КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • стихи
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Руденко А.В.

  • Скубани И.К.

    • Мать
    • На концерте казаков
    • Мечты мои скорбны
    • Бессонница
    • Письмо...
    • (посвящаю И. А. Билому)
    • Родина
    • Сон
    • В монастыре
    • РОЖДЕНИЕ ХРИСТА
    • Дар Деда-Мороза
    • Шлях до воли
    • Храбрым — Бессмертье!
    • И у меня была когда-то
    • Довольно колебаний
    • Набат
    • Кубани...
    • Казаку
    • Благословенна будь родимая земля
    • Сеятели
    • Новый год
    • Весна пришла
    • Песня кубанцев
    • Весенняя грусть
    • Молитва
    • К Родине
    • Абрек
    • Сестра
    • Смерть матери
    • Авария
    • Верьте — будем свободны и мы
    • Перед зеркалом
    • Разлилася по телу истома
    • Елка
    • Ночью
    • Прием в Сич
    • Последний атаман Запорожья
    • Рождественские думы
    • L`IDEE FIXE
    • 200
    • Боевая песня
    • Итоги
    • Враги
    • Памяти генерала T. М. Старикова
    • Родина
    • Перед разлукой
    • Журавли
    • Стихи Н. Туроверова
    • Новый Год я не буду встречать
    • Поэт
    • Отчизна милая моя
    • На смерть Е.К.В. королевы Марии Румынской


    • Мать

      Над чудной, лазурной Лабою,
      Где можно пройти ее в брод,
      Склонилися вербы гурьбою,
      Любуясь в зеркальности вод.

      Под ними плетенье ажины,
      А там, на обрыве крутом,
      Чернея трубою из глины,
      Виднелся разрушенный дом.

      На стенках обугленных — плесень,
      В ограде — куски кирпичей...
      Не слышно оттуда ни песен,
      Ни смеха, ни громких речей...

      Ночною норой над обрывом
      Разлита безмолвная жуть.
      И редкий прохожий, трусливо
      Крестясь, ускоряет свой путь.

      Ночами в усадьбе сожженной
      Едва лишь полночь настает,
      Разносится плач неуемный,
      И кто-то кого-то зовет...

      Твердили в народе, что летом,
      Гуляя над светлой рекой,
      В том месте сошлись с силуэтом
      Какой-то старушки седой.

      Сгорбившись и вытянув руки,
      Как тень она берегом шла
      И голосом, хриплым от муки,
      Кругом озираясь, звала...

      Быть может, то — вымысел ловкий,
      Фантазия праздной молвы,
      А плач неуемный и громкий —
      Тоскливые стоны совы, —

      Судить не берусь я, излишне —
      Народных тревог не унять...
      Хочу я с поддержкой Всевышней
      Над тайной покров приподнять.

      I

      В прибрежной усадьбе когда-то
      Полковник прославленный жил.
      Всю жизнь прослужил он и свято
      Кубань и Казачество чтил.

      Сражался он с турком коварным,
      Под Плевною дымом дышал
      И к почестям воинским славным
      Его представлял генерал.

      В атаку ходил на японца,
      Манчжурские сопки видал,
      В стране Восходящего Солнца
      Казацкую храбрость являл...

      Но в час, когда ждали успехи,
      В грудь врезалась пуля — змея...
      И вдовой жене для утехи
      Остались его сыновья.

      Один, не лишенный сноровки,
      Искуссный джигит удалой,
      Другой с восьмисот из винтовки
      Без промаха бил в золотой,

      А третий, испытанный воин,
      Участник жестоких боев,
      Отца боевого достоин, —
      Хорунжий Алеша Ткачев.

      Носил он башлык за плечами,
      Из «дачки» лезгинской чекмень,
      Владимирский орден с мечами,
      Папаху сломя на бекрень,

      Тесьму чрез плечо золотую,
      Кинжал со старинным клинком,
      И дедову шашку кривую,
      Притом с боевым темляком.

      Хорунжий не чужд был и чаши,
      Знал в винах Кахетии толк,
      Не раз на пиру в «толумбаши»,
      Смеясь, выбирал его полк.

      В семье он был младший сыночек
      Души в нем не чаяла мать
      И в сердце ее уголочек
      Сумел он навеки занять.

      * * *

      Алеша с ребячьим задором
      С тоской не якшался никак,
      И было-б неслыханным вздором
      Сказать, что печален казак.

      II

      Война. Всколыхнулись народы,
      Как в бурю седой океан,
      И неба лазурные своды
      Дым пушек закрыл, как туман...

      Потом революции пламя
      Во мраке российском зажглось,
      И гордо дедовское знамя
      Над Краем Казачьим взвилось.

      Воскресла могучая сила,
      Рассеялся гнет вековой,
      И воля, как солнце, светила
      На берег Кубани родной...

      Но, видно, ворожему лаптю
      Соседи мозолили глаз,
      И он миллионною ратью
      Нахлынул на Дон и Кавказ.

      То было кошмарное время
      Для нашей родимой страны...
      Красноармейское племя
      Плясало канкан сатаны...

      III

      Ночь пасмурна... Тучи грозовы...
      В окне занавешенном свет.
      Собралися братья Ткачевы
      На тайный военный совет.

      Склонясь головою кудрявой,
      По карте чертил Алексей:
      «Вот тут, на кургане, застава,
      Орудия два перед ней;

      Правее их — сводная рота,
      Левее — матросы стоят...
      Не легкая будет работа
      Взять «армию» эту в обхват.

      К восстанью готовый, в станице
      Народ только сполоха ждет...»
      Так ночью в просторной светлице
      Свершался казачий «комплот».

      * * *

      Трещат пулеметы. Тревожно
      Гудит колокольный набат.
      На бой против рати безбожной
      Казачьи отряды спешат.
      Восстали Владимирцы прежде,
      Врагов перебив как ворон;
      За ними с воскресшей надеждой
      Воспрянул Лабинский район;
      Шли смело вперед Родниковцы,
      Петлей комиссарам грозя —
      Пред ними в день праздника Тройцы
      К свободе открылась стезя.
      Курганцы, Михайловцы, даже
      Натырбовский мирный аул, —
      Все двинулись к крепости вражьей,
      Где слышался грохот и гул.
      К Лабинской стянув подкрепленья,
      Поставив пять пушек кругом,
      «Товарищи» с злобою мщенья
      Громили идущих огнем.
      Орудья гудели по степи,
      Матросы ходили в штыки —
      Однако, густые их цепи
      Теснили назад казаки...
      ...Весь день в напряжении безмерном
      Вели партизаны тот бой,
      И только во мраке вечернем
      Горнисты сыграли отбой.

      IV

      Под сердце Алеше в Отрадной
      Ударила пуля, шурша...
      И долго со смертию жадной
      Боролась казачья душа.
      Лежал он безжизненней трупа,
      Уткнувшись в прибрежную грязь,
      И мутные волны Урупа
      Его целовали, пенясь.
      Не выдержав силы напора
      И яд пораженья вкусив,
      Отряды казацкие скоро
      Ушли на Кавказский массив.
      Был слух, что браты Алексея
      Зарублены в конном бою,
      Отдав за Кубань, не жалея,
      И жизнь и свободу свою.

      V

      Ведут... О, несчастные люди!..
      К чему этот плен и позор?
      Ужели могучие груди
      Покой не нашли среди гор?
      Иль в сердце родились сомненья,
      Что воля казачества — тлен,
      И, дрогнув на поле сраженья,
      Сдалися противнику в плен?..
      О, нет, они духом не пали!
      Не жалкие это трусы —
      Под вражьим штыком не дрожали,
      Не жались от пули - осы, —
      То храбрые рыцари чести,
      Подбитые в стычках орлы.
      Их взор, преисполненный мести,
      Темнее кипящей смолы.
      Они о пощаде не молят,
      Колен униженно не гнут,
      Им смерти страшнее — неволя,
      Могила им лучше, чем кнут.

      VI

      На улицу в щелочку ставень
      Смотрела казачка, горбясь,
      И злобы пылающий пламень
      Она отгоняла, крестясь:
      «О, Бог милосердный, когда-то
      Учил Ты злодеев прощать,
      Но грешен мой разум и ката
      Не в силах я братом назвать...
      Нет мер моему малодушью, —
      Язык мой злословен и груб,
      Мне кажется дикою чушью
      Того полюбить, кто не люб»...
      Но кто это?! Взору не веря,
      Она вдруг прижалась к окну:
      Пред ней провели, точно зверя,
      Алешу... Алеша в плену!
      Без шапки, с кровавым подтеком,
      С широким рубцом на лице
      Шагал он в молчаньи глубоком
      В сплоченном конвойном кольце.
      Веревки все тело, как змеи,
      Обвили... мучительно жмут
      Вокруг окровавленной шеи —
      Тяжелый обозный хомут.
      Босой, без черкески, но гордый,
      Как будто пред сотней в строю,
      Смотрел на звериные морды
      И думал он думу свою.
      Как в бурю трясется осина,
      И клонится долу она, —
      Так мать, видя пленного сына,
      Забилась, безумства полна.
      «О пусть поглотит вас геена,
      Злодеи жестокой орды,
      О, будьте прокляты вселенной
      И прадеды ваши и вы!..»
      Сказала и навзничь упала...
      Слезой затуманился взор.

      * * *

      Прошедшая рвань не слыхала
      Ужасный ее приговор.

      VII

      Очнулась. Горела лампада.
      В светлице разлился покой.
      Соседка, кума Олимпьяда
      Сказала, подпершись рукой:
      «Ну, слава Царице небесной...
      Давно уж скорблю над тобой —
      Я уж боялася, грешная,
      Тебя не увидеть живой».
      «Ты, кумушка, плачешь по сыне?
      Не плачь, — он умрет казаком,
      И если казнят его ныне,
      Христу помолимся о нем.
      Мученья, печаль без предела
      Настали для нас, матерей,
      Но плакать?! Казачкино-ль дело
      Лить слезы из старых очей?
      Ты знаешь, у храбрых чеченцев
      Есть кровной расплаты адат, —
      Они оскорбителя в сердце
      Кинжалом иль пулей разят.
      Бывает, убийца проклятый
      Уйдет от карающих рук, —
      Тогда (так диктуют адаты)
      Падет его сын или внук.
      Но если мужчины убиты,
      И некому честь поддержать, —
      Вступаются, словно джигиты,
      Сестра или дряхлая мать.
      Они в своем горе безмолвны,
      Напрасно слезы не прольют
      И жизни бурливые волны
      Их силой своей не собьют.
      А наши казачки? Мы что-же:
      Аль будем журиться да ныть?..
      Ужели убийцам не сможем
      Меж ребер кинжала вонзить?
      Не плачь, чтоб враги не видали,
      Утешься, усни на часок.
      Смотри — проясняются дали.
      Уж поздно. Сереет восток...»

      * * *

      Тоска безысходная гложет,
      Как жалом смертельным язвит,
      Печали осилить не может
      Алешина мать и не спит.
      То вспомнит о доблестном муже,
      О смерти сынов дорогих,
      То слышит: «А мы разве хуже
      Соседей — чечен удалых?»
      То вдруг в голове воскресала
      Ушедшая в вечность пора,
      Когда перед ней танцевала,
      Целуя ее, детвора.
      Шли думы одна за другою,
      Светлела минувшего тень,
      Пока над туманной Лабою
      Не вспыхнул ласкающий день.

      VII

      Лишь солнца лучи заблестели,
      Исчезла свинцовая мгла...
      В станице тревожно гудели
      Над церковью колокола.
      Их звон беспорядочно - резкий
      Теперь не к молитве зовет:
      Он служит врагам для повестки —
      Сзывать населенье на сход.
      На площади с бочки - трибуны
      С испитым и злобным лицом
      Глашатай кровавой коммуны
      Орал, потрясая ружьем:
      «Попил нашей крови довольно
      Проклятый буржуй и кадет,
      Теперь к новой жизни, привольной
      Вас кличет солдатский Совет.
      Мы много мучений приняли
      За наш угнетенный народ,
      В лицо нам не редко плевали,
      Откроем же, братцы, мы рот!
      Долой золотые погоны,
      Застрелим казачьих вождей, —
      И стихнут тяркелые стоны
      Меж честных рабочих людей!
      Могучим и дружным ударом
      Мы царскую гидру убьем
      И мир революции жаром,
      Как копны соломы, зажжем!
      Казним же плененного пса!
      Советам он вреден, поверьте!»
      — К расстрелу!.. К повешенью!.. К смерти!
      Раздались солдат голоса.
      ...Молчали, насупившись, люди.
      На лицах их скорбь залегла,
      И нервно дышащие груди
      Бессильная ненависть жгла.

      IX

      Был вечер. Луны серебристой
      Мерцал над станицею свет
      И где-то за рощей тенистой
      Терялся загадочный след...
      На грязной измятой соломе
      В подвале советской «чеки»
      В тоске и предсмертной истоме
      Сидели орлы-казаки.
      Подходит час казни. Светает.
      Но смерть не страшна для бойцов.
      — Пусть бабы по нас зарыдают
      Да дети по доле отцов.
      Крепитесь, мужайтеся братья!
      За волю, за отчий наш дом,
      Послав коммунистам проклятья,
      Под пули злодеев пойдем!..
      Так, стиснувши зубы от боли,
      Ткачев Алексей говорил,
      И пленных защитников воли
      Он в сумерки перекрестил.

      * * *

      Солдаты оружьем бряцали,
      Ругалися в Бога и в крест...
      ...Последний свой путь совершали
      Борцы за открытый протест...
      Но кто эта женщина в белом
      Им путь преградила с косой
      И с криком безумия смело
      В атаку пошла на конвой? —
      То мать Алексея Ткачева,
      Узнав про назначенный час,
      Ждала этой казни суровой
      Всю ночь, не сомкнув своих глаз...
      Опешил конвой, растерялся...
      —«Откелева, баба-яга?!»
      Меж тем Алексей чуть поддался
      И... хвать за винтовку врага.
      «Теперь иль минутою позже —
      Нас смерть немунуемо ждет.
      Умрем-же, сподоби нас Боже!
      За волю казачью! Вперед!»
      И в миг казаки оживились,
      Подняли свои кулаки,
      На звезды взглянув, перекрестились
      И дружно пошли на штыки.
      Напор неожиданно-ловкий
      Навеял мистический страх,
      И скоро штыки и винтовки
      Блестели в казачьих руках.
      Минуты отчаянной схватки
      Тянулись длиннее часов...
      Казалось, играли там в прятки
      Под сенью прибрежных кустов...
      Пока коммунисты справлялись,
      Людей безоружных коля,
      Счастливцы к реке направлялись,
      Из вражьих винтовок паля.
      Погоня... Стрельба без порядка...
      Но скрыла Ткачева Лаба.
      Куда он девался? — Загадка...
      Ее разрешила судьба.
      Не всех беглецов изловили:
      Иные погибли в кустах,
      Другие в реку соскочили
      И пулей убиты в волнах,
      Но главный казачий водитель —
      Его не пришлось расстрелять.

      * * *

      Да будет всеславен Спаситель,
      Пусть в небе покоится мать!..
      Она по Христовым заветам
      За ближнего жизнь отдала
      И сердцем, любовью согретым,
      Страданья его приняла.

      X

      В Румынии, в бедной больнице,
      Вдали от Кубани родной,
      Тоскуя по милой станице,
      Угас партизан боевой.
      Уйдя от расправы чекистов,
      Он много беды перенес,
      Пока по дороге тернистой
      Пришел в дом печали и слез.
      Он долго в исканьях метался,
      Попал через Грузию в Крым
      И там против красных сражался,
      Служа интересам чужим.
      Потом уезжать было надо
      На чуждый, холодный Лемнос...
      И вот за геройство — награда:
      Мучительный туберкулез.
      «О, как мне хотелось порою
      В Кубанские горы бежать
      И вновь над страною родного
      Восстания знамя поднять,
      Свалиться живым метеором
      На головы красных убийц
      И натиском смелым и скорым
      Прогнать их от наших границ.
      Пройти над цветущею степью,
      Воды родниковой испить,
      Дивиться церквей благолепно
      И матери память почтить...
      Но жизнь моя свечкою тлеет.
      Уж скоро она догорит.
      Я чувствую, взор мой мутнеет,
      И смерть в ожиданьи стоит.
      Прощайте, друзья боевые.
      Хоть наша судьба нелегка,
      Храните заветы святые —
      Свободу и честь казака.
      Когда на Кубань возвратитесь
      (Придет этот радостный час!)
      Вы в храме станичном молитесь
      О тех, кто в изгнаньи угас«...
      Умолк. Руки нервно сжимали
      Свечи разгоравшейся воск,
      А тени былого летали
      И больно давили на мозг...
      Он умер. На кладбище тесном
      Уснул среди чуждых могил,
      И слез по герое безвестном
      Со скорбью никто не пролил. ...
      Промчатся недели и годы,
      Могилу покроет бурьян,
      Но имя героя свободы
      Прославит казачий Баян...

      XI

      С Кубани мой друг, между прочим,
      Писал, что теперь над Лабой
      Не ходит старушка средь ночи,
      Не плачет с тоской и мольбой.
      Усадьбу с землею сравняли,
      Не видно следов, кирпича,
      А в голод солдаты поймали
      И съели ночного сыча...
      Теперь там спокойно. Волнами
      Река под обрывом журчит,
      Да ветер шуршит с камышами
      И драму казачью хранит...

      Апрель 1934.
      (журнал Вольное казачество № 156, стр. 1)




      На концерте казаков

      В зале, освещенном с высоты эстрады,
      Песнь казачья льется серебристым звоном.
      То она печальна, то полна отрады,
      То зовет к веселью, то пугает стоном...
      Й под рокот звуков, трепетных и нежных,
      Слышен плеск Кубани, чей-то вздох глубокий,
      Шепот непонятный камышей прибрежных,
      Церковки станичной благовест далекий...
      Вижу — вон широко, не обнимешь взором,
      Степь легла под небом без границ и края,
      Царь-орел кружится над ее простором,
      Под порывом ветра — будто зыбь морская...
      Тихий Дон, поднятый боевым призывом,
      Ожил предо мною, как герой былинный,
      Лики наклонивши к лошадиным гривам.
      Казаки промчались вереницей длинной.
      За уклад дедовский, за приволье Дона
      Грозные их лавы молнией несутся,
      Реют горделиво славные знамена,
      Под жужжащей пулей храбрые не гнутся...
      Дальше — плещет Волга... Бурлаки с канатом
      Ухают уставшей грудью по откосу...
      Вот отряд, бесстрашный в битвах с супостатом,
      Подплывает шумно к Разина утесу.
      Впереди, поднявшись грозно над волнами,
      Сам Степан — свободы рыцарь дерзновенный —
      Нынче он поминки правит с казаками
      По княжне-подростке, по любви мгновенной...
      Звук родимой песни, будто маг волшебный,
      Властно взбудоражил мыслей рой заглохший
      И лился на душу, как бальзам целебный,
      Что роса в бездождье на цветок засохший...

      1935, февраль




      Мечты мои скорбны

      Мечты мои скорбны, как марш похоронный,
      Надрывны, — что плач матерей,
      Как птицы смертельно подстреленной стоны,
      А может быть даже грустней...

      Я вижу казачку в светлице холодной
      С худым, побледневшим лицом,
      Жемчужные слезы тоски безысходной
      Из глаз ее льются ручьем.

      На твердой постели, свернувшись в комочек,
      Рыдает больное дитя —
      И просит, бедняжка, он хлеба кусочек,
      Но хлеба — нигде ни ломтя.

      Повсюду чернеют следы разоренья, —
      Здесь будто гуляла метель...
      С глубокой печалью, дрожа от волненья
      Казачка глядит на постель, —

      Уж скоро расстаться придется с малюткой, —
      Не будет он больше страдать,
      А после, пред смертью мучительно-жуткой
      Склонится покорно и мать.

      И взгляд воспаленный о милости молит
      И адскую муку таит...
      Я вижу... Я слышу... Сжимаясь от боли,
      Душа моя мщеньем горит...

      1934, октябрь




      Бессонница

      Погас лучистый день и ночь, колдунья злая,
      Накрыла сонный мир, как черною тафтою.
      Повсюду тишина... Ворочаясь, вздыхая,
      Лишь только я не сплю, охваченный мечтою.
      О чем уже мечтать? Ведь молодость промчалась, —
      От пышного дворца валяются руины,
      И старость, словно тать, из вечности подкралась
      И в волосы вплела мне снежные седины.
      Измята Роком жизнь, как травка при дороге,
      Поблекла, что цветы увядшего букета;
      И сердце бьет набат, волнуется в тревоге,
      Что все прошло, вдали — ни счастья, ни привета...
      Но я не преклонюсь перед судьбой суровой, —
      Нет, не всему конец, — мечты о воле живы!
      Как храбрый паладин, к сражению готовый,
      С отточенным мечем, стою я, горделивый.
      Не сплю... В уме моем воскресли дни былые...
      Вот затрубил горнист, заколыхались флаги
      И, будто вихрь, летят кубанцы удалые,
      Помериться с врагом в геройстве и отваге.
      И в этот жуткий миг, в живую цепь врубаясь,
      Выть может не один вздохнул по чудной дали,
      Где контуры станиц, где мукою терзаясь,
      Деды своих внучат с победой ожидали...
      А это что?.. Парад... Размерными шагами,
      Равняясь, пластуны идут перед собором,
      Их смотрит генерал с нависшими бровями,
      Красавицы следят за ними томным взором...
      Но вот синеет степь в цветочках васильковых.
      Дорогой столбовой, окутанная пылью.
      Идет толпа людей, измученных, в оковах
      И тихо речь ведет, грустя над свежей былью...
      То братья казаки, увенчанные славой,
      Прощаются с родной, загубленной Кубанью, —
      Они присуждены советскою управой
      К отправке в Соловки, — к бессрочному страданью...
      То вдруг я вижу: мать с тоской невыразимой
      Гадает — где, в какой сторонке нелюдимой,
      Живет ее сынок и также ль нерушимо
      Казачество он чтит и любит Край родимый?..
      Без счета и конца сменяются виденья,
      То мрачные, как ночь, то ясны, как зарницы, —
      И только лишь рассвет приносит час забвенья,
      Сомкнув тяжелым сном уставшие зеницы.

      1934, октябрь




      Письмо...

      (Моей старушке-матери с глубоким благоговением посвящаю эти строки)

      Мне сегодня тоскливо до смерти,
      Горе жжет мое сердце огнем, —
      Целый день просидел я, склонившись
      Над полученным утром письмом.
      Буквы мелкие странно расплылись
      И украшены кляксой чернил, —
      Этот серый листок из тетради
      Бесконечно мне дорог и мил.
      Почерк старого друга с Кубани,
      Пишет мало, но в сжатости фраз
      Мне одно, безусловно, понятно, —
      Мать ослепла моя, — мать без глаз!
      Одиноко, забытая всеми,
      В развалившейся хатке живет
      И все плачет, тоскует по сыне,
      Все кормильца на родину ждет.
      Мать ослепла. Последнего счастья —
      Света солнца — лишилась она,
      Жизнь во мраке таинственных теней
      Ей до самой могилы дана...
      Мать моя! Об утраченном зреньи
      И о мире земном не жалей, —
      Ты теперь хоть не видишь тех гадин,
      Что ползут по отчизне твоей.
      Не грусти о сиянии солнца, —
      Твою душу осветит Христос,
      Я Ему о тебе, дорогая,
      Нынче с жаром молитву вознес...
      Ах, тоскливо, обидно и больно, —
      Весть меня поразила, как гром, —
      Целый день просидел я, склонившись
      Над расплывчатым, милым письмом...




      (посвящаю И. А. Билому)

      В небе темном горя, слава вольных дедов
      Свет струит на казачью дорогу —
      И бесстрашно идут легионы бойцов,
      Не теряя равнения, — в ногу.
      Ничего, что одни умерли, а других
      Ждут кошмары сражений суровых, —
      Им на помощь идет много сил молодых.
      За Казачество биться готовых.
      Так на берег морской шумно волны спешат.
      Клокоча серебристою пеной,
      И нависший утес непрерывно дробят,
      Разбиваяся смена за сменой.
      Так на арфе струна оборвется порой,
      Но артист не смущается, гордый,
      Он исправит разрыв и над стихшей толпой
      Зарокочут волшебно аккорды.

      1935, февраль




      Родина

      (детская страничка)

      Ничего я в мире не люблю сильнее
      Родины далекой и Ее степей, —
      Там леса душистей, небеса синее,
      Солнышко приветней, ярче и теплей.

      Воды рек родимых там светлей алмаза,
      Бурно они мчатся на простор морской,
      Снежные вершины гордого Кавказа
      Облачком прикрылись, будто кисеей.

      0, Кубань родная, Край незаменимый,
      Степи, лес и горы — как вы хороши!
      Каждый день, моляся, я, судьбой гонимый,
      Вас благословляю из моей глуши...




      Сон

      Мне снилось, будто я был молод и здоров
      И по степи гулял чудесным утром майским,
      Вокруг меня пестрел ковер живых цветов,
      Вдали шумел камыш над берегом Кубанским.

      Дорогой полевой, на старенькой арбе,
      Заспавшийся казак проехал из станицы.
      И слышно чмоканье и окрик: «Цоб!.. Цабе!»
      И недовольное ворчание возницы.

      Я слышал, ветерок слова донес ко мне, —
      Как страстно кто-то пел на степовом раздолье
      О рыцарских делах, о славной старине,
      О пламенной любви и о счастливой доле.

      Какая благодать, — восторг не передам!..
      Я видел солнышко, что ярким светом слепит,
      И жадно-жадно пил, как жизненный бальзам,
      Пьянящий аромат моей родимой степи.

      На ней ковыль седой и каждый куст мне мил...
      Я землю-матушку ласкал влюбленным взглядом...
      Но, то был только сон!.. Он грезы разбудил,
      И в жизнь мою дохнул забытою отрадой.




      В монастыре

      («Наш общий друг, полковник Т. с 1922 года находится в одном из монастырей, расположенных в Карпатских горах»...)

      В Карпатах, возвысясь над лесом душистым.
      На плоской вершине массива крутого
      Сияет в тумане крестом золотистым
      Святая обитель служителей Бога.
      В обители этой кубанец бездомный
      С израненным телом, покрытым рубцами.
      С больною душой и тоской неуемной
      Четырнадцать лет разделил с чернецами.
      В стенах монастырских болезнь утихает.
      Туда искушенье пробраться не смеет,
      Но грустный послушник и там все страдает
      И сердцем иные картины лелеет.
      Напрасно дьячек о смиреньи читает —
      Не слышит казак слов Божественной книги.
      Он жаждет простора, он воли желает.
      Его угнетают клобук и вериги.
      Ах, часто ему среди жаркой молитвы
      Рисуется ужас казацкой печали —
      Тб слышится грохот отчаянной битвы.
      То чудятся степи зовущие дали.
      То вспомнит, склоняясь перед Спасовым ликом.
      Кошмарную полночь пасхальной недели.
      Когда неожиданно, с ревом и гиком,
      Вороньею стаей враги налетели.
      Незваных гостей он принял, не робея.
      Как лев, окруженный внезапной облавой.
      И, шашкою острой искусно владея,
      Геройски сражался с галдящей оравой.
      Предсмертные крики носились во мраке.
      Злодеев нарублены целые горы.
      Но в этой неравной и яростной драке
      Убитым на смену шли новые своры...
      Дрожа и рыдая, испуганно жались —
      Семейная гордость — его казачата...
      Жена молодая, борясь, отбивалась
      От хамских насилий кривого солдата...
      Но все, все погибли... Тел страшная груда:
      Отец седовласый, жена, мать и дети...
      Над ним лишь одним совершилося чудо —
      Он вырвался будто из прорванной сети.
      Ушел... С колокольни срывались трезвоны —
      Станицу повстанцы в ту ночь захватили,
      На улицах слышались выстрелы, стоны —
      Насильников вражьих повсюду рубили.
      Спасенье!.. Но, поздно. Забрызганный кровью,
      Вернулся в курень свой, завыл пуще зверя...
      И там над родными, с мольбой и любовью,
      Он плакал, ужасной их смерти не веря...
      А после — невзгоды, изгнанье, мученья...
      Черкеска сменилась подрясником грубым...
      — «О, Боже, прости мне мои прегрешенья!..»
      Смиренно лепечут поблекшие губы.
      Он молится страстно, слезами залитый.
      Главой припадая к сырой половице,
      О счастьи минувшем, о жизни разбитой,
      О взятой врагами родимой станице...

      10 февраля 1936 года




      РОЖДЕНИЕ ХРИСТА

      Звезда, посланница Эдема,
      Горя на куполе ночном,
      Пещеры темной Вифлеема
      Коснулась радужным лучом.
      Там, в яслях, на пахучем сене,
      Дитя лежало близь овцы...
      Пред ним, упавши на колени,
      Склонились маги-мудрецы.
      Они пришли сюда с Востока
      Через пустыни и моря
      Затем, чтоб с верою глубокой
      Почтить Небесного Царя.
      Душистый ладан, смирну, злато
      В дар принесли Христу волхвы,
      А Он сиял на сене смятом
      Чудесным нимбом у главы...
      С небес, разлившихся в эфире,
      Неслась божественная песнь —
      То пели ангелы о мире
      И о любви, рожденной днесь.
      И замер зверь неукротимый,
      И человек сдержал свой вздох —
      Все внемлют пенью херувимов
      И ловят весть: «Родился Бог!..»
      И донеслася радость Мира
      В дворец Правителя в стране...
      И приказал могучий Ирод
      Войскам готовиться к резне:
      «Казнить малюток в Вифлееме,
      Найти Христа и растерзать, —
      Да знают жители, что всеми
      Лишь Цезарь может управлять»...
      И день и ночь центурионы
      Рубили в городе детей —
      И крик безумия, и стоны
      Терзали груди матерей.
      Трава от крови увядала
      Лазурь небес не видел глаз,
      Но крови все казалось мало
      И к новым казням звал приказ.
      И, злую волю соблюдая,
      Несли солдаты страх и жуть...
      А между тем Семья Святая
      В Египет свой держала путь...
      Господь рожденного Младенца
      От страшной смерти сохранил,
      Чтоб Он людей с жестоким сердцем
      Любить и верить научил.

      1936, 10 января




      Дар Деда-Мороза

      (Мой подарок казачатам к празднику Рождества Христова)

      Раз, — это было на Кубани
      В последних числах декабря, —
      Мороз гулял, усевшись в сани,
      Все по дороге серебря.
      Посыпал жемчугом дубравы,
      Украсил сосны бирюзой,
      Примял, кой-где, сухие травы,
      Намел сугробы над рекой.
      И, увлекаяся потехой,
      Он елку пышную сломил
      И с беззаботным, звонким смехом
      Ее на сани положил.
      И вот несется конь по воле...
      Мороз в станицу повернул
      И, подкативши быстро к школе,
      Во двор обширный заглянул.
      Там копошилися ребята,
      Была возня и громкий крик...
      — «Эй вы, примите дар богатый!»
      Сказал им ласково старик.
      Да берегите эти ветки,
      Они как яхонты блестят,
      На них, глядите, есть пометки:
      «Для всех родимых казачат».
      Посыпал жемчугом дубравы,
      Мальцы подарок редкий взяли
      И в школу бережно внесли,
      А в темный вечер в светлом зале,
      На елке свечи разожгли.
      И гордо высилася елка
      Вся в паутине серебра
      И с песней шумной, без умолка,
      Вокруг плясала детвора.
      А за окном, стекла касаясь,
      Морозко-дедушка скрипел.
      И, добродушно улыбаясь,
      На радость бурную смотрел...
      ...С тех пор, зимой суровой,
      Дарит он детям деревцо
      И в день Рождения Христова
      В окно глядит его лицо...

      1935, 25 декабря




      Шлях до воли

      По рижных тэрныстых дорогах
      Блукав я та правды шукав —
      Душа всэ прохала у Бога.
      Шоб Вин мэни путь указав.
      Бувалы хвылыны — вдавалось,
      Шо я вже надыбав на шлях —
      Видкрылося те, шо бажалось,
      И щастя блыщало в очах...
      Та лэдвэ годына мынае —
      Дорога звэртае кудысь,
      А хтось нэвидомый гукае:
      «Козак, нэ туды!.. Схамэнысь!..»
      И знову иду, бэсталанный, -
      Куды? — лыше знае тэ Бог...
      Кругом скризь густи всэ туманы —
      Нэ выдно до правды дорог...
      Колы — шось чорние в долыни...
      Шо бачу за килька крокив? —
      То стэжка з моеи краины,
      Дэ тягнэться стэп козакив...
      «Туды!» — шось нэначе шептало,
      «Там найдэш свий справжний покий!..» —
      Нэпэвности мов нэ бувало
      И гэть я закынув свий кий —
      Тэпэр я вже бильш нэ блукаю,
      Видкрылася правда мэни...
      Впэрэд! — Никуды нэ звэртаю —
      Лыш там сяють Воли вогни...

      1935, 25 ноября




      Храбрым — Бессмертье!

      Прижатый красной пятилеткой,
      Ведя бессмысленный „колхоз“,
      Казак не мог смириться с клеткой,
      Что строй советский ему нес.

      Дошедший в горе до предела,
      Тряхнув кудрявой головой,
      — „Не будет так!“ — сказал он смело,
      — „Да сгинет зло в стране родной!“

      И клич пронесся исполинский:
      — „Кто смерть оковам предпочтет,
      Пусть против власти сатанинской
      На бой решительный идет!..“

      И клич услышан, — стар и малый
      Забыли жизни рабской страх,
      Кривые шашки и кинжалы
      Блеснули грозно в их руках.

      Как львы, с охотничьей облавой,
      С врагом схватились казаки,
      То мчась стремительною лавой,
      То вдруг бросаяся в штыки...

      Двенадцать дней они сражались,
      Пощад не знал неравный бой
      И кровь казацкая смешалась
      С Кубанской мутною водой.

      Двенадцать дней концерт орудий
      Над полем взрыхленным гудел —
      Геройски смерть встречали люди,
      Ища страданиям предел...

      И в поединке том военном
      Погибли рати партизан, —
      Что мнили силой дерзновенно
      Рассеять сталинский туман.

      Отдали жизнь на поле брани
      (В любви не ведая границ),
      За мирный плеск родной Кубани
      За честь поруганных станиц...

      ... А над полями боевыми
      Шакалы жадные снуют,
      Да ветры буйные над ними
      Мотивы жуткие поют.

      Но близок час, лучи Свободы
      Кубанский берег озарят
      И память павших в эти годы
      В сердцах потомков воскресят.




      И у меня была когда-то

      И у меня была когда-то
      Отчизна милая моя,
      Где я любил впервые свято,
      Где скрылась юности заря...

      И надо мною расцветали
      Очарования цветы,
      А в сердце трепетно мелькали
      Огни надежды и мечты.

      Была пора, когда весною,
      Лишь защебечут соловьи,
      Певал со страстью молодою
      Я песни смелые мои...

      Теперь мечты судьба разбила,
      Украла чары светлых грез,
      А счастье жизни утопила
      В потоке выплаканных слез.

      В порыве варварски-жестоком
      Распяли Родину враги,
      А я в изгнании далеком
      Влачу мучительные дни...


      Довольно колебаний

      Лабинцы, храбрые, за мною!
      Весна пришла с ее красой —
      Поля, покрытые травою,
      На солнце светятся росой.

      Довольно спячки зарубежной —
      Лаба зовет своих сынов
      К восстановленью славы прежней,
      К борьбе за вольности дедов.

      Мы ненавидим мрак темницы,
      Не нам рабами умирать —
      Нам суждено теперь страницы
      Иной истории начать.

      Туда на юг, к родным курганам —
      Могилам милой старины
      Помчимся вихрем-ураганом,
      Гоня тиранов из страны...

      Скорей-же в горы, в лес дремучий,
      На берег красочной Лабы —
      Мы налетим грозовой тучей
      И вырвем волю у судьбы...

      Идем! Довольно колебаний,
      Сомненье в сердце пусть умрет —
      Нас на истерзанной Кубани
      Давно народ-страдалец ждет...




      Набат
      Бейте набат!.. Вымирает Кубань!..
      Голод свирепствует в нашей стране —
      Жадно сбирает он щедрую дань,
      Шествуя в страшной, костлявой броне.

      Бейте набат!.. Колокольный трезвон
      Вестью печальною ввысь полетит —
      Пусть разнесется мучительный стон
      Тех, кто на горне страданий горит.

      Слышите этот кошмарный напев?
      Кровью казацкой упился вампир...
      Где-же Божественный праведный гнев,
      Что-же молчит заколдованный мир?

      Разве возможно, чтоб Край погибал?
      Разве допустит до этого Бог?
      Мало-ль казак подневольный страдал
      Вынес он горя, беды и тревог?

      Подлым тираном казак угнетен,
      Он обездолен и нищенски гол,
      Право его и священный закон
      Грубо похитил сплошной произвол.

      Все изменилось, где спели хлеба,
      Мрачно чернеет пустынная степь,
      Воля погибла — Кубани дитя
      Тесно сдавила кандальная цепь...

      Гибнет Кубань... Миллионы людей...
      Голод и смерть никого не щадят...
      Бейте-же в колокол гулкий сильней,
      Бейте тревожно-призывный набат!

      6- IX-1933




      Кубани...
      О, Родина, любимая, святая!
      Я жизнь отдал обманчивой борьбе,
      Теперь, больной, душой изнемогая
      Как блудный сын, я вновь пришел к Тебе.

      Прими меня, сраженного злым роком,
      Прожившего химерною мечтой,
      В изгнании мучительно-жестоком
      Забытого и Богом и Тобой.

      Пусть заблуждался я и падал низко,
      Не раз сходя с заветного пути,
      Ты все прости и лаской материнской
      Безвременный закат мой освети...




      Казаку
      Мне не нужны рукоплесканья —
      Я похвалы не жду, о нет, —
      Меня влекут воспоминанья
      О вольных днях минувших лет.
      Хочу я песней удалою
      В судьбой истерзанной груди,
      Как запаляющей искрою,
      Зажечь потухшие огни.
      С любовью, верою горячей
      Хочу былое воскресить
      И в жизни горестной казачьей
      Печаль изгнанья заглушить.
      Казак, взглянув на эти строки,
      Перенесется в Край родной,
      И вздох отчаянья глубокий
      Подавит смелою мечтой:
      Была пора и будет снова, —
      Взглянет Всевышний Царь на нас, —
      К пенатам брошенного крова
      Мы возвратимся... близок час.
      Не вечен ужас ржавой цепи
      И власть кровавых упырей,
      Не навсегда замолкли степи
      С чудесной песней косарей.
      Собьет казак стальные звенья,
      Придушит зверя-палача,
      Зажжется в сердце пламя мщенья,
      Как исполинская свеча.
      Расправив согнутые плечи,
      Надев запыленный чекмень,
      Врага сразит он в жаркой сечи, —
      И сгинет ночь, настанет день.
      Уж вижу я — в дали туманной, —
      Отбросив рабства кандалы,
      Навстречу воле долгожданной
      Взметнулись храбрые орлы...
      Не унывай-же, брат, напрасно,
      Надежды светлой не гони, —
      Для нашей родины прекрасной
      Придут торжественные дни...
      ... О, если-б хоть на миг морщины
      Исчезли с бледного чела,
      И радость, вместо злой кручины,
      В душе твоей приют нашла,
      И если-б тихою улыбкой
      Твой образ мрачный засиял, —
      Я б не хотел ни славы зыбкой,
      Ни света мелочных похвал!




      Благословенна будь родимая земля
      Благословенна будь родимая земля —
      Свидетельница бед и наслаждений бурных, —
      Где некогда, блестя, тянулися поля,
      Колеблясь морем волн, как небеса, лазурных...
      По тем полям не раз красавцы на конях
      Ходили на врага полками боевыми
      С тесьмой кавказскою расшитых чекменях,
      В папахах набекрень и с шашками кривыми.
      Как мать, любила ты джигитов удалых,
      Звала к себе орлов, походом утомленных,
      И, пробуждая мысль о доблестях былых,
      Мечту баюкала на веках полусонных.
      Кормилица-земля, от пушечной стрельбы
      В ту пору грудь твоя со стоном не дрожала,
      И пестунов твоих, не вынесших борьбы,
      Орда стервятников со злобой не терзала.
      Хранимая от зол Всевышнею рукой,
      В течение веков не зная недородов,
      Обогащая всех пшеницей и мукой,
      Бездонной житницей слыла ты у народов.
      Не прерывался, стояли шум и гам
      У элеваторов, ломящихся от грузов,
      И к черноморским, и к азовским берегам
      Влекло расчетливых британцев и французов...
      ... Но время-то прошло, — как не было его...
      Заполонил тебя злодей из три эс-эраи, —
      Затихло все, в портах не грузят нечего,
      Не видно там мосье, ни мистера, ни сэра.
      Забыли все тебя, мой оскорбленный Край!..
      (Не вспоминаются времен минувших блага).
      Им чужды ужасы и воплощенный „рай“
      Под сенью мрачною багрянцевого флага...
      Где-ж вы теперь, друзья Казачества?
      Не вы ль во дни веселия с ним радость разделяли
      И по полям златым запыленный ковыль,
      Беспечные, смеясь, безжалостно топтали?
      Все отказались... Все... Один казак-изгой
      Не разлюбил долин и гор крутого ската
      И, горячо стремясь туда больной душой,
      С чужбины-мачехи, клеймит проклятьем ката...
      ... Благословенна будь Кубанская Земля!
      Придет спаситель твой в блестящем ореоле
      И, сбросив тяжкий гнет казачьего врага,
      Он возродит Тебя к величию и воле.

      Октябрь, 1933.




      Сеятели
      В душе Казачества, обманутой, усталой,
      Крестясь, посеяли мы зернышко Свободы, —
      И пышно, как весной, в земле едва проталой
      Взошли прекрасные чарующие всходы...

      И к воле — солнышку, порывисто и жадно
      Верхушкой тянутся за ласкою забытой...
      Их рост не заглушить не стужей беспощадной,
      Ни молнией, во тьме грядущих дней сокрытой...

      Надеждою полно измученное сердце,
      Не вмоготу ему вместить воскресшей веры...
      Так птица пленная перед открытой дверцей
      Не верит, что взлетит опять в родные сферы...

      ... Настанет светлый день... С зарею лучезарной
      Сойдутся косари чудесного растенья
      И вспомнят, вольные, с любовью благодарной
      О тех, кто жизнь отдал мечте Освобожденья.




      Новый год
      Ночь повисла над страной.
      Чуть видна станица.
      Снег пушистой бирюзой
      В сумраке искрится.

      Тихо. Разве чуткий пес
      Изредка залает,
      Да, почувствовав мороз,
      Филин зарыдает.

      Спит казак тяжелым сном,
      Горем убаюкан...
      На лице его худом
      Притаилась мука.

      В тишину несется бред:
      — Ну, как, — спросит внука
      Славный, вольный, смелый дед,
      — Дрейфишь политрука? —

      Что скажу ему в ответ?
      Дед, казак геройский,
      Не менял родной бешмет
      На кафтанчик польский,

      Ширь степей не забывал
      Нехристям в угоду
      И, коль надо, умирал
      За свою свободу.

      Что отвечу?.. — Эй, проснись,
      Брат мой униженный,
      Богу-Спасу помолись
      Со свечей зажженной...

      Слышишь легкие шаги
      За окном убогим?
      Видишь, — падают враги
      Пред судьею строгим?

      Глянь с надеждою вперед,
      С радостью во взоре, —
      То стучится Новый Год
      В царственном уборе!

      Он возмездие сулит
      И конец невзгодам,
      Край Казачий озарит
      Солнечным восходом!

      С ним придет, как херувим,
      В мир любовь святая,
      И исчезнет, словно дым,
      Ненависть людская.

      Декабрь 1933




      Весна пришла
      Весна пришла, величием сияет
      И льет цветов волшебные дожди.
      Ее звенящей радостью встречает
      Природы гимн: — Желанная, гряди!

      Весна пришла… Все в мире торжествует,
      Блестя, искрясь на солнечном огне,
      Лишь сердце все болезненно тоскует
      И не поет восторженно весне.

      Увы, она чарующими днями
      Мне юности прошедшей не вернет
      И в край родной, загаженный врагами,
      Ликующей свободы не несет...

      Не усыпит моих воспоминаний,
      Обманутых надежд не воскресит,
      Не заглушит печали о Кубани,
      Не сгонит слез с обветренных ланит...

      Ведь вот такой весною, утром рано,
      На черноморском диком берегу,
      Послушные приказу Атамана,
      Сдалися мы свирепому врагу...

      И сгинули — одни от голодовки,
      Другие спят — сраженные штыком,
      А многие, попавши на Соловки,
      Замучены насильственным трудом...

      Но, казаков предавши на расправу,
      Бежали в Крым трусливые вожди,
      Забыв про честь, про войсковую славу,
      Не устыдясь позора впереди...

      Нет, не люблю я вешнего расцвета
      И зеленью украшенных равнин, —
      Теплом весны душа не разогрета,
      В ней — прежний мрак зимы да стужи льдин...




      Песня кубанцев
      Дети вольные одной
      Матери Кубани,
      Мы стоим сплошной стеной
      У родимой грани.

      Мирно с миром жаждем жить
      В вере православной,
      Цель отчизны нашей — быть
      Среди равных равной...

      Но коль кто в стремленьи злом
      Посягнет на Волю, —
      Пронесется клич, как гром,
      По родному полю.

      Из станиц и хуторов,
      Будто тигров стая,
      Выйдет Войско казаков
      На защиту Края.

      На седых отрогах гор
      И в долине влажной
      Встретит яростный отпор
      Супостат отважный...

      Мы — воинственный народ,
      Нам бои — забава,
      С давних пор, из рода в род
      Нас венчает слава.

      Славься вечно, вольный Край
      Родина святая!
      Нескончаемо мерцай,
      Слава вековая!

      Лейся, песня кобзарей
      О красе преданий
      И делах богатырей
      Доблестной Кубани!




      Весенняя грусть

      Дух весны над землею летает,
      Пробудились леса и сады,
      Золотыми лучами играет
      Солнце в зеркале вешней воды.

      Зацвело все кругом и запело,
      Восторгаясь красою весны.
      Время снега и стуж пролетело,
      Как кошмарные жуткие сны.

      Только мне в безотрадной неволе
      Словно камни на сердце легли,
      И горячие слезы до боли
      Мои веки огнем обожгли.

      Нет уж силы ни петь, ни молиться...
      Крест тяжел за моею спиной,
      И с природой ликующей слиться
      Не могу я больною душой...




      Молитва

      Господи, где счастье, молодые годы,
      Смелые мечтанья, Край любимый мой?
      Почему изгнанье, горе да невзгоды
      Сердце надрывают болью и тоской?

      За мои ль ошибки ждешь ты искупленья,
      Душу ли казачью хочешь испытать?
      О, Творец Всесильный, велики мученья,
      Силы нет томиться, плакать и страдать...

      Лучше жизнь такую оборви ты сразу —
      Молча, без протеста я ее отдам
      И в мечте прощальной поклонюсь Кавказу,
      Рекам изумрудным и седым горам...

      Уж давно нескладно песня моя спета...
      Отголоски стихли у родимых мест...
      Впереди — могила... Чуждого поэта
      Под собою скроет деревянный крест.

      И перед кончиной, с верою глубокой
      Я прошу, Создатель, милости Твоей:
      Сжалься над Кубанью милою, далекой,
      Помоги ей сбросить иго палачей.

      Возвеличь свободой и былою славой,
      Засвети над нею яркие огни,
      А туман, повисший пеленой кровавой
      Над моей отчизной, ветром разгони.





      К Родине

      Ты — моя муза священная,
      Ты — мои лучшие грезы,
      Песня, вовек незабвенная,
      Славного прошлого розы...

      Сердце изгнанника-воина
      Только тобою согрето,
      Только тобою настроена
      Скромная лира поэта...

      Слышишь — стихи вдохновенные
      Льются над миром уснувшим?
      Грусть и тоска в них безмерные,
      Слезы о счастьи минувшем,

      Стоны души, изнывающей
      В цепких объятиях муки...
      Слышишь — во тьме окружающей
      Тихо рыдают те звуки?..




      Абрек

      (поэма наших дней)

      I

      Щербина был в своей округе
      Незаурядным казаком —
      Его за важные заслуги
      Почетным звали стариком.

      Бессменный выборный на сборе,
      Он высоко ценил такую честь,
      Любил Казачество и в споре
      Мог за него и в драку лезть.

      Красивый пышный виноградник
      Дом двухэтажный окружал,
      Пред ним прелестный палисадник
      Цветами нежными дышал.

      Тут был излюбленный „любисток“,
      Гвоздик различные сорта,
      Сирень, жасмины и трилистник,
      Левкоев луг и резеда.

      Дом не простой архитектуры —
      Какой-то тайною объят —
      Кой-где чернея, амбразуры
      О славном прошлом говорят.

      Видно в годины войны жестоких
      Не раз пришлось врага встречать
      И под прикрытьем стен высоких
      Упорный натиск отражать...

      Давно рассеялись кошмары
      И амбразуры не нужны,
      Но дом стоит, как воин старый —
      Немой свидетель старины.

      Назад пятнадцать лет, Щербина
      Имел с полдюжины семью,
      Теперь — единственного сына
      Да жинку старую свою.

      Никита сын, его любимец,
      (ему пошел двадцатый год)
      В семье поилец и кормилец,
      Утеха старческих невзгод,

      Всегда одет как на параде,
      Для дев мечтательниц жених
      Никита был, но к их досаде
      Он не дарил вниманьем их...

      Вблизи от них, слепец в хатенке
      В то время век свой доживал,
      И часто смех игриво-звонкий
      Из хатки ветхой вылетал.

      То внучка деда, хохотунья,
      Забыв нужду и тяжкий труд,
      Смеясь, как добрая колдунья,
      Вносила в хижину уют.

      Двенадцать ей лишь миновало,
      Но горемычная судьба
      Ей жестоко продиктовала:
      Борись бесстрашно — жизнь борьба!

      И крошка рано раскусила
      Всю горечь бедности людской:
      Сама варила, мыла, шила,
      Мирясь с сиротскою судьбой.

      Трудясь, как птичка средь дубравы,
      Иль пчелка в улике своем,
      Она не знала про забавы,
      Вся поглощенная трудом.

      Кулинка (прозвище малютки)
      Была веселой и не грех,
      Когда в ответ дедовской шутке
      Как колокольчик слышен смех.

      Давно, еще в ребячьи годы,
      Никита старца посещал,
      Его несчастья и невзгоды
      Душою чуткой разделял.

      Бывало вечером осенним,
      При тусклом свете каганца,
      Внимал он с детским восхищеньем
      Рассказам дедушки-слепца.

      А тот рассказывал умело
      Про битвы с горцем Шамилем,
      Как за свою свободу смело
      Черкесы билися с врагом.

      ... У Шамиля, в борьбе неравной
      Помощник был, Хаджи-Мурат,
      Джигит лихой, наездник славный,
      Но вероломный супостат.

      Задумал он за груды злата,
      За честь, что русский царь сулил,
      Предать соратника и брата
      Вождю несметных вражьих сил.

      В мечте своей честолюбивой
      Он мнил себя имамом гор,
      Он ждал покорности учтивой,
      И месть таил коварный взор.

      Дождав условной ночи темной,
      Он вышел в стан своих врагов, —
      С улыбкой радостной, довольной
      Его там встретил Воронцов.

      На радостях брегет (часы) звенящий
      Хаджи-Мурату князь вручил.
      Однако, тот прием блестящий
      Тревогу в горце породил.

      Червонцев огненные груды
      Слепили черные глаза
      И на лице худом Иуды
      Порой светилася слеза.

      В кунацкой вражеского крова
      Он понял, что „урус“ не брат...
      И, осудив себя сурово,
      Как пленный зверь грустит Мурат.

      Он к Шамилю мечтою мчится
      И хазавата слышит гул,
      А ночью долгой ему снится
      Родной покинутый аул.

      Росло раскаянье в туземце,
      Главу терзал больной сумбур —
      Как мог доверчивое сердце
      Смутить предательский гяур...

      Раз в час обыденной прогулки
      Среди прелестнейшего дня
      Раздался в поле выстрел гулкий
      И горец гикнул на коня.

      С толпою преданных мюридов,
      С кривою шашкой наголо,
      Он проскочил сквозь цепи гидов,
      Стремясь в ближайшее село.

      Но не простил измены брату
      Всесильный Рок, издалека
      В висок коварному Мурату
      Вонзилась пуля кунака...

      Вот так рассказывал, бывало,
      Слепой старик о деле том...
      Наклонит голову устало
      И станет тихо все кругом...

      Но миг пройдет и уж ребята
      От деда новых „казок“ ждут —
      И в полутьме убогой хаты
      Иные образы плывут.

      Пусть на дворе темно, морозно —
      В хатенке теплой мир-уют;
      Пускай бушуют вьюги грозно,
      Да ветры злобные поют,

      Здесь духи счастья поселились,
      Рокочет образный рассказ
      И с любопытством в деда впились
      Две пары светлых детских глаз...

      Какою сказкой незабвенной
      Бывали эти вечера!
      Но не заметен бег вселенной:
      Промчалась чудная пора...

      Прошло годов с поры той много,
      Слепец в могиле уж давно,
      Но жизнью скромною и строгой
      Живет красавица его.

      Как фея сказки, та девица
      Мила, прекрасна, а ея
      Глаза горят, как две зарницы,
      Суля блаженство бытия.

      О, эти пламенные взгляды!
      Кто перед ними устоит?
      Ведь сердце юнош не наряды
      И не богатство дев пленит...

      Ужель не лишни поясненья,
      Кто стал рабом ее очей
      И кто в восторге упоенья
      Так преклоняется пред ней?..

      Во власти женского влиянья
      Никита юный. Как в чаду
      Живет минутами свиданья,
      Не чуя близкую беду.

      II

      ... Однажды, вечер был весенний,
      Никита чувства не сдержал
      И в час сердечных откровений
      О нем родителю сказал.

      Он говорил, что жизнь постыла,
      Как ночь... Темны, бесцельны дни...
      Душа его покой забыла
      И жаждет счастья и любви.

      — „Пойми, отец, одно лишь слово
      К прекрасной жизни возродит
      И ярким солнцем радость снова,
      Лаская сердце, заблестит...

      Отец молчал. Мольбу такую
      Не понять сразу старику —
      Невесту лучшую, другую
      Он предложить хотел сынку.

      „Дай время мне, подумать надо...
      Он, наконец, проговорил.
      „Ужель огонь Кулины взгляда
      Казачье сердце полонил?

      Да, чудо это. Видно Богом
      Тебе указаны пути,
      Что в доме нищенски-убогом
      Сумел невесту ты найти.

      Считаться-ль мне с твоим желаньем?
      Не пара нищенка, ей-ей,
      Ты под губительным влияньем
      Ее русалочных очей...

      Она тебя приколдовала...
      Оставь о, сын, твои мечты,
      Поверь, для долгой жизни мало
      Иметь лишь перлы красоты...

      У жизни есть свои законы
      И много странных в них страниц, —
      Бывает дуру миллионы
      Отметят в обществе девиц

      И женихов-красавцев двести,
      Как мух над лакомствами рой,
      Вокруг богатенькой невесты
      Кружатся, ссорясь меж собой.

      Кулинка — девушка, не спорю,
      Красива, с пышною косой,
      Да вот ее к несчастью-горю
      Не наградил господь казной.

      Подумай, сын, не злата груду
      Возьмешь за нею, а суму...
      А впрочем, сам смотри, не буду
      Перечить счастью твоему.

      Решай!“ — Отец, я умоляю
      Рукой твоей благослови,
      Ее люблю и сам не знаю
      Границ восторженной любви.

      Не в кошельке ищу я счастья,
      Не в миллионах светлый луч,
      Нет, душу с отзвуком участья
      Я полюбил. Отец, не мучь...

      Поверь, мы будем равны оба
      Она бедна, а я богат,
      Мне даст она любовь до гроба,
      Тебе покорность и внучат.

      В хоромах наших молодайка
      Искусно будет борщ варить,
      Сам знаешь, девка не лентяйка, —
      Ее работе не учить.

      — „А ты, пожалуй, прав — нам нужно
      Такую именно, ведь мать
      Стара становится, недужна,
      Пора ей, видно, отдыхать“...

      Старик умолк на полуслове
      И взгляд на сына устремил.
      — „Ну, дай Бог счастя!„ — Сдвинув брови,
      Сказал и брак благословил,

      И порешил седой Щербина
      Сватов к Кулинке посылать...
      Упала с сердца будто льдина,
      Довольно парубку страдать.

      III

      На красной горке, в день весенний
      Сыграли свадьбу. Наконец,
      Прогнав рои былых сомнений,
      Вздохнет спокойно молодец...

      До света музыка играла
      В богатом доме казака,
      Гостей собралося не мало,
      Лилось вино и арака...

      В лезгинке трепетной и гибкой
      Носились лихо парубки,
      В ладоши хлопали с улыбкой,
      Вино смакуя, старики.

      Девчата „свадебные“ пели,
      Про Хаз-Булата и Кавказ
      И с тайной завистью смотрели
      На пару видную не раз…

      Порою выстрел раздавался —
      Слетала известь со стены:
      Никто тому не удивлялся —
      Таков обычай старины.

      То среди шума: „Горько! Горько!..“
      Летело, будто страстный стон...
      Кулинка вспыхивала зорькой,
      Смущенно рдея, как пион.

      Никита, радостно сияя,
      Жену бессчетно целовал,
      А возглас, медленно стихая,
      Их к поцелуям новым звал...

      Короче, свадьба у Никиты
      Была веселою гульбой —
      Пьяны все были, вдоволь сыты,
      Там арака лилась рекой...

      А после свадьбы счастье жизни
      Нашло в его семье оплот...
      Но как всегда, оно капризно
      И долго с нами не живет.

      Едва успел он насладиться
      Любовью нежною жены,
      Как суждено было явиться
      Кошмарным призракам войны.

      Случилось так, что над Щербиной
      Влюбленным в карие глаза,
      Какой-то страшною лавиной
      Сползла нежданная гроза.

      То был канун войны Великой,
      Невзгоды шли за ним гурьбой
      И над Европой стаей дикой
      Носился ужас боевой...

      IV

      В июльский жаркий день пшеницу
      Молодожен Никита жал,
      Когда из города в станицу
      Казак с пакетом прискакал.

      А в том пакете извещенье,
      Что ждут ужасную войну,
      Вот-вот откроется сраженье,
      Пожар окутает страну.

      С флажками красными помчались
      Во все далекие концы
      Печали вестники — сзывались
      На сбор казаки-молодцы.

      Приехав с поля, торопливо
      Спешат станичники на сбор...
      В правленье шумно и крикливо —
      О чем-то шел горячий спор.

      Перед собранием в черкеске,
      И с атаманской булавой
      Седой казак читал им веско
      Приказ о страде боевой.

      — „Настал момент, о, Боже правый,
      Должны мы Родину спасти,
      В венок казацкой яркой славы
      Гирлянды новые вплести.

      Земля кубанская не знает
      Трусов среди сынов своих —
      Единодушно она станет
      В защиту вольностей степных...

      — Прав Атаман, то воля Божья,
      За славу, Край родимый свой,
      Сыны седого Запорожья
      Вступить готовы в смертный бой...

      Звонок вещал конец беседы,
      Но разговор не утихал,
      В простых словах залог победы
      Как свет из тени выплывал...

      ... На третий день, едва зарница
      На небе утреннем взошла,
      Шумела, плакала станица —
      То молодежь в поход пошла.

      Махая шапками, их деды
      Кричали бодрые слова:
      Смотрите-ж, хлопцы, без победы
      Не ворочайтесь... Бей врага!..

      В то утро хмурое и злое
      Коня Никита оседлал,
      Обвел глазами все родное,
      Вздохнул и к сотне поскакал…

      Слезу смахнул отец суровый,
      Рыдала немощная мать —
      Давили мысли — будто снова
      Любимца им не увидать.

      Кулинка билась в иступленьи —
      Кто счастье мог ее разбить
      И жизни рай без сожаленья
      В сгоревший пепел превратить?..

      Лепечет бедная сквозь слезы
      — „Уехал милый... Его нет...“
      И встрепенувшиеся грезы
      Летят уехавшему вслед.

      V

      Война жестоко начиналась,
      Рождая ужас и кошмар,
      Атака немцев отражалась
      И наносился им удар.

      Казачьи конница, пехота,
      Непобедимые в боях,
      В отваге дерзкого налета
      Им уступал искусный враг.

      Никита славился в разведках
      Бесстрашьем редким казака
      И не боялся газов едких,
      Ни пули меткой, ни штыка.

      Георгиевский крест героя
      Среди джигитов выделял,
      И на черкеске среди боя
      Святым величием сиял.

      Но раз известье получили,
      Что забияка вдруг исчез —
      Наши в сраженьи отступили,
      А он один в ловушку влез.

      Казак увлекся жаждой славы
      И не заметил бугорки,
      Где из чернеющей канавы
      Блестели ружья и штыки.

      Окинув взором вражьи цепи,
      Вздохнул зарвавшийся боец —
      Ему припомнилися степи,
      Кубань раздольная, отец,

      Кулинка с грустными глазами,
      Благословляющая мать...
      И плотно сжатыми губами
      Слова молитвы стал шептать...

      Свой лоб обветренной рукою
      Крестом широким осеня,
      Взмахнул он шашкою кривою
      И на врага пустил коня.

      С безумной храбростью рубился
      С остервенелою ордой, —
      Однако бой недолго длился
      И пал израненный герой.

      Весь окровавленный, Никита
      Лежал пред немцами. В бреду
      Он слышал глас сердитый,
      Вопрос неясный: Wer bist du?

      Его в штаб корпуса послали
      (Невероятно длинный путь!)
      Там издевались, соблазняли, —
      Хотели в душу заглянуть.

      Однако, тщетны их попытки
      Он верный клятве Войсковой,
      Пойдет на смерть, на муки-пытки,
      Не выдав тайны боевой.

      ... Пока окончится дознанье
      И в глубь страны сошлют бойца,
      Для полноты повествованья
      Перенесемся в дом отца...

      В тот день, когда герой плененный
      Свой путь тяжелый совершал,
      Старик Щербина, удрученный,
      Сидел безмолвно и вздыхал.

      Тоска-злодейка сердце точит,
      Томится бедный, но сказать
      Старухе-матери не хочет,
      Чтоб слез напрасных не видать.

      И без того она страдает
      И плачет горько по ночам,
      В молитве Бога призывает
      Помочь любимым казакам.

      Жена Никиты подарила
      Семье прекрасного сынка
      И в нем утеху находила
      Коль угнетала грудь тоска.

      Грицком малютку называли,
      Лица невинного черты
      Жене младой напоминали
      Зарю разрушенной мечты.

      Она болеющим соседям
      Обедать ныне понесла
      И в комнатушке светлой с дедом
      Лишь жинка старая была.

      — „О чем грустишь, старик? — спросила
      Подруга юности его.
      — „Да все о нем... Давно уж было
      Письмо... Боюсь я за него.

      — „Ах, брось... И мать перекрестилась
      — „Война — то Божия гроза!“
      И по лицу ее скатилась
      Брилльянтом крупная слеза.

      — „Быть может мир не за горами,
      Не век же будут воевать —
      Опять сыночек милый с нами
      Пшеничку мирно будет жать“...

      Так жили дома в ожиданьи
      Конца разрухи мировой,
      Когда окончится страданье
      И возвратится их герой...

      VI

      Три года долгих и суровых
      В плену Никита наш страдал,
      На лбу его морщин багровых
      Рок много грубо начертал...

      Меж тем в России совершилось
      Немало разных перемен, —
      Война позорно прекратилась,
      Начался пленными обмен.

      В гнездо родное возвратился.
      С неописуемым трудом
      Казак Никита. Поразился
      И не узнал отцовский дом.

      Забор разобран, сад огромный
      Изломан кем-то и изрыт,
      Обезображенный, безмолвный,
      Событья грозные хранит.

      Вошел он в дом, обвел глазами
      Светлицу — тихо, ни души.
      Лишь под не мытыми иолами глас
      Скребутся мыши средь тиши,

      Нет никого. Обиды слезы
      Туманят очи казака,
      В душе созрели месть-угрозы,
      В кулак сжимается рука.

      Как тень среди родных обломков
      Со взором диким бродит он...
      Но, чу!.. За стенкою не громко
      Раздался чей-то стон.

      Метнулся в сторону. Украдкой
      Приник к закопченной стене,
      Дрожа от нервной лихорадки, —
      Стон повторился в тишине.

      Рванул за дверь… О, правый Боже!..
      Его испуг не передать —
      На деревянном грязном ложе
      Перед ним лежала его мать.

      Она, больная, не узнала
      Сначала сына своего
      И безразличным взглядом вяло
      Лишь посмотрела на него.

      Потом вгляделась и с тревогой
      Никиту нежно обняла
      И зашептала, как от Бога
      Беда великая пришла,

      Как объявилася „свобода",
      А вместе с ней большевики...
      И сколько сгинуло народа,
      Пока смирились казаки...

      Невольно мысли забродили
      Крикливо-бешенной толпой...
      А где отец? Ужель убили?
      Что стало с сыном и женой?..

      Увы, уж нет отца седого,
      Жены красавицы уж нет,
      Благополучие былого
      Сменило время слез и бед.

      Отец погиб на поле брани,
      За то, что честью дорожил,
      За то, что верный сын Кубани
      Безумно край родной любил.

      За то, что сердцем благородным
      Не помирился с морем слез
      И в жертву деспотам народным
      Устоев вольных не принес...

      За то, что видя униженья,
      Казак и телом и душой,
      В народ он бросил искру мщенья
      И грудью стал за край святой...

      Блеснув сердитыми глазами,
      За мной, станичники! сказал
      И под Кубанскими полями
      Огонь восстаний запылал.

      Лилася кровь. Потомки Сечи
      Пытались цепи оборвать,
      Иль на полях кровавой сечи
      Предпочитали умирать.

      И стар и малый — все восстали
      За волю родины своей,
      Клинки кавказской лучшей стали
      Рубили метко палачей.

      В руках с оружьем, к новой славе
      Бесстрашно мчались казаки.
      Вперед!.. В атаку!.. В быстрой лаве
      Громя советские полки.

      „Назад!“ — команды нет уж ныне —
      Со славой пасть иль победить.
      За кровь отцов, за их седины
      Кубанцы жаждали отмстить...

      ...Но в старину хоть говорилось:
      Не в грубой силе — в правде Бог,
      О силу правда все-ж разбилась,
      Никто сберечь ее не мог.

      Нет, ни одно из их стремлений
      Свободы края не спасло...
      Бурлят так реки в день весенний,
      Оставив мелкое русло,

      Они о берег непокорно
      Волнами пенистыми бьют,
      Но лед растает и бесспорно
      Долиной прежнею текут...

      Так и повстанцы храбро пали
      В борьбе за Волю Старины
      И для Казачества настали
      Террор и рабство сатаны.

      Семейство воинов убитых
      Их куреней лишил совет:
      „Добро казаков именитых —
      В коммуну!“ — так гласил декрет.

      Теперь жена и сын Никиты
      В Соловках тяжкий крест несут...
      Плитой могильною покрыты
      Былое счастье и уют.

      А мать, пришибленная горем,
      Почти ослепнувши от слез,
      Жила в станице под надзором
      Среди насилий и угроз...

      — „Беги, сынок мой!.. За горами
      Найдешь покой ты, час не ждет,
      А я, молясь пред образами,
      Благославлю тебя в поход.

      Беги сынок, чтоб не пугали
      Тебя советским палачем...
      Останусь я, — в моей печали
      Ты будешь радостным лучем.

      И если ты в горах узнаешь,
      Что мать замучили твою,
      Клянись, но мне ты тризну справишь
      В жестоком, яростном бою...

      Беги, мое благословенье
      Тебя в изгнаньи сохранит,
      Я верю, скоро Провиденье
      Кубани Волю возвратит...

      Удар тяжел... Сильнее грома
      Казак поклялся кровно мстить
      И на родных обломках дома
      Былого тени воскресить...

      Чуть ночь коснулась небосклона,
      Он взял винтовку и кинжал,
      Пробрался в лес и ночью темной
      К абрекам в горы убежал...

      VII

      ... И началася месть Никиты,
      Он стал страшилищем станиц,
      Врагов уж полчища побиты,
      Но злобе не было границ.

      За честь поруганного Края,
      За слезы жен и матерей,
      Огнем противника сметая,
      Идет Никита-Прометей.

      Он верит в час освобожденья,
      Заветным будущим живет,
      Всегда без страха и сомненья,
      Смеясь над смертью, в бой идет.

      За ним могучие ватаги
      Родной страны богатырей...
      И реют Воли светлой флаги
      Над ширью красочных степей...

      И как пред грозною лавиной
      В смертельном страхе все дрожит,
      Так перед мстительным Щербиной
      Толпа насильников бежит...

      ... И вот сбылись мечты народа —
      Из Края выгнали врага,
      Опять Кубани чудной воды
      Спокойно плещут в берега.

      Казак свободный снова в поле
      Плужницей режет борозду,
      И, наслаждаясь своей волей,
      Забыл про горе и нужду...

      Давно казаченьки летают
      Далеко где-то, как орлы,
      И мир к свободе призывают,
      Уничтожая кандалы,

      Повсюду виден всадник бравый,
      Гудит на встречу перезвон,
      Украшен путь цветами славы
      И вдруг… Исчезло все как сон…

      Погасли пламенные очи
      Не встанут рыцари на бой,
      И снова мрак кровавой ночи
      Повис над родиной святой.

      Но час придет — венок Победы
      Могилы храбрых обовьет
      И гордо скажут внукам деды,
      Что слава рыцарей живет.

      Казачья правда лик подымет,
      Воспрянет братство и любовь,
      Порвутся цепи — рабство сгинет
      И перестанет литься кровь.

      Исчезнет чуждая опека,
      Вернется право казака,
      Штандарт священный человека
      Поднимет вольная рука.

      Утихнет горе. Плач народный
      Уймет прекрасная пора
      И вступим мы на путь свободный
      Бессмертной славы и добра,




      Сестра

      Я помню девушку с глазами синих вод...
      Она была сестрой в летучке - лазарете
      И часто мне она, в дни горя и невзгод,
      Рисуется святой в прекрасном, дивном свете.

      Как нежная сестра, иль как старинный друг,
      Любвеобильная, как светлое виденье,
      Гоня от раненных мучительный недуг,
      Она дарила им отраду, облегченье.

      Любимица полка, та девушка - герой
      Была награждена наградою геройской:
      На грудь ей приколол начальник наш седой
      Георгиевский крест пред строгим фронтом войска.

      ...Минула жутким сном кошмарная пора,
      Войны с тевтонами как будто не бывало,
      Но пламя от едва угасшего костра
      Вновь ярко над страной родною запылало...

      Пылают пышные, цветущие поля...
      Дрожит от выстрелов и грохотов орудий
      Казацкая, от гроз уставшая, земля
      И по груди ее бесовски пляшут люди.

      В ту пору смутную наш полк не изменил
      Кубани - Матери, знаменам и присяге:
      Усач - горнист в поход тяжелый протрубил
      И ринулись мы в бой, полны святой отваги.

      Сестрица юная не покидала нас
      В пути, усыпанном колючими шипами.
      В чаду боев, она (я наблюдал не раз),
      Под страшным градом пуль, шла с нашими цепями...

      Однажды вспыхнул бой в час раннего утра —
      К нам неожиданно коварный враг подкрался...
      — «Я ранена!»... — вблизи вдруг крикнула сестра
      И тихий голос - стон струною оборвался.

      Но, битва кончена. Враг побежден.
      И вот Проехавши назад, смотрю, — и жутко стало:
      Подросток девушка с глазами синих вод
      Передо мной в крови запекшейся лежала...

      Вокруг нее, на ней — была повсюду кровь...
      Но странно, на лице даже и в те мгновенья
      Светилась не вражда, а нежная любовь,
      Не месть жестокая, а радость всепрощенья.

      Полузатоптанный в грязи и крест лежал
      (Отважных рыцарей награда боевая).
      Но и в грязи, упав, на солнце он сиял,
      В душе истерзанной надежду пробуждая...

      Пусть кровь невинная на землю пролилась,
      Пусть крест святой в грязи, — не плачьте вы об этом,
      Поверьте, братья, мне — заря уже зажглась
      И скоро ночь уйдет, гонимая рассветом.

      Придет, придет пора... Господь своим перстом
      Укажет Истину и, обретя сознанье,
      Раскаявшись, народ падет перед Крестом
      И принесет Ему с молитвою лобзанье.

      10 мая 1937 года



      Смерть матери

      (Светлой памяти моей матери)

      Умерла моя мать... Рок жестокий и злой
      Долго душу ее угнетал,
      Долго тяжкий недуг, в тело впившись змеей,
      Жадно кровь из него выпивал.

      На веку своем много страдала она —
      Трудный дан был ей Богом удел:
      С первых детских шагов до могильного рва
      Призрак Горя ей в очи глядел.

      А когда загремело в Кавказских горах
      И над Краем занялся пожар,
      То пришлось пережить и тревогу, и страх,
      И последний, нежданный удар.

      Красный демон Отчизну обвил, будто спрут,
      Кровь казачья в застенках лилась,
      Я в изгнанье ушел, не надев вражих пут,
      А старуха одна осталась.

      При разлуке со мной, за высоким бугром,
      Возле прежней станичной межи,
      Мне сказала она: «Не клонись пред врагом,
      За Казачество — жизнь положи!».

      Не касалась улыбка с тех пор ее уст,
      В нудной скорби тянулись лета,
      Путь казачки седой был бы мрачен и пуст,
      Если б не было веры в Христа.

      Если б не было светлой надежды, что Он
      Сердца острую боль исцелит,
      Что над нашей Страной, под ликующий звон,
      Гимн свободы опять зазвучит.

      Умирая, родная, все чуда ждала,
      Что я с нею проститься приду:
      Все глядела :на дверь и, не раз, назвала
      Мое имя в предсмертном бреду.

      Позабытая всеми, скончалася мать
      На руках у случайных людей, —
      Не привел меня Бог долг последний отдать
      И поплакать сердечно по ней.

      С колокольни трезвоны ей вслед не неслись,
      Хор не пел, не толпился народ, —
      Две-три бабы за гробом лишь хмуро плелись
      До кладбищенских серых ворот.

      Там, в поношенной ризе, седой иерей
      Сам над нею пропел литию
      И к престолу Того, кто страдал за людей,
      Понесла она горечь свою...

      Умерла моя мать... Нету слов передать
      Все отчаянье, горе мое.
      Уж не буду я больше с волнением ждать,
      Из станицы вестей от нее.

      Не задаст она мне, в своем длинном письме,
      Раздирающий душу вопрос:
      Не вернусь ли домой я к грядущей зиме,
      Не достаточно ль пролито слез?

      Не напишет, с любовью, про степь и Лабу
      И о том, как левады цвели...
      Крепко спит она в тесном сосновом гробу
      Под курганом примятой земли.

      Пусть же примет ее справедливый Господь
      За страданья великие в рай!
      Мне ж — даст сил для борьбы за казачий народ,
      За родимый, поруганный Край.

      10 ноября 1937 года



      Авария

      Бурей ужасной ладью обветшалую
      В щепки разбило о берег морской..
      Низко склонил свою голову шалую,
      Спасшийся чудом, моряк удалой.
      Видел он раньше, что гайки раскручены,
      Парус не годен совсем никуда,
      Руль расшатался, скривились уключины,
      Весла давно уж размыла вода...
      Надо б ладью заменить уже старую.
      Не утешаться: «Авось, как-нибудь!».
      Не потерпел бы теперь, вот, аварию
      И совершал свой намеченный путь...
      Так, вот, когда-то в годины проклятые
      Горе стряслось над Казачьей Страной:
      Мелким тщеславьем да злобой объятые,
      Мы не заменили час роковой.
      Всем было ясно, что подлой изменою
      Наш Атаман постаревший дышал,
      Как он, с усмешкой своей откровенною,
      Вольных дедов идеал предавал.
      Видели мы. что народа избранники
      Гибли от вражеских пуль и петли,
      Как «богоносной» России охранники
      Рвали законы Казачьей Земли...
      Видели все, но молчали, не крикнули
      Ни Атаману, ни тем наглецам:
      «Эй, вы, что к нам, будто волки, проникнули,
      Эй, не пора ли опомниться вам?
      Прочь! Тут хозяева мы лишь давнишние,
      Вам не уступим степей и станиц —
      В нашей степи вы чужие и лишние,
      Степь любит храбрых, — не скрытых убийц!».
      Нет, не подняли мы голоса зычного.
      Не постояли за Волю и Честь, —
      Против глумленья и хамства циничного
      Так и не вспыхнула грозная месть...
      Да, были, были большие пробоины
      В нашем разбитом житейском челне...
      Не прогляди их, Казачества воины
      Слез бы не лили в чужой стороне.

      25 января 1938 года



      Верьте — будем свободны и мы

      Десять лет пронеслось. В этот маленький срок
      Совершились большие дела:
      Нашей воли бутон распустился в цветок,
      А казачья душа ожила.

      Много пенистых волн укатили в моря
      Дон, Кубань и далекий Урал.
      Много раз восставала Отчизна моя
      И на плахе народ умирал.

      Много братьев легло по кладбищам чужим,
      Заслужив себе славу и честь:
      Перед смертью они завещали живым
      Лишь к Казачьему Берегу гресть.

      Много блудных сынов возвратилось в семью —
      И уж эти не станут в тупик:
      За родимую Степь грудь подставят свою
      Под удар неприятельских пик...

      Десять лет... Молодежь возмужала вполне,
      Стариков увеличился полк,
      Кое-кто из юнцов пишет оды Стране,
      Кое-кто из поэтов умолк...

      А иные, с дедовского шляха сойдя,
      Ищут новых путей и программ
      И готовят, доверчивых душ не щадя.
      Для Казачества муки и срам...

      Не познал перемен только рыцарь степной —
      Этот Воли пленительной бард:
      Без уклонов идет по дороге одной,
      Развернув горделиво штандарт.

      Неустанно трубит он в чудесный свой рог:
      Ложь бичует, измену клеймит
      И зовет на борьбу за свой Дом и Порог,
      За веками сложившийся быт...

      Все, в чьем сердце живет вольных прадедов дух,
      Кому дорог завет старины,
      В ком надежды огонь до сих пор не потух, —
      Верьте — будем свободны и мы!

      Только надо, усилив духовную связь,
      Нам сплотиться в могучий кулак.
      Только надо, чтоб каждый из нас, не стыдясь,
      Всему миру сказал: Я — КАЗАК!

      Десять лет... Черный Рыцарь трубит все смелей,
      Поднимая коня на дыбы...
      И сегодня с любовью мы чтим юбилей
      Его полной отваги борьбы.

      Помоги ему, Господи, к Цели дойти,
      Сил для подвигов славных прибавь
      И скорей золотую мечту преврати
      В долгожданную светлую Явь!

      10 декабря 1937 года



      Перед зеркалом

      Что вздохнул, казак, видя в зеркале
      Лица бледного, будто воск, черты?
      Иль жаль, что жизнь исковеркали
      И о юности вспоминаешь ты?
      Иль, заметивши серебристые
      Волоски в усах, на худом виске,
      В тебе ожили дни лучистые,
      Проведенные на Кубань - реке ?
      Как случалося, ты с кубанцами
      Новый год встречал, что твой знатный князь,
      Всю - то ночку был пир, да и с танцами,
      Песня вольная до зари неслась.
      Аль представилось на мгновение,
      Как на святках шел ты в кулачный бой,
      Как ребят водил в «наступление»,
      «Неприятеля» бил своей рукой?
      Силой мощною грудь вздымалася.
      Крикнешь: «Стой, не бойсь!»
      Шевельнешь плечем,
      И цепь «недругов» расступалася
      Перед опытным, удалым бойцом...
      А теперь не то, — на чужбинушке
      Безотрадные день за днем идут,
      Нет у молодца прежней силушки
      Загубил ее непосильный труд.
      Но грустить, мой друг, все ж не следует,
      Сердца бедного не волнуй, не мучь...
      Что в грядущем ждет — Бог. лишь ведает,
      Может быть, вот - вот вспыхнет Воли луч.
      Не гляди - ж, казак, в гладь зеркальную,
      С мрачной думой перед ней не стой, —
      Верь, придет пора, жизнь печальную
      Позабудешь ты в Стороне родной...

      10 марта 1937 года



      Разлилася по телу истома...

      Разлилася по телу истома...
      Эх, кабы нам Отчизну вернуть
      Да под крышей родимого дома
      Утомленной душой отдохнуть!

      Там бы пасть на колени пред Спасом,
      Осветив Его темный киот,
      Бить поклоны главой седовласой
      И молиться всю ночь напролет...

      Разлучиться-б навеки с чужбиной,
      Край Казачий всем сердцем любить
      И, как в юности нашей невинной,
      Никогда ни о чем не грустить!...

      10 января 1937



      Елка

      (легенда)

      Когда от Ирода бежала
      В Египет Божия Семья,
      То по пути на отдых стала
      В лесу, близь шумного ручья.
      Полны восторга, птицы звонко
      Начали хоромъ щебетать,
      Встречая чудного Ребенка
      И торжествующую Мать.
      Качался лес. Шепча друг - другу,
      Дубы гордилися собой:
      «Окажем Богу мы услугу,
      Дав тень кудрявою листвой».
      И пальмы к берегу склонились —
      Пришельцы ели их плоды.
      Ручей журчал: «Они напились
      Моей искрящейся воды»...
      У всех была заслуга. Только
      Ничем хвалиться не могла
      В сторонке выросшая Елка
      И слезы горькие лила.
      Но вдруг Вселенной всей Создатель
      Остановил Свой взор на ней
      И руки дивного Дитяти
      К ней потянулись, машут ей.
      Зардевшись радостью стыдливой,
      Верхушку Елка подняла
      И перед лесом горделиво
      Пунцовымъ цветом зацвела.
      И въ память этого мгновенья
      Мир христианский елку чтит
      И в день Господнего рожденья
      Среди детей она стоит.
      Блестя одеждою богатой,
      (-ветла, как юная мечта,
      Она гордится, что когда то
      Пленила скромностью Христа
      Вокруг нее подростки пляшут.
      Сомкнувши пестрый хоровод,
      И ей, смеясь, руками машут,
      Как новорожденный Господь.

      25 декабря 1936



      Ночью

      Уже поздняя ночь. Тучи серым свинцом
      Разлилися по небу. Как маг,
      Молонья вдалеке, под раскатистый гром,
      Быстро чертит слепящий зигзаг.

      Я с крылечка гляжу, как она, будто гад,
      Извиваясь, ползет над землей
      И, на миг освещая цветущий мой сад,
      Исчезает, окутавшись мглой...

      Но подул ветерок и от пасмурных туч
      Лишь остался чуть видимый дым
      И луны-чародейки ласкающий луч
      Снова падал снопом золотым.

      Надо мной, в вышине, темносиний шатер
      Засиял изумрудами звезд,
      А в саду, про бескрайнюю ширь и простор,
      Щебетал пробудившийся дрозд...

      Этой ночи красы лишь слепой не узрит —
      Всюду прелесть, куда не гляди...
      Ночему-же мне хочется плакать навзрыд
      И обида клокочет в груди?

      Грустно мне. В мою душу вонзилась тоска
      Остриями невидимых жал
      И все чаще бессильно сжимает рука
      Принесенный с Кубани кинжал.

      Каждый день мне сулит ряд житейских забот —
      От судьбы неприветливый дар,
      Все сильнее сгущается мгла и вот-вот
      Вспыхнет молний зловещий пожар.

      Где же ветер? Развей эту темень кругом,
      Пусть настанет скорее заря!
      Горя слишком уж много на сердце моем,
      Не под силу мне ноша моя!...

      И почудилось мне — загорелся восток,
      Зашуршали под ветром листы
      И услышал я пшют: «Рассвет недалек,
      Будешь снова счастливым и ты...»

      июль 1936 года



      Прием в Сич

      Коль веришь, дружище, в заветы Христа,
      Молитву Господнюю знаешь,
      Считать свои гроши умеешь до ста,
      Тютин и вино поважаешь;

      Коль можешь рубиться с врагами в бою,
      И в цель твой мушкет попадает,
      Коль страх и предательство в душу твою
      В опасный момент не вползает, —

      То слава тебе! А какой ты страны:
      Вскормила-ль тебя Украина,
      Чужой-ли ты рыцарь любитель войны
      Батрак или сын дворянина,

      Нам вовсе не важен вопрос сей пустой —
      Живи между равными равный,
      Будь храбрым защитником степи златой,
      Будь верен традициям славным.

      Целуй же Штандарт наш и биться клянись
      За Сич, за спокойствие Края
      И вольным, как все мы, до смерти зовись,
      Казацкую честь не роняя...

      Так в Сичи Днепровской, блюдя старину
      И Коша священный обычай,
      Ценили в пришельцах лишь удаль одну.
      Не знали иных там различий.

      25 июня 1937 годам



      Последний атаман Запорожья

      Историческая поэма

      Пролог

      Соловецкий монастырь

      1.

      На Белом море нелюдимом,
      Там, где Онежская Губа,
      Покрытые туманным дымом,
      Расположились острова.
      Холмисты, в берегах гранитных,
      Заросши хвоей и листвой,
      Они пришельцев любопытных
      Влекут загадкой вековой.
      Меж ними остров Соловецкий
      Самый большой. На нем Чернецкий
      Блестит старинный монастырь —
      Культуры русской поводырь
      Во всей округе той суровой.
      Он, в прошлом, святостью своей
      Был образцом для лопарей, —
      Их к вере призывал Христовой,
      И уважение, и страх
      Будил в бесхитростных умах.

      2.

      Старинно - каменной стеною
      Обитель вся обнесена,
      Над вечно стонущей водою,
      Как крепость, высится она.
      Давно туда святой Савватий
      Явился в окруженья братьи
      И деревянный Божий храм,
      С молитвою, воздвигнул там.
      С тех пор стекались богомолки
      И странники со всех концов...
      Вблизи Христовых чернецов
      Росли обширные поселки,
      Монахов армия росла —
      Молва повсюду поплыла.

      3.

      Все те, кого давило горе,
      Кто в жизни счастья не вкусил,
      На отдаленном Белом море
      Себе утеху находил.
      Пошло народное теченье,
      А с ним и жертвоприношенье.
      И вскоре, в центре диких мест,
      Сиял златой соборный крест,
      Вокруг - же, гордые, искрились
      Резьбой хрустального стекла
      Церквей богатых купола, —
      Там люди пламенно молились,
      Ища под сенью их святой
      Души нарушенный покой...

      4.

      С годами множилось богатство,
      Рос Соловецкий монастырь.
      Богоспасаемое братство
      Известно стало на весь Мир.
      Тут корабли спускались в воды,
      Гудели мельницы, заводы...
      Там — огородов длинный ряд
      Ласкал монаха мягкий взгляд.
      Везде вздымались тяжко груди,
      Везде работа, шум и гул...
      Но век шестнадцатый минул, —
      Сменились времена и люди
      И, о былом легенд полна,
      Бессмертна слава лишь одна...

      5.

      Теперь за каменной стеною
      Не только иноки живут, —
      Там людям, сосланным Москвою,
      Дает обитель свой приют.
      Не описать мне их страданья,
      Бессрочны муки «покаянья»!
      Оттуда в Мир не ведом путь —
      Там суждено на смерть взглянуть...
      И други Разина Степан
      После сурового суда,
      Были отправлены туда
      С клеймом на лбу, с ноздрею рваной;
      И в казематах Соловков
      Погнили кости казаков.

      6.

      И Кальнишевский похоронен
      Там под гранитною плитой, —
      Спит Запорожья храбрый воин,
      Последней Сичи Кошевой.
      О, много их, в порыве смелом,
      Легло костьми на море Белом!
      А ныне красною Москвой
      Тот остров, некогда святой,
      Уж превращен в очаг страданья,
      Где, выполняя адский труд,
      От истощенья гибнет люд,
      Не в силах выполнить «заданья»...
      Где на церковных куполах,
      Вместо крестов, кровавый флаг...

      7.

      Там ночь полна ужасных стонов:
      Как будто плачет кто навзрыд, —
      То души мертвых ждут трезвонов
      И надмогильных панихид.
      Ждут для врагов своих отмщенья
      За пережитые мученья...
      И слышен страшный лязг оков,
      И пахнет пролитая кровь...
      Невольно сердце содрогнется,
      Взор затуманится от слез,
      А с бледных губ слетит вопрос:
      «Ужель Казачий род прервется,
      Ужели в рабстве сгинет Край?»
      Но ловит слух: «Не унывай!».



      Часть 1

      «Ой, лэтила бомба з Московского поля
      Та посрэд Сичи впала, —
      Ой, хочь пропалы Запорожци,
      Та не пропала их слава!..»
      (Из казачьей песни).
      О, Сич, опора Украины,
      Живешь ты в глубине сердец!
      К тебе в тяжелые годины
      Стремится старец и юнец.
      Твое былое прославляя,
      По всем куткам родного Края
      Слепец неведомый идет
      И под кобзу свою поет
      О временах счастливых, давних,
      Когда орлиные глаза
      Не жгла горячая слеза,
      А по ковру степей бескрайних —
      Хозяин вольной стороне —
      Казак носился на коне...

      1.

      Давно все это миновало.
      Близ Базавлугу, у Днепра,
      Казачье Войско поживало
      Под властью Кальниша Петра.
      Среди майдана, — места сбора,
      Сиял на солнце крест собора
      В честь пресвятого Покрова.
      Его злаченая глава
      Была видна над куренями,
      Что перед площадью дугой,
      Как будто лавы тесный строй,
      Расположился рядами.
      За ними шел высокий вал —
      Он Сич от степи закрывал.

      2.

      О Кальнишевском - Атамане
      Сложилось мненье казаков,
      Что он в беседах на майдане,
      Не говорил ненужных слов.
      Отдаст приказ — и будь уж зорок,
      Блюди его без оговорок, —
      За ослушанье не одна
      От кия ежилась спина.
      Был строг Правитель Запорожья,
      По-стариковски чуть сварлив,
      Но неуклонно справедлив.
      Зато в боях десница Божья
      Его хранила много лет,
      Даруя радости побед.

      3.

      Бывало, летнею зарею
      Отвяжет чайку и — айда!
      Несется Кальниш над волною,
      А следом пенится вода.
      Без лишних шума и тревоги
      Он плыл на дикие пороги,
      Где на заросших островах
      Заставы жили в куренях.
      Порой гребцам велел причалить
      К крутому брегу Атаман
      И направлялся на лиман, —
      Там хлопцы начали рыбалить.
      Оттуда степью золотой
      На жеребце летел стрелой.

      4.

      Объехав ближние паланки,
      Взглянув на их овес и рожь,
      Полюбовавшись на «делянки»,
      Он возвращался в ридный Кош.
      А там, в шинке, за полной чаркой.
      После дневной работы жаркой,
      Собралась братия. Кобзарь
      Ей пел о том, что было встарь:
      О битвах турок с Сагайдачным,
      О Дорошенке и Сирке,
      О разудалом казаке
      Кость - Гордиенке неудачном,
      Про Базавлук и Чортомлык
      Повествовал слепой старик.

      5.

      И за широкими столами,
      Под плеск янтарного вина,
      Над захмелевшими главами
      Плыла родная старина.
      Припоминался гнев поляков,
      Восстанье смелых гайдамаков,
      Когда отряд Зализняка,
      Как Провидения рука,
      Громя нещадно униата,
      Лупил его и в тыл и с фронту.
      Не позабыли и про Гонту,
      Что не поднял меча на брата,
      Но ляха - пана он предал
      И Умань «батьке» передал...

      6.

      Увы, погибли дети воли —
      На русской плахе смерть нашли.
      Но атаманы «дерзкой голи»
      Огни бессмертия зажгли
      И их страдальческие лица
      Сич не забудет, а царица
      Пускай мечтою не живет,
      Что Запорожцев изведет, —
      Господь да будет им защитой...
      Вдруг прокатилося «Ура!»
      И крики «Слава!..» Со двора,
      К трактирной двери приоткрытой,
      Надвинув шлык на чуб седой,
      Шел Атаман их Кошевой.

      7.

      — «А що, браты, вже час до дому!»
      — «Горазд! — Ось выпьемо до дна»...
      И руки тянутся к «старому»
      С ковшами, полными вина.
      Хлебнув глоток и громко крякнув,
      Кривой шаблюкой лихо звякнув,
      Он отдавал сичевикам
      Приказ — идти по куреням,
      А завтра рано быть готовым
      За Днепр поехать на покос —
      Собрать поспевший уж овес,
      Чтоб к зимним временам суровым,
      Пройдя с косою в глубь степей,
      Прыдбаты корму для коней.

      8.

      Так на просторах Черноморья
      Давно, когда-то, степь цвела,
      А на Днепре Казачья Воля
      Гнездо орлиное свила.
      Всем правил избранный до гроба*
      Кальниш Петро, с ним писарь Глоба
      И Головатый — пан судья.
      Заветы прадедов блюдя,
      Стояли казаки на страже,
      Не допуская, чтобы вдруг
      Враг захватил Великий Луг.
      О, нет! Они колонне вражьей
      Оружьем преграждали путь,
      За Край свой подставляя грудь.

      9.

      И, опасаясь их отваги,
      Шли неохотно в те места
      Татар разбойные ватаги
      Или турецкая чета.
      Все знали, что питомцы Сечи
      Готовы для жестокой встречи.
      И что им даром не пройдет
      На степь казацкую налет.
      Порой, всем Кошем с Атаманом,
      Ходили казаки на Крым,
      Чтоб помощь дать братам своим,
      В полон попавшим к басурманам.
      И, разгромив Бахчи - Сарай,
      С добычей шли в родимый Край.

      10.

      Всегда, не ведая о страхе,
      За веру голову свою
      Слагали рыцари на плахе
      Или в решительном бою.
      И никогда не сожалели
      О том, что горе претерпели, —
      Выла бы слава их жива,
      А умирать ведь раз, не два.
      Нет, перед смертью не дрожали
      Питомцы воли и степей
      И часто удалью своей
      Покой России охраняли...
      Но не ценил таких услуг
      Екатерины милый друг.

      (* Прим: С 1765 года, Сич не избирала другого кош. Атамана, опасаясь репрессий со стороны росс, пр-ва и надеясь, что пока ею управляет П. Кальнишевский, лично известный Екатерине, Сич гарантирована от всяких неожиданностей (А. Кащенко. «Оповидання про славне Вийско Запорожське Низове»).)



      Часть II

      1.

      В Российской северной столице
      В дворце совет происходил:
      Там, обращайся к Царице,
      Потемкин гневно говорил:
      Позволь мне, матушка, с войсками
      Суд учинить над казаками:
      Я из мятежного гнезда
      Их расшвыряю без следа.
      Позволь доход казны умножить,
      Из казаков создав крестьян,
      Чтоб ихний дерзкий атаман
      Не мог покой твой потревожить
      И он чтоб стал без булавы
      Тише воды, ниже травы.

      2.

      Сич отличается отвагой —
      В ней воли пламенный очаг,
      Но я клянусь моею шпагой,
      Что уничтожен будет враг.
      Он предо мной падет бездушен,
      Иль Государыне послушен,
      Как укрощенный дикий зверь.
      О, я возьму всех в руки, верь!
      Строптивым — сталью раскаленной
      На спинах выжгу я печать
      И тех отправлю доживать
      Туда, на остров отдаленный,
      Где их научат Русь любить,
      А о казачестве забыть.

      3.

      Я из заброшенной пустыни
      Чудесный, дивный рай создам
      И будет мир на Украине,
      Умрет казачья воля там.
      Твоя державная десница,
      Руси великая царица,
      Всем даст и счастье и покой.
      Над возрожденною страной
      Свет солнца врежется в потемки,
      А жизнь проснется, забурлит, —
      Тебя народ благословит.
      Раздастся всюду возглас громкий:
      Царице - Матушке привет!...
      Пошли ей, Боже, много лет!...

      4.

      Умолк любимец одноглазый*
      С чела стирая пот платком,
      И перстней редкие алмазы
      Блеснули радужным огнем.
      Над властною Екатериной
      Порхнула мысль: еще княгиней
      Она мечтала, как Вольтер,
      Дать всем свободу... А теперь?
      Насильно завладевши троном,
      Успела скоро позабыть,
      Что рабство нужно упразднить,
      Что все равны перед Законом...
      И, опустив ресницы глаз,
      Разрушить Сич дает приказ.

      (Прим: Потемкину в бытность его молодым офице ром в рукопашной схватке был выбит глаз (А. Каусе — «Екатерина Великая»)



      Часть III

      1.

      Рассвет. Пидпильня багровеет.
      Яснее стали берега
      И пенным кружевом белеет
      На воду свисшая куга.
      Туман густою паутиной
      Лежит над сонною долиной,
      Но скоро - скоро из-за туч
      Прорвется солнца яркий луч
      И крепость вольности казачей,
      Забыв о мирном, крепком сне,
      Вся отразится в глубине
      И жизнь забьет струей горячей
      Шумна, бурлива, как всегда —
      Полна веселья и труда...

      2.

      Эй, казаки, довольно «спаты»,
      Встречайте свой последний час!
      Уже идет чужак проклятый
      Закабалить в неволю вас...
      Гудят набатные трезвоны,
      Везде слышны глухие стоны
      Украйны верных сыновей —
      Над ними тешится злодей.
      Полки драгун по степи скачут,
      Губя посевы и луга,
      А в селах, чувствуя врага,
      Трясутся жены, дети плачут...
      Где-ж Кальнишевский, где Петро?
      Хоть бы одно пустил ядро...

      3.

      Неустрашимый вождь казачий,
      Едва удерживая Сечь,
      О зверствах слушал передачи,
      Не обнажая острый меч.
      Он. знал о подлом русском деле,
      О том, что генерал Текели,
      Нарушив старый договор*,
      В страну ворвался, будто вор...
      Но, слуху страшному не веря,
      Преступно медлил Атаман —
      Приказ о бое не был дан.
      И, подпустив лихого зверя,
      Почуял он беду - напасть,
      Когда узрел орудий пасть.

      4.

      Всем стало ясно: не игрушки
      Затеял русский генерал —
      Он зарядил картечью пушки
      И ультиматум в Сич прислал.
      И вот собралася там Рада —
      На что нибудь решиться надо:
      Принять-ли подданство Москвы,
      Иль, не жалея головы,
      Дав генеральное сраженье,
      За волю лучше умереть,
      Чтоб, ненароком, не узреть
      Казацкой Сичи униженье
      И чтоб не видеть, как враги
      Для них готовят батоги...

      5.

      — Браты, до зброи вси.. На башты!..
      Эй, Батьку, в бой веди скорей!...
      Ужель команды не подашь ты
      Седлать горячих нам коней?
      Перед опасностью не трусит
      Казачья вольная семья!
      Не ожидай, пока укусит
      Нас Петербургская змея!...
      Шумела Сич и волновалась.
      Под ветром бурно колыхалась
      Чубов седеющих волна...
      Но вдруг настала тишина :
      На примитивную трибуну,
      Блестя златою булавой,
      Поднялся Батько - Кошевой,
      Подобный грозному перуну.
      И хоть он был летами стар,
      Его глаза метали жар.

      6.

      «А ну, послухайтэ, Пановэ», —
      Сказал спокойно Атаман,
      — «Да не прольем ни капли крови
      Братов по вере — христиан!
      И хоть гарматы и мушкеты,
      Москвы озлобленной клевреты,
      Давно уж навели на нас,
      Я в бой итти не дам приказ.
      Не изменив заветам Божьим,
      Мы склоним буйную главу —
      Сдадим Царице булаву,
      Пред русскими оружье сложим
      И, чтобы Край от зла сберечь,
      Покинем нашу неньку Сечь...

      7.

      Зашевелились вновь чуприны.
      Дрожит от ропота майдан.
      И снова говорят старшины
      И убеждает Атаман.
      Но все ворчат: «Не верь врагу —
      Он к нашей Воле тянет лапу,
      Не слушай слов коварных лесть —
      Его душа скрывает месть»...
      — «Не верь Москве!...» —
      Кричат из ряда «Скорей на башты посылай,
      А нет — так к туркам, за Дунай!
      Цепей на шею нам не надо!».
      ... Но, порешила Рада все-ж
      «Братам» отдать без боя Кош.

      8.

      Надев жупан свой темносиний,
      Подвесив царский медальон*,
      Кальниш с казацкою старшиной
      Пошел к Текели на поклон.
      Однако, там, в штабной палатке,
      С ним разговоры были кратки.
      И хотя хлеб и соль принял
      От Кошевого генерал,
      Но, позабыв героя славу,
      Он приказал Петра связать
      И, не замедля, отослать
      В столицу — катам на расправу.
      А куренным велел тотчас
      Царицын выполнить приказ.

      9.

      И заметались, будто пчелы,
      Врага заметив невзначай,
      Сыны степей и древней Воли,
      Бойцы бесстрашные за Край.
      Снеся шаблюки и рушницы,
      Кинжалы и пороховницы,
      Они смотрели, как вдали
      Колонной стали их враги.
      За ними двигались подводы.
      Победно реял шелк знамен,
      Был слышен шпор драгунских звон...
      Вот - вот займут оплот Свободы.
      И видит уж казачий взор
      В грядущем — рабство и позор...

      10.

      Вступили в Сичу эскадроны,
      Пылит пехота у ворот,
      Под колокольные трезвоны
      На встречу высыпал народ.
      О, сколько войск! — сплошная масса!...
      Мелькают кумачем лампаса
      С седого Дона казаки,
      Сияют егерей штыки,
      Бряцают саблями драгуны...
      И вдруг... (не верилось глазам!)
      Они пошли по куреням...
      Как обезумевшие гунны
      Все стали грабить и сжигать,
      А безоружных истязать...

      11.

      И вопреки своим посулам —
      Не делать Запорожцам зла,
      Среди безумного разгула
      Сожгли пришельцы Сичь до тла.
      Ничто нигде не уцелело, —
      После погрома все сгорело.
      Не пощадили даже храм,
      Перевернувши все и там, —
      Кресты и чаши разломали,
      Содрали весь иконостас.
      Не скрылися от ихних глаз
      И те царицыны медали,
      Что Кош за храбрость заслужил
      И как святыню сохранил...

      12.

      С тоскою смертной наблюдали
      Бесчинства русских казаки
      И лишь зубами скрежетали,
      Сжимая злобно кулаки.
      О, как теперь они жалели,
      Что, не вступивши в бой с Текели,
      Сдались на горе и беду!...
      И так, свершилося.
      В году Тыща семьсот семьдесят пятом
      Июня пятого в обед,
      Был стерт Казачьей Воли след
      Екатериненским солдатом...
      Но слава, слава осталась, —
      Ее не стер светлейший князь!

      (Прим: Речь идет о даровании вольностей Войску в известных границах и неприкосновенности их. (М. Грушевский. «История Украины»).)
      (Прим: П. Кальнишевский получил от Екатерины II ее портрет в медальоне, усыпанном бриллиантами. (А. Кащенко. «Оповидания»).)



      Часть IV

      1.

      Мелькали годы за годами...
      На Запорожьи мир и тишь...
      Лишь над крутыми берегами
      Шумел склонившийся камыш.
      Да тырса, прячась у дороги,
      Полна неведанной тревоги,
      Шептала сборищу цветов
      Чудесный сказ про казаков,
      Про ширь степей, где так недавно
      Жизнь беззаботная текла...
      Но та пора, как сон, прошла
      И уж в степи не видно Фавна, —
      Ее покинул старый бог,
      Уйдя от скрипа русских дрог.

      2.

      Но где сложил невинно кости
      Казацкой Сичи Кошевой?
      Лежит - ли где он на погосте
      В земле под «матушкой - Москвой»,
      Иль, положив пластом на плаху,
      Четвертовали сиромаху?
      Никто братам не мог принесть
      О нем какую - либо весть.
      Ходило разных слухов много
      На Украине. Сколько лет
      Соседу там шептал сосед,
      Что Атамана Кошевого,
      Подвесив к конскому хвосту,
      Терзали «братья по Христу»...

      3.

      А Кальнишевский в это время,
      Седой, как будто в серебре,
      Влача судьбы суровой бремя,
      Дни проводил в монастыре.
      На дальнем острове Соловки
      Ему «квартиру» дал Потемкин, —
      Там больше двадцати годов
      Томился батько казаков.
      Он помещен был в погреб тесный
      С решеткой ржавой за окном.
      По вечерам пред стариком
      Чернец являлся бессловесный
      И, оставляя хлеб с водой,
      Как тать, скрывался в тьме ночной.

      4.

      И только на Преображенье,
      В день Пасхи и на Рождество,
      Ему давали разрешенье
      Пойти в собор на торжество.
      За ним и там смотрели косо —
      И в храме строгий был досмотр...
      И интересного вопроса
      Не мог задать пришельцам Петр.
      А как хотелось казачине
      Поговорить об Украине,
      Узнать о степи, о Днепре,
      Взгрустнуть о радостной поре...
      После молитвы в людном храме
      Вновь Кальнишевского вели
      Обратно в погреб... Там ползли,
      По черепашьи, дни за днями...
      И долго бедный узник ждал,
      Чтоб светлый праздник вновь настал.

      5.

      За что безжалостно караешь
      Меня, несчастного, Творец?
      Зачем, зачем не посылаешь
      Моим страданиям конец?
      Уж мной прожито больше века, —
      Довольно мук для человека.
      Пора на отдых бы костям,
      Пора не плакать бы очам,
      А сердцу болью не сжиматься.
      Скорей бы мрачный день погас
      И пробил мой последний час,
      Чтоб мог я с думами расстаться,
      Унять свободные мечты...
      Где же ты, смерть моя, где ты?

      6.

      Ах, эти думы и мечтанья!
      Они мозги огнем пекут —
      Ни старость, немощь, ни страданья
      Меня от них не отвлекут.
      Они, как в молодости славной,
      Будто живые реют плавно,
      Восстановляя предо мной
      Одну картину за другой.
      И мне мерещится Текели,
      Разбитый Кош, мои друзья...
      То вдруг ужалит мысль - змея,
      Что я умру в чернецкой кельи,
      А не в родимой стороне,
      Иль в схватке смелой на войне...

      7.

      Вот так с печалью неуемной
      Невольник лил потоки слез,
      А за решеткою оконной
      Морской прибой лизал утес.
      Жизнь проходила где-то мимо
      Своей дорогою незримой,
      Не бросив свой приветный взгляд
      Тому, кто пил чужбины яд,
      Кого язвила беспощадно
      Судьба милльоном острых жал.
      Тому, кто радости не знал
      И рвался сердцем своим жадно
      Туда, где лентой серебра
      Струилась линия Днепра.

      8.

      Был светлый праздник.
      Из собора Пасхальный слышался мотив.
      В углу обширного притвора
      Стоял Петро, главу склонив,
      Из глаз седого Атамана
      На складки синего жупана
      Катились слезы. Тяжело
      Вздыхая, он крестил чело.
      — «Христос Воскресе!... Торжествуя
      Весь Мир поет, — грущу лишь я.
      О, доля горькая моя!
      Не зная истины, живу я
      Уж больше двух десятков лет
      И на вопросы жду ответ».

      9.

      Что с Украиной, с казаками?
      Ужель смирились, как рабы,
      И дети Воли пред панами
      Склоняют гордые чубы?
      Увы, напрасные желанья!
      С ним говорить запрещено, —
      Бояся строгого взысканья,
      Все отстранились от него.
      Молчанье. Часом богомолка,
      Взглянув на старца, втихомолку
      Вздохнет и поспешит к дверям,
      А там в подряснике жандарм
      Следит за бывшим Атаманом.
      Эх, видно в гроб придется лечь
      Петру, не услыхав про Сечь?
      Но нет, обрадует нежданно,
      Разгладив складки его лба,
      Еще раз хитрая Судьба.

      10.

      После всенощного моленья,
      Когда душа рвалася в высь,
      В трапезный зал, для разговенья,
      Все богомольцы собрались.
      Тут и Петро сидел в сторонке,
      Ловя их разговор негромкий.
      II волновалась его грудь, —
      Невольник ждал, что кто-нибудь
      Расскажет, может быть случайно,
      Об Украине, где рожден,
      Куда всю жизнь стремился он
      Из чуждых мест мечтою тайной...
      Но о Славуте и степях
      Не вспоминалось в тех речах.

      11.

      Однако, он узнал о «друге»,
      Что тот давно в могиле спит, —
      Где-то на благодатном юге
      Скончался старый фаворит.
      Царицы также нету. Правил
      После нее недолго Павел.
      Теперь «Лександра», года два,
      Всея России голова...
      Промчались дни в порядке строгом,
      Цари и бары шли со сцен,
      Лишь не случилось перемен
      В тяжелой жизни Кошевого —
      Все ту ж печаль и тот же мрак.
      Носил в душе седой казак.

      12.

      Обед надолго затянулся.
      Но для невольника, как сон,
      Промчалось время и вернулся
      К ужасной яви снова он.
      И вновь не в светленькой трапезной,
      А за решеткою железной
      Прикосновение вериг
      На теле ощущал старик.
      Всю ночь, безумием объятый,
      Своей тоски не одолев,
      Метался он, как будто лев,
      Шепча во тьме слова проклятий.
      И слез не мог согнать с очей
      Даже божественный Орфей...

      13.

      Но вот однажды, в день весенний,
      Весь монастырь заговорил:
      Царь Александр Благословенный
      Петру свободу возвратил.
      Забилось сердце казачины —
      Увидеть степи Украины
      Так жаждал он. И вот теперь
      Его тюрьмы открыта дверь:
      Иди!... — Куда?.. Что за вопросы —
      На волю! Эй, готовься в путь!...
      Увы, вздохнула тяжко грудь,
      Поник старик седоволосый —
      Свободы светлый херувим
      Явился поздно перед ним.

      14.

      Куда итти? Ведь Кош разрушен,
      Нет грозной Сичи над Днепром,
      А те, с кем был он прежде дружен,
      Давно почили под крестом.
      Смахнув слезу, с улыбкой грустной,
      Этот когда - то вождь искусный
      О воле выслушал Указ.
      — «Благословен да будет Спас!».
      Он произнес, перекрестяся.
      — «Царь, на закате моих дней,
      Ошибку бабушки своей
      И месть озлобленного князя
      Исправил. Но, благодарю, —
      Я встречу здесь и смерть мою.

      15.

      И из клоповника под башней,
      Где двадцать с лишним лет провел
      Кальныш Петро — злодей вчерашний, —
      Как инок, в келью перешел.
      Но порешил отец Игумен
      (Старик не в меру был разумен)
      За Атаманом наблюдать.
      И сыщик в рясе, словно тать,
      Следил, чтоб разные пришельцы
      При встречах не вели бесед,
      А чтоб не «искушался» дед,
      То рядом, в маленькие сенцы
      Был помещен (на всякий раз!)
      Чернец — игуменовский глаз...

      16.

      Прошло два года. Как-то ночью
      Покрылось небо пеленой, —
      Носились тучи, будто клочья,
      Скрывая месяц золотой.
      На море волны бушевали,
      Друг - друга бешено сбивали
      И, как извечного врага,
      Громили грозно берега.
      В убогой келье Кальниш хилый
      Морскому говору внимал
      И тяжело, порой, вздыхал,
      Припоминая Край свой милый,
      И слыша, будто бы сквозь сон,
      Над степью жаворонка звон.

      17.

      Петру не спалося. Летели
      Мечты в родимый уголок...
      Вдруг шорох у оконной щели
      Его внимание привлек.
      В одежде скромной богомольца
      Кто-то, склонившись у оконца,
      Лицо к решетке приложил.
      — «Кто ты?» — Петро его спросил
      И радость душу охватила.
      — «Взгляни-ка, Батько, в очи мне.
      И вспомни: в крайнем курене,
      Там на Пидпильной, жил Данило
      Казак чернявенький такой,
      Что плавал по Днепру с тобой.

      18.

      Как? Ты, Данько? Возможно ль ото?
      В холодном, северном Краю?!.
      Как будто призрак с того света
      Ты смотришь в келию мою.
      Быть может это сон приснился?
      Откуда ты сюда явился?!
      — Нет, не мираж я. Не во сне
      Звучит мой голос в тишине.
      К мощам Зосимы и Савватья
      Я собирался много лет
      И вот пришел. Тебе привет
      С Кубани передали братья».
      — «С Кубани?!». — «Да у новых вод
      Живем мы уж десятый год»...

      19.

      «Опять Казачество? Давно ли?
      Я что-то, братец не пойму.
      Разве сынов Степей и Воли
      Не всех упрятали в тюрьму?
      Иль ты играешься словами,
      Смеясь над светлыми мечтами,
      Что я ношу в уме моем?
      Так не шути над стариком!».
      — «Я не шучу, наш бедный Батько,
      Мои слова не смех, не ложь,
      Загадку их ты сам поймешь,
      Когда поведаю я кратко,
      В каких Краях живет и как
      Свободу любящий казак.

      20.

      Сначала всех — «за жабры» взяли.
      Нечоса* очень был жесток, —
      Он повелел, чтоб нас отдали
      Российским барам на оброк.
      В тюрьме строптивые томились,
      Но с произволом не смирились
      И, погубив остатки сил,
      Они сошли во мрак могил.
      Наш бедный люд, под панским игом,
      С бессильной злобою стонал
      И все никак не привыкал
      К неволи тягостным веригам, —
      Так сокол, раненный стрелком,
      Стремится ввысь и бьет крылом».

      21.

      — «А где старшины сичевые,
      Где кончить жизнь пришлося им?».
      Спросил Петро — и дорогие
      Мелькнули образы пред ним.
      Как пламень вспыхнул взор Данилы:
      — «Погибли все за Край наш милый.
      Вот Головатого Павла
      В Тобольске смерть подстерегла,
      А войсковой писака Глоба
      Зачах в глуши монастыря.
      Но, гнев на русских затая
      Любил Казачество до гроба
      И, уходя в последний путь,
      Нам Волю завещал вернуть.

      22.

      Забыв закон Христов и право,
      Нас долго мучили паны,
      Пока над Северной Державой
      Не встали призраки войны.
      О ней везде ходили толки.
      Забеспокоился Потемкин, —
      Светлейший князь сожалевал,
      Что Запорожцев разогнал.
      И, удручен своей ошибкой,
      Он разрешенье испросил
      И Кош опять восстановил.
      С тех пор казак шаблюкой гибкой,
      Как легендарный богатырь,
      Оберегал российский мир.

      23.

      Мы вновь пошли дорогой славы:
      Очаков брали, Измаил,
      За Русь в бою слагали главы,
      Служа ей, не жалея сил.
      Напрасно ждали мы расплаты, —
      К нам бессердечны были каты
      И, лишь стихал сражений гром,
      Они грозили ланцюгом...
      Мы испытали горя много —
      Семнадцать лет ярмо несли.
      Ах, тяжко наши годы шли,
      Пока Императрицей строгой
      Был дан Казачеству «Указ»
      Переселиться на Кавказ...

      24.

      Начальство наше волновалось,
      Сбирая Войско вкруг себя.
      Козацтво потом обливалось,
      Челны без устали долбя.
      Засуетился Савва Билый,
      Спеша создать «морские силы».
      Захар Чеиига тратил дни —
      Смотрел то седла, то ремни,
      Готовя конников усатых
      В места иные выступать,
      Казачью волю добывать.
      А стариков и всех женатых
      Считал Антоний Головатый
      И, объезжая степь и Днестр,
      Их заносил в большой реестр.

      (Прим: Нечосой запорожцы называли князя Потемкина)



      Часть V

      25.

      Прошло все лето. Лишь к началу
      Дождливой осени наш флот
      Пристал к Тамани. По сигналу
      Начали выгрузку. И вот,
      На берегу, травой заросшем,
      Расположилися мы Кошем.
      Вперед разведчики пошли
      И вскоре вести принесли,
      Что-по Кубани, до истока,
      Черкесы храбрые живут
      И край свой зорко стерегут,
      Что в нужный час они жестоко
      За ширь степей и прелесть гор
      Дадут противнику отпор.

      26.

      Решив с воинственным соседом
      «На герць»* пока не выходить,
      Мы нашим мытарствам и бедам
      Конец спешили положить.
      Хотя на нас и злилась Порта,
      Мы заселили Фанагорто,
      И всю Кубань до Усть - Лабы.
      Затем, перекрестивши лбы
      По запорожскому обряду,
      Призвав свидетелем Христа,
      У Карасунского Кута
      Созвали Войсковую Раду
      И, под приветные слова,
      Там заблестела булава.

      27.

      Чепигу Кошевым избрали —
      Ведь он был опытен и стар...
      Тогда и город основали,
      Назвав его Катеринодар.
      Вручили снова нам клейноды
      В знак возвращаемой свободы
      И мы, как на Сичи своей,
      Разбили сорок куреней.
      По Запорожию, не скрою,
      Сперва вздыхали тяжело,
      Потом от сердца отлегло, —
      Мы свыклись с новою страною
      И там Казачью честь блюдем
      И меркнуть Славе не даем»...

      28.

      Кальниш повел седою бровью
      И, сотворив широкий крест,
      Благословил с большой любовью
      Пришельца из родимых мест.
      — «За твой рассказ тебе спасибо!
      Всю жизнь я ждал, что мне кто либо
      Откроет Истины полог —
      И вот привел пред смертью Бог.
      Спасибо, друг мой! По поклону
      Всем казакам ты передай, —
      Я по Кавказу и по Дону
      Не раз юнцом чумаковал.
      Знавал я те края, знавал»...

      29.

      — «А что, Данило, на Кубани
      Все Запорожцы собрались?».
      — «Нет, Батько, много, еще ране,
      Под власть турецкую сдались.
      И там, в земле чужой, мы знаем,
      Живут свободно. За Дунаем
      Расположилась у них Сечь.
      Но с ней в минувших войнах встреч
      Мы избегали. Жутко было
      Поднять тяжелый ятаган
      На братьев наших христиан,
      Но иногда судьба шутила
      И казаков своей рукой
      Сводила на жестокий бой.

      30.

      «Вот так живем на новосельи!»
      Сказал Данько и замолчал.
      А за стальной решеткой кельи
      Старик мучительно рыдал:
      — «Не умер дух казачий! Боже,
      Живут они, как в Запорожьи,
      Лишь я в изгнаньи жизнь влачу
      И каждый день Судьбе кричу:
      Когда - ж конец?.. — Но, нет ответа»...
      — «Отец, прощай! уже заря
      Достигла стен монастыря,
      Петух вещает час рассвета»...
      — «Уже пора? Ну, сынку мой,
      Неси братам поклон земной.
      Прощай на веки!...».

      31.

      ... Рассветало.
      Все реже становилась мгла.
      Утра прохлада проникала
      Чрез щель разбитого стекла
      В темницу мрачную. Угрюмо
      Стоял Петро с печальной думой
      И, слезы смахивая с глаз,
      Шептал: «О, Боже, в первый раз
      Судьба врага перехитрила, —
      (Не уследил таки чернец!)
      И от Казачества гонец
      Поведал мне, что Русь таила.
      Теперь я знаю: казаки —
      Не крепостные батраки...

      32.

      Затосковала еще пуще
      Душа казацкая с тех пор, —
      Темницы мрак казался гуще,
      Тянуло к Солнцу! На простор!
      А как-то ночью вдруг явился
      И к ложу твердому склонился
      Одетый в белое скелет.
      При виде гостя, дрогнул дед —
      Он в этом призраке согнутом
      Узнал посланника Творца
      С последней вестью и конца
      Уж не по дням, а по минутам
      С молитвою покорно ждал,
      Как мук естественный финал.

      33.

      Однажды, келью стороживший
      Суровый молодой монах,
      Войдя туда, на труп остывший
      Нежданно наступил в потьмах.
      Крестясь и «свят» шепча невнятно,
      Со страхом выскочив обратно,
      Пошел к игумену чернен:
      — «Благочестивейший отец!».
      Он доложил — «Раб Петр скончался».
      Игумен, почесав живот,
      Изрек: «Душе звони отход!».
      И вскоре с вышины раздался
      Печальный стон колоколов
      По Атамане казаков.

      34.

      Так, встретив страшные удары,
      Ничьею лаской не согрет,
      В неволе умер Кальниш старый,
      Проживши сто двенадцать лет.
      Но о последнем Атамане
      Не забывали на Кубани,
      Там о былом страны родной
      Сказ распевал кобзарь слепой,
      С присущим лишь ему уменьем.
      И кто из нас, под звон кобзы,
      Не обронил святой слезы
      И, весь охваченный волненьем,
      Чистосердечно пятака
      Не бросил в чашку бедняка?

      35.

      И ныне, в стороне далекой,
      Среди могильных стертых плит,
      Защитник вольности широкой
      Петр Кальнишевский мирно спит.
      Эй, Батько, глянь — твои потомки
      Ушли в изгнание опять,
      Чтоб унижений избежать.
      Опять обманом вероломным
      В станицы чужаки вошли,
      Громили церкви, хаты жгли,
      А нас вели к столбам позорным
      За то, что испокон веков
      Мы носим имя Казаков.

      36.

      И думал враг — единым взмахом
      Гордиев узел разрубить
      И, хоть дубиной или страхом,
      Заставить нашу быль забыть.
      Увы, ошибся он ужасно!
      Казачество мы любим страстно
      И в неприветный Край чужой
      Стяг Воли унесли с собой.
      Идем дорогой тяжкой, — труской
      Уж скоро два десятка лет...
      Но, сохраняя твой завет,
      Не клоним глав пред властью русской
      И помним наш девиз: «Умрем,
      Но волю Родине вернем!...».

      (Прим: «На герць» — на поединок)

      10 февраля 1937 года



      Рождественские думы

      Как-то там — на Дону и Кубани —
      Старину так же ль ныне хранят
      И рождественским утречком ранним
      С тем же ль трепетом в церковь спешат?

      Не развеяна ль прелесть адата
      Там за эти лихие года?
      Христославят ли стройно ребята
      И девичья слышна ль коляда?

      Пьют ли, с песней подблюдной, из чарок
      Ароматный, искристый чихирь?
      Иль, как слабый и тусклый огарок,
      Угасает народ-богатырь?

      Иль, быть может, злодею в угоду,
      Праотцам изменяя своим,
      Там, забывши казачью свободу,
      Воспевают советский режим?

      И пред Сталиным дым фимиама,
      Как рабы, униженно кадят?
      О, тогда... я не вынесу срама...
      Я им больше не друг, и не брат...

      Прочь, проклятые мысли! Жестоко
      Не терзайте мне душу. К чему?
      Разве может любить вольный сокол
      (Золотую хотя бы!) тюрьму?

      Казаки — это гордое племя —
      Никогда не смирятся с ярмом
      И, пробьет лишь возмездия время,
      Они схватятся снова с врагом!

      10 января 1938 года



      L`IDEE FIXE

      Как солнца вешнего приветное сиянье,
      Как звуки музыки чарующей, прелестной,
      Люблю я глубоко Кавказа рай чудесный,
      Кубани берега и вод ее журчанье.

      Едва горячий луч рассеет тьму ночную
      И над прозрачною рекою к чаще леса
      Туманно-мутная поднимется завеса, —
      11 мысленно несусь в страну мою родную.

      Работаю ль когда, или в часы досуга
      Задумчивый сижу с мечтою обновленной,
      В груди все та ж любовь. И, ею вдохновленный,
      Гоню я мрак тоски и болести недуга.

      Зажгутся ль на небе вечерние зарницы
      И землю трауром потемки покрывают,
      Как в сказке призраки, мгновенно оживают
      Передо мной огни покинутой станицы.

      И в эти вечера, все в мире забывая,
      Я становлюсь рабом толпы галлюцинаций.
      Мне слышится игра любимых вариаций,
      Напевы грустные поруганного Края...

      Я вижу отчий дом, склоненный над обрывом,
      Внизу вода Лабы по камешкам рокочет,
      А за рекой орел воинственно клекочет,
      Высматривая дичь по золотистым нивам...

      (Родимый, милый дом — приют волшебным грезам —
      С вишневым садиком, цветущею калиной,
      Стоит поныне ль он? Иль над речной долиной
      Возвысился бугор с обугленным навозом?)

      ...Все дни мои полны печали затаенной,
      Но в сердце к родине любовь не охладела,
      И жажду я достичь родимого предела,
      Чтоб преданно служить стране освобожденной.

      25 сентября 1934 года



      200

      Двести книжек в обложке лазурной
      И с пометкою краткой «ВК»
      В этой жизни пустой и сумбурной
      Исцелили болезнь казака.

      Двести книжек, как чудные ульи,
      Ароматного меда полны, —
      Они сердцу больному вернули
      Веру в счастье родимой страны.

      Будто пчелы, цветущей весною,
      Поспешают с добычей в летки...
      Так с посильной своею лептою
      Потянулись орлы-казаки.

      Кто несет свою преданность Дону,
      Кто Кубани — лавровый венок,
      А иной, внемля Терека стону,
      Шлет отточенной шашки клинок...

      Беззаботно живут только трутни,
      Но их мало в казачьей среде...
      И звенят многострунные лютни
      Об упорной борьбе и труде...

      Двести ульев небесного цвета —
      В них работают дружно рои,
      До вечерних потемок с рассвета
      Отдают они силы свои.

      Все летят сюда вольной дорогой,
      Все несут, что послал им Творец...
      Эй, чужак, осторожно! — не трогай
      Эти ульи сплоченных сердец!

      10 июня 1936 года



      Боевая песня

      (На мотив: «Кто свою отчизну любит
      И кто серб душой...»)

      Кто свой Край родимый любит,
      В ком Свободы луч горит, —
      Пусть в изгнаньи жизнь не губит
      И с оружием спешит

      Припев:
      На бой с врагом, на смертный бой
      За милый Край родной!..

      Ждать, сложа бессильно руки,
      Нам, как будто, не к лицу —
      Эти годы тяжкой муки
      Уж пора свести к концу.

      Припев:
      На бой с врагом, на смертный бой
      За милый Край родной!..

      За приют мы братским странам
      Принесем земной поклон
      И пойдем за Атаманом —
      Нас в поход сзывает он

      Припев:
      На бой с врагом, на смертный бой
      За милый Край родной!..

      Все, от стара и до мала,
      Под знамена соберись, —
      Слушай звонкий зов сигнала:
      «Торопись... Поторопись!»

      Припев:
      На бой с врагом, на смертный бой
      За милый Край родной!..

      Встанем дружно брат за брата,
      В путь-дороженьку пойдем
      И лихого супостата
      Прочь далеко отшвырнем...

      Припев:
      На бой с врагом, на смертный бой
      За милый Край родной.

      25 мая 1936 года



      Итоги

      (К девятой годовщине «ВК»)

      Каждый год мы подводим итоги
      И глядим: не срамим ли имен,
      Не свернули ль с Казачьей дороги,
      Не роняем ли славных знамен?

      Или, может быть, вещее слово
      Бесполезно летит в пустоту
      И потомки осудят сурово
      Нашей воли златую мечту.

      И, не внемля зовущим напевам,
      Что поются уже девять лет,
      Они скажут с досадливым гневом:
      «Экий, право, несбыточный бред!..»

      — Нет, Казачество с шляха не сбилось,
      Стяг Свободы не клонится вниз —
      Еще выше полотнище взвилось,
      Еще ярче написан девиз.

      Наша речь долетает до сердца —
      В нем надеждам остыть не дает,
      И Донца, и Кубанца, и Терца
      На борьбу с палачами зовет.

      Не осудит никто нашей жизни —
      Ведь она протекает не зря:
      Мы поем о далекой Отчизне,
      К ней сыновней любовью горя...

      ...Год прожитый окинувши взором
      И не видя ошибок ни в чем,
      Мы, как прежде, к мерцающим зорям
      Той же самой дорогой пойдем.

      10 декабря 1936 года



      Враги

      Это было давно, — на стенные работы
      В плодородный наш Край ты приехал с отцом;
      Но скончался он здесь и, птенец желторотый,
      Ты был взят на хлеба добряком-казаком.

      Мы сроднились с тобой в нашем радужном детстве,
      Целый день проводя за игрою вдвоем;
      Даже в школе учась мы сидели в соседстве
      Бок-о-бок за одним неуклюжим столом.

      Был у нас там кружок, где считались друзьями
      Без различия все — эллин и иудей, —
      Нам казалось, кто час хоть провел с казаками,
      Тот любил горячо этих вольных людей.

      Часто ты среди нас клялся именем Бога,
      Что Казачество чтишь и за волю умрешь...
      Но, то были слова болтуна лишь пустого,
      Ловко скрытый обман, безобразная ложь...

      Наша младость прошла, промелькнув метеором;
      Мрак зловещий от туч небо жизни покрыл. —
      Ты обет юных дней счел мальчишеским вздором
      И казачью хлеб-соль, не смутясь, позабыл...

      Рок проклятый нас свел на кровавой арене,
      Наших шашек клинки вдруг скрестились в бою, —
      Ты у красных служил, — я не знал об измене
      И считал тебя павшим в турецком краю...

      Замахнулись... Удар… Кони грудью столкнулись...
      Санитары потом нас поднявши у рва
      Отнесли в лазарет, — там от ран мы очнулись...
      Под повязкой горела моя голова.

      Перед серым окном, рядом наши кровати,
      Над подушкой листы, на листах имена, —
      Я коснулся руки твоей в гипсе и вате
      И, вздохнув, произнес: «Брат, зачем нам война?»

      Но весь злобой дыша, ты отвел мою руку. —
      По лицу поползли синей тенью круги,
      И, зубами скрипя, подавив свою муку,
      Мне ответил: «Казак, мы с тобою враги!»

      — «Да? Враги? А досель мы игралися в прятки!..
      Ты злодейство скрывал до последнего дня
      И не ведал никто, что пришелец из Вятки
      Уж давно ненавидел Кубань и меня.

      Эй, послушай, за что ты, вскормленный Кубанью.
      Топчешь наши поля, степи пышный ковер.
      Разве сотни могил и крестов очертанья
      Не рождают в душе очерствелой укор?

      Глянь, свалилось гнездо, горько плачут орлята,
      Кровь смешалась с землей, напоила луга...
      Но за все это зло будет Божья расплата —
      Не пришлось бы просить о пощаде врага!..»

      Ты молчал, но глаза словно искры метали, —
      Не забыть мне вовек этот режущий взор...
      Мы друг друга с тех пор никогда не встречали
      Да немало и лет миновало с тех пор.

      Где теперь ты, мой друг вероломный и лживый, —
      Направляешь колхоз, как лихой бригадир,
      Иль от красной Москвы за «уклоны» гонимый
      Ты бежал в Туркестан или дикий Алжир?..

      Сентябрь, 1934



      Памяти генерала T. М. Старикова

      Умер рыцарь степей — генерал Стариков,
      Тот, кто звал на борьбу с супостатом,
      Кто, поднявши завесу над славой дедов,
      Охранял ее острым булатом.
      Пал отважный боец за народную честь,
      Оборвалася речь сладкопевца...
      Как грозовый удар разнеслась эта весть, —
      Больно сжалось казацкое сердце...
      Спит теперь он вдали от станицы родной,
      Далеко от приволья степного...
      И не плещет пред ним Дон седою волной,
      Не целует откоса крутого...
      Мир тебе и покой — враг ярма и цепей,
      Светлой воли певец вдохновенный, —
      Мы же бодро пойдем по дороге твоей,
      Соблюдая завет неизменный.
      А когда тирания рассеется в прах
      И придет нам за муки возмездье,
      Над Казачьей страной в изумрудных лучах
      Вспыхнет новых героев созвездье...

      10 февраля 1935 года



      Родина

      (детская страничка)

      Ничего я в мире не люблю сильнее
      Родины далекой и Ее степей, —
      Там леса душистей, небеса синее,
      Солнышко приветней, ярче и теплей.

      Воды рек родимых там светлей алмаза,
      Бурно они мчатся на простор морской,
      Снежные вершины гордого Кавказа
      Облачком прикрылись, будто кисеей.

      0, Кубань родная, Край незаменимый,
      Степи, лес и горы — как вы хороши!
      Каждый день, молясь, я, судьбой гонимый,
      Вас благословляю из моей глуши...

      25 мая 1935 года



      Перед разлукой

      (Посвящаю лучшему другу моей скитальческой жизни Ж.. же)

      Перед призраком долгой разлуки,
      Как пред смертью моей, трепещу
      И, ломая в отчаяньи руки,
      Я на жизнь мою гневно ропщу...
      Ты уедешь и снова густая
      Мое счастье затянет вуаль,
      А в душе, море слез вызывая,
      Всколыхнется немая печаль.
      В голове воспаленной проснутся
      Безотрадные думы мои,
      Словно осы свирепо вопьются
      Их жужжащие, злые рои...
      А в холодной, небесной лазури,
      Как теперь, будет плавать луна
      И глядеть на житейские бури,
      Недоступным величьем полна.
      И как в нынешний вечер тревожный
      Будет ветер тоскливо рыдать,
      Или, взбешенный, в ярости грозной
      Станет снег по дорогам сметать.
      Так же в утро румяное рано
      Солнце бросит ласкающий луч
      И закроется дымкой тумана,
      Утонув в беспредельности туч...
      Все останется без измененья,
      Соблюдая законы Времен, —
      Только наши свиданья-мгновенья
      Превратятся в несбыточный сон, —
      Только я в одинокие ночи
      О былом буду с грустью мечтать
      И твои лучезарные очи
      Нежно в грезах моих целовать.

      25 сентября 1935 года



      Журавли

      Ходят тучи волнами,
      Спрятав солнце яркое;
      Над полями черными
      Грустно ворон каркает.
      Осень. В страны южные,
      Будто ленты длинные,
      Потянулись дружные
      Стаи журавлиные.
      «Эй, вы, красноногие!
      Где с гнездом рассталися
      И какой дорогою
      С севера примчалися?
      Птицы легкокрылые,
      Цепью неразрывною
      Вы не плыли ль, милые,
      Над Кубанью дивною?
      Не щипали ль колоса
      На степи зеленого,
      Не слыхали ль голоса
      Косаря веселого?
      Не мочили ль перышки
      Волн кипучих пеною,
      Не видали ль Волюшки,
      Сгубленной изменою?
      Живы ль отец-матушка
      Не забыли дети ли?..»
      — «Плохо, плохо, братушка» —
      Журавли ответили:
      «В неуемном горюшке
      Люд казачий мечется, —
      А тоска по волюшке
      Временем не лечится.
      Плачут жены, матери,
      Нудясь долей горькою,
      II живут, как в кратере,
      Долею нелегкою.
      Все цепями старыми
      Связана Казакия,
      Там все так же барами
      Лиходеи всякие...»
      Смолкли птицы вещие —
      В облака взметнулися...
      На глаза поблекшие
      Слезы навернулися.

      Октябрь 1935



      Стихи Н. Туроверова

      (библиографический очерк)

      Передо мною маленький сборник стихов Н. Туроверова, вышедший в свет в прошлом году. Стихи написаны живым, образным языком и производят хорошее впечатление, но... как во всем, в них есть также свое «но», на которое я и хочу обратить внимание автора.

      Однако прежде чем приступить к беглому обзору книги, я позволю себе сделать небольшое вступление, необходимое для того, чтобы читателю были более понятны некоторые требования, предъявляемые мною к казачьим поэтам вообще и, в частности, к разбираемому сборнику ст. Н. Туроверова.

      Во второй половине прошлого столетия, в поэтических произведениях мировой литературы, наблюдалось два течения: некоторые поэты следовали принципу «искусство для искусства» (за границей — «парнасцы»), другие считали, что поэзию необходимо привлечь для служения определенным идеям, заставить ее выполнять роль будильника, который резким звонком возвещает о наступлении часа пробуждения. Второй вид поэзии известен под названием «тенденциозной», т. к. в ней находили отклик насущные вопросы, бился пульс жизни данной минуты. Такая поэзия была более содержательна: она служила и красоте, сохраняя свою музыкальность и образность, и в то же время посвящалась намеченной идее.

      Преимущества «тенденциозной» поэзии бесспорны и в наши дни, почти у всех народов, она является преобладающей.

      Следя за появляющимися в печати произведениями казачьих поэтов, не трудно заметить их тенденциозность (за очень малым исключением). Иначе и не может быть. К тенденциозности поэзию, да и всю литературу, должно побуждать современное положение казачества, когда одни еще не вполне осознали себя и не совсем ясно представляют свободную жизнь без всякой посторонней опеки, а другие никак не могут отделаться от идеологии, усвоенной за долголетнее пребывание в составе рухнувшей империи, в которой из поколения в поколение, русскими историками намеренно распространялась неправдивая версия о происхождении казачества от беглых крепостных мужиков, а доблестные подвиги степных рыцарей сводились на уровень разбойничьих набегов. В задачу руководителей зарубежного казачества входит воссоздание самостоятельного, независимого государства и воспитание казачьих масс в духе славных дедовских традиций, а потому в эти тяжелые годы необходимо призвать все литературные казачьи силы для служения казачьему национально-освободительному делу. С точки зрения высказанных соображений мы и начнем разбор предложенной книги.

      Вся книга разделена на три части. Стихи первого отдела посвящены воспоминаниям о жизни, проведенной на родных просторах, и изобилуют красочными степными идиллиями. Однако, поэт (как в первой, так и в остальных частях) не дает законченных картин, а рисует, если можно так выразиться, в духе современной живописи — «мазками». Эту туманность и отрывочность следует отнести к промахам автора, которому на это не мешает обратить свое внимание и уделить больше времени на разработку затрагиваемых тем и на корректуру произведений. Без этого получается не цельное впечатление и, несмотря на баюкающую мелодию и безупречный скандирующий размер (преобладает ямб и анапест), стихи с первого раза не совсем понятны неопытному ценителю, приходится напряженно искать ту мысль, которую автор вложил в то или другое свое стихотворение. К техническим недостаткам относится отсутствие заглавий или звездочек в начале стихов и какой-либо черточки в конце. Но, будем снисходительны к промахам, ибо их не так много, и я уверен, что они вскоре совершенно устранятся и новые произведения ст. Туроверова будут обладать ясностью и определенностью...

      К несомненным достоинствам стихов надо отнести разлитую в них сердечную теплоту, искренность и нежную любовь к ароматной донской степи, к станице и к своим родным, в особенности к отцу, погибшему, по-видимому, в огне российской революции.

      Чтобы иметь представление о художественном вкусе поэта и его умении образно выражать свою мысль, нужно прочесть полностью весь сборник, в ограниченных же рамках статьи я приведу лишь небольшие отрывки стих. «Утпола», в которых картинность языка невольно привлекает внимание читателя:

      Утпола — по-калмыцки, — звезда,

      Утпола — твое девичье имя.

      По толокам пасутся стада,

      Стрепета пролетают над ними.

      Ни дорог, ни деревьев, ни хат.

      Далеки друг от друга улусы

      И в полынь азиатский закат

      Уронил свои желтые бусы.

      Кочуя по Задонью в июньскую жару, поэт решил заночевать у Утполы. Сообщая о своем желании, он ей говорит:

      «Не прогонишь меня без отца,

      А отец твой уехал к соседу, —

      Как касается ветер лица,

      Так неслышно к тебе я приеду».

      Следующие две строфы я пропускаю и привожу последние слова:

      «Утпола, ты моя Утпола,

      Золотистая россыпь созвездий —

      Ничего ты понять не могла,

      Что тебе я сказал при отъезде»

      Великолепное стихотворение, но оно могло быть еще лучше, если б поэт разработал подробнее тему, избежав, таким образом, резких переходов от одной мысли к другой.

      Второй отдел отражает пережитое в годы гражданской войны (бои, походы) и страдания в изгнании. Поэт описывает разные эпизоды, но в его словах чувствуется явная раздвоенность мысли и нелогичность. Например, наряду с горячей любовью к Дону, к казачьей степи, попадаются, будто искусственно оставленные, слова о России, вроде:

      Мы отдали все, что имели

      Тебе восемнадцатый год,

      Твоей азиатской метели

      Степной за Россию поход.

      Или же в другом стихотворении «Одних уж нет, а те далече» высказывается сожаление:

      «Все меньше помним о России,

      Все реже думаем о ней...»

      и предсказание о том, что:

      Разлюбим скоро и забудем

      Все то, что связано с тобой! (Россией).

      Автор с грустью констатирует бесплодