марта, после масленицы, в виду приближения экзаменов, засаживается за зубрежку.

    Засел и я за приготовление к экзаменам.

    В то время я жил с И.И. Бланковым в одной большой меблированной комнате.

    Сначала все шло гладко, но когда пришло время усиленных занятий, совместное житье стало неудобным: Иван Иванович опустился, пьянствовал, часто приходил домой пьяным и мешал мне.

    Пришлось с ним разойтись, и я съехал.

    Приготовление к университетским экзаменам оказалось делом нешуточным. Какую массу материалов нужно было проглотить! Приходилось сидеть за лекциями с утра до ночи.

    Я жил в одной комнате со своим товарищем юристом и, помню, как мы с ним сидели за лекциями под Пасху до 11-ти с половиною часов. К 12-ти пошли в Кремль смотреть на торжество.

    в Кремле под Пасху особенно торжественно совершался Крестный ход перед заутренней, при яркой иллюминации, при звоне кремлевских колоколов, при многочисленной толпе народа.

    В 1 часу вернулись домой, прилегли немного уснуть, а в 6ч. утра уже сидели за лекциями и зубрили.

    Пришли экзамены. Я благополучно перешел на 2-й курс и в конце мая или в начале июня уехал на каникулы домой.

    По возвращении к сентябрю в Москву я был избран в числе распорядителей студенческой столовою.

    Нужно сказать, что 2-3 года тому назад, при содействии москвичей симпатизировавших студентам, была учреждена столовая, в которой столовались от 1000 до 1500 студентов.

    Столовая управлялась самими студентами, для чего на общей сходке столующихся избирались распорядители: хозяин, 2 его помощника, несколько человек, согласившихся, по очереди, для продажи у кассы билетов для входа, ревизионная комиссия.

    И вот я попал в распорядители и стал одним из помощников хозяина. По этой должности я бесплатно столовался, и мне было уже совсем вольготно. Вскоре, эдак, примерно, через месяц студент-хозяин ушел и на его место был избран я.

    При столовой была комната для хозяина, и я переселился в нее и стал хозяйничать.

    На обязанности хозяина было: выбирать поставщиков, покупать продукты, приобретать все необходимое для столовой, нанимать поваров и прислугу, одним словом — вести все хозяйство. Ежедневно надо было ходить в Охотный ряд и выбирать мясо в лавке поставщика, а поставщик, обычно, норовит всучить что попало.

    Помню, у одного студента, помещика Воронежской губернии, я купил около 300 битых гусей, присланных ему из деревни для продажи.

    Некоторое время, к большому удовольствию столующихся, я кормил их гусятиной.

    Обед в столовой стоил от 8 копеек (щи с куском мяса и с хлебом) до 25 копеек (3 блюда: горячее, жаркое и сладкое). Сделавшись хозяином, я имел бесплатно: квартиру, стол, прислугу и получал жалование 50 рублей в месяц. Я стал совсем богач!

    Сделал запас платья и белья; позволял себе некоторые удовольствия. Особенно я увлекался опереткою, часто бывал в театре, покупал партитуры опереток и т.д.

    Впрочем, хозяйствовал я недолго, месяцев 4-5, ибо приближалось время экзаменов и в конце февраля, или в начале марта я ушел.

    Наступили экзамены. Я благополучно перешел на 3-й курс.

    Меня уже давно брало сомнение, что ожидает меня в будущем по окончании естественного факультета. Перспектива преподавателя реального училища (в гимназиях тогда естественная история не преподавалась) да и сами естественные науки меня не увлекали. Я решил перейти на медицинский факультет, что и делал.

    Приняли меня не на 3-й, а на 2-й курс медицинского факультета, т.к. я не проходил специальные науки: физиология человека, гистология, фармакология и др., проходимых на 2-м курсе медицинского факультета.

    Благодаря этому я потерял один год, чтобы стать врачом пришлось пробыть в университете не 5, а 6 лет.

    Замечательное совпадение: в Ейске я пробыл 6 лет: подготовительный, приготовительный, 1-й, 2-й, 3-й, 3-й (остался на второй год). В Екатеринодаре тоже 6 лет: 4-й, 5-й, 5-й (остался на второй год), 6-й, 7-й, 8-й. В Москве тоже 6 лет.

    Теперь я уже мертвяков не боюсь (привык на естественном факультете) и препятствий к прохождению медицинских наук не было.

    На 2-м курсе у медиков были обязательными очень серьезные практические работы по анатомии человека. Эти работы тянулись целый год. Все это я проделал и благополучно перешел на 3-й курс. Здесь начинались уже чисто медицинские науки.

    Будучи на 3-м курсе, я поселился с 2-мя товарищами медиками на частной квартире, сняв у еврея хориста Большого театра 2 комнаты. Еврей этот занимался ростовщичеством среди своих сослуживцев — артистов Императорских театров и жил не бедно.

    Один из моих сожителей — Вертепов, состоял в тайной партии социалистов-революционеров.

    Однажды ночью нагрянула к нам полиция, произвела обыск. Вертепова арестовали, увели, а мы с Ильинским (другой сожитель) остались в подозрении и, благодаря этому, я долго стоял под негласным надзором полиции и только уже, когда поступил на государственную службу, надзор был снят.

    Нужно сказать, что я никогда не увлекался крайними левыми течениями. Будучи на 1-2 курсе я бывал как представитель от студентов-кубанцев, на тайных собраниях таких левых кружков. Но эти кружки не могли меня увлекать. В них я не чувствовал искренности, чистой идейности; тут было и стремление играть первенствующую роль — «коноводить», или щегольнуть своим красноречием, а большинство из моды — считалось хорошим тоном быть левых убеждений.

    К тому же на медицинском факультете много занятий, которыми нельзя манкировать: практические занятия по хирургии, клиники, кураторство и т.д. Лекции на 3-м, 4-м, 5-м курсах нельзя пропускать, так как они читаются над больными.

    Когда я был на 5-м курсе в университете, разразились студенческие беспорядки. На студенческом концерте, в переполненном избранной публикой зале «Благородного собрания» один студент подошел, в 1-х рядах, к инспектору Бризгалову, нелюбимому всем студенчеством и дал ему пощечину.

    Этот скандал вызвал студенческие беспорядки, и университет был закрыт. Только нам, медикам 5-го курса, разрешено было продолжать клинические занятия и сдавать экзамены.

    На праздники Рождества Христова я уехал в Екатеринодар, простудился, заболел воспалением легких. Вследствие этого опоздал в университет чуть ли не на месяц. Все же удалось наверстать пропущенное, и я благополучно окончил курс медицинского факультета Императорского Московского университета и получил диплом врача.

    Тут произошло одно достойное внимания обстоятельство: Профессор «Топографической антологии оперативной хирургии» Александр Александрович Бобров предложил мне остаться при его кафедре ассистентом. До сих пор не могу понять, почему я отказался. Это большая честь и еще большая карьера, если профессор предлагает окончившему студенту остаться при его кафедре.

    Очевидно, Бобров видел во мне задатки хорошего хирурга, если остановил свой выбор на мне. И все же я отказался, сославшись на то, что я войсковой стипендиат, что меня Войско не отпустит, прежде чем я отслужу ему за стипендию. Разумеется, это вздор.

    Если бы университет сообщил Войску, а такое сообщение непременно было бы сделано по настоянию А.А. Боброва, что меня оставляют при университете, то Войско охотно и даже с гордостью согласилось бы освободить меня от обязанности службы за стипендию.

    Об этом моем легкомысленном шаге я всю жизнь жалел.

    По окончании курса я уехал с закадычным товарищем Штюрмером погостить к нему в Нижний Новгород. Через некоторое время мы поехали с ним в имение его жены в Костромскую губернию. От Нижнего до Костромы плыли по Волге на пароходе, а потом верст 30 на лошадях в деревню.

    Здесь прогостил я с месяц, а потом, в конце июня мы с ним возвратились в Нижний Новгород.

    В это время уже была открыта знаменитая Нижегородская ярмарка. Интересно было ехать по Волге: масса пароходов и других судов, вереницы барж, тянущихся к Нижнему. На Волге жизнь била ключом. Сама ярмарка для меня являлась очень интересной.

    Вскоре в Нижний приехал зять — Г.Я. Филь. Мы предварительно списались с ним, и я поджидал его. Он каждый год ездил за товаром (обувью). Зимою же, он ежегодно приезжал в Москву.

    Один раз он приехал туда с женою — моей сестрою Настей. Это было в бытность мою на 5-м курсе. И помню, что мы бывали в гостях у некоторых московских купцов, с которыми зять имел дела.

    В конце июля или в начале августа, я распростился со своим товарищем, и мы поехали в Москву, а оттуда, через 2-3 дня на Кубань.

    Итак, с 30 мая (дата моего диплома) 1888 года — я врач.

    В августе я явился войсковому начальству. В это время вакансии врача в Войске не было. Я должен был «сидеть у моря и ждать погоды» т.е. пока откроется вакансия.

    Для практики я стал работать в Войсковой больнице.

    В это время екатеринодарская Войсковая больница была всего на 100 кроватей, со штатом: главный врач, старший ординатор и младший ординатор — всего 3 человека.

    Не могу сказать, чтобы моя работа в войсковой больнице была бы для меня полезною, т.к. не у кого было учиться.

    Главный врач, старый уже человек, совершенно не интересовался медициною, был большой сплетник, но, в общем, человек добродушный. Старший ординатор тоже уже пожилой человек, по специальности окулист, заведовал терапевтическим отделением, хотя медицину совершенно забыл и не интересовался ею. Младший ординатор — человек еще молодой, заведовал хирургическим отделением, но в хирургии был не силен.

    Больше поучительного я нашел в городской больнице, которую я посещал ежедневно по окончании занятий в войсковой больнице, т.е. около 11 часов дня.

    Городская больница в то время уже была довольно благоустроена. Там работал довольно хороший хирург Исай Мейерович, он устроил приличную операционную со стерилизацией инструментов и перевязочного материала и пр.

    В 1891 году в России был сильный голод, вследствие которого, осенью и зимою был большой наплыв на Кубань переселенцев из голодных мест. В Армавире их скопилось много и, среди них, вспыхнула сильная эпидемия сыпного тифа.

    Для этих тифозных был построен барак, и заведовать им было поручено мне, как младшему отдельскому врачу.

    Я только чудом не заразился и не заболел тифом, т.к. больных было очень много, и я подолгу возился с ними ежедневно.

    Тогда еще не знали способа заражения сыпным тифом, т.е. о вшах и болезнь эта была для врачей самою заразною. Пути заражения сыпным тифом были неизвестны, а потому бороться с ним было очень трудно.

    Действительно, из всех заразных болезней погибло больше всего врачей от сыпного тифа.

    Как впоследствии я убедился, что не заболел сыпным тифом только благодаря моей врожденной невосприимчивости (иммунитету) к этой болезни.

    Впоследствии, когда я служил в Екатеринодаре, в Войсковой больнице и заведовал арестантским отделением, я имел много дела с сыпнотифозными больными. В Екатеринодарской тюрьме каждую зиму вспыхивала эта эпидемия, и больные отсылались для излечения в Войсковую больницу.

    Уже во время гражданской войны, когда я был врачом для поручений при «Санглаве» в Добровольческой армии и поехал в командировку в Киев в санитарном вагоне, в котором все время не переводились сыпнотифозные, я мог бы 1000 раз заразиться тифом, если бы не обладал врожденным иммунитетом по отношении сыпного тифа, т.к. все, больше чем двухмесячное путешествие кормил вшей.

    Весною 1890 года была пробная мобилизация некоторых (двух или трех) второочередных полков, с производством маневров.

    В числе этих полков был и 2-й Лабинский полк, и я был назначен врачом его.

    Подробностей маневров я не помню, но, в конце концов, мы оказались в станице Медведовской, где сосредоточились и остальные полки.

    По окончании маневров, перед роспуском полков по домам им был устроен смотр наказным атаманом.

    Был холодный, дождливый день и я, во время смотра этого, одетый в мундир, без пальто, простудился и слег.

    У меня оказался плеврит и воспаление легких.

    Температура до 40 градусов. Меня отправили на перекладных в станицу Динскую, а оттуда в Екатеринодар в Войсковую больницу, в которой я пролежал весь май месяц, но без особой для себя пользы. Моя сестра Настя взяла меня из больницы к себе, позвала доктора Мейеровича, который нашел у меня воспаление левого легкого и выпотной плеврит. Он немедленно сделал мне прокол грудной клетки и выпустил 9 фунтов жидкости (эксудета); потом еще два раза делал проколы и выпустил еще 5 фунтов жидкости.

    После этого мне стало значительно лучше и, по совету врачей, я взял 2-х месячный отпуск и поехал в Теберду.

    Я был очень слаб и едва доехал до места назначения, но там стал быстро поправляться.

    Когда, в конце августа, вернулся в Екатеринодар, то сестра, при встрече, не поверила глазам, — настолько я поправился...

    На следующий год я опять поехал в Теберду и с тех пор ни плеврит, ни воспаление легких меня не беспокоят.

    Я продолжал свою службу в Армавире.

    Летом 1893 г. в Кубанской области вновь вспыхнула эпидемия холеры. В Лабинском отделе, особенно в Армавире, она свирепствовала.

    Мне пришлось разъезжать по станицам при появлении первых заболеваний и давать станичным атаманам наставления для борьбы с холерою.

    В Армавире был устроен большой барак для холерных больных, человек на 100. В первое время этим бараком заведовал я, а потом был назначен особый врач. Мою деятельность считало продуктивной и представило меня (я этого не ожидал) к Высочайшей награде за борьбу с холерою. Из всех врачей области было представлено к награде 3-4 человека и, в числе их, я. Таким образом, я получил за холеру первый мой орден — Св. Станислава 3-й степени.

    Так прослужил я младшим врачом Лабинского отдела 4 года 1889-1893гг.

    В 1893 году открылась в Екатеринодарской Войсковой больнице должность младшего ординатора. Благодаря младшему помощнику Начальника Кубанской области полковнику Аверину я был назначен на эту должность.

    Надо сказать, что Аверину, как помощнику Начальника области, тогда подчинялись все отделения областного правления, в том числе и врачебное. Летом 1893г. я переехал в Екатеринодар.

    В больнице меня встретили холодновато — у них был свой кандидат на эту должность. Но вскоре все наладилось, и установились наилучшие отношения. Врачи Войсковой больницы в то время были преподавателями в Военно-фельдшерской школе. Таковым стал и я.

    Служа в Екатеринодаре, я имел возможность наезжать в свою станицу Динскую и стал устраивать свой хуторок. Насадил сад и виноградник, построил хату и сарай. Около этого же времени, я взял план возле станицы и здесь я завел косточковый сад и построил хату.

    В Екатеринодар иногда приезжал Иван Лукич Зубов и, разумеется, я всякий раз виделся с ним.

    Он стал советовать мне сосватать его племянницу, старшую дочь Александра Лукича.

    Я был не прочь — семья была хорошая!

    Условились мы однажды с ним, что я приеду к нему в Незамаевку, а оттуда мы с ним поедем к Александру Лукичу.

    Так мы и сделали.

    Познакомился я с семьею. Барышня мне понравилась.

    Потом они приезжали в Екатеринодар, и я виделся с ними.

    Наконец, летом 1896 года я сделал предложение Ольге Александровне Зубовой, получил ее согласие и стал женихом. Мне тогда было 37 лет.

    Свадьба была назначена на после Рождества, и в феврале 1897 г. мы повенчались в Новочеркасском Войсковом соборе.

    Повенчавшись, мы, молодожены, отправились в свадебное путешествие в Москву. Возвратились в Екатеринодар и поселились у моей сестры Насти, заняв у нее две комнаты.

    Нужно сказать, что я еще прошлым летом возбудил ходатайство о прикомандировании меня к Военно-медицинской Академии, на 2 года, для научного усовершенствования и получении степени доктора медицины.

    К марту 1897 г. получилось извещение о прикомандировании меня к Академии.

    Я стал собираться и, главное, готовиться к докторским экзаменам.

    Решив специализироваться по нервным и душевным болезням, я стал посещать клинику профессора Бехтерева. Получил от него тему для докторской диссертации и стал работать в лаборатории клиники.

    Докторские экзамены окончились к маю месяцу (1898г.) и прошли для меня благополучно.

    10 декабря 1897 года я был дежурным по акушерской клинике. Ночью меня будят. Оказалось, что приехала моя жена, у которой тут же, скоро, родилась дочь. Так родилась Ксения, которую принимал профессор Д.Д. Попов.

    В начале лета Оля с грудным ребенком и нянькой отправилась к дедушке на хутор, а я остался в Петербурге заниматься в клинике и работать над диссертацией. Второй год моего прикомандирования к Медицинской Академии прошел в занятиях в психиатрической клинике Бехтерева и в написании диссертации.

    В мае месяце 1899 г. я успешно защищал диссертацию и получил звание доктора медицины.

    В августе кончался срок моего прикомандирования к Академии, и мне надлежало вернуться к постоянному месту службы.

    К этому времени при Екатеринодарской Войсковой больнице было открыто Психиатрическое отделение. Для этого нужны были указания сведущего лица. Поэтому Войсковое начальство, по моему предложению, поручило мне осмотреть виднейшие психиатрические лечебные заведения России.

    С психиатрическими заведениями Петербурга я был хорошо знаком, а потому, в конце августа выехал в Новгород, осмотреть известную тогда психиатрическую Новгородскую земскую лечебницу. После этого я знакомился с постановкою дела в лечебнице Рязанской земской больницы. Затем осмотрел лечебницы в Харькове, Киеве и в Виннице, где недавно была выстроена казенная окружная психиатрическая лечебница.

    По приезде в Екатеринодар, я представил начальству отчет об осмотре мною психиатрических лечебниц и вступил в должность ординатора Войсковой больницы.

    OIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIOIXIO
    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстыстихимульты и игрыспискизакачкисказкикнигиДоброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Короленко П.П.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Руденко А.В.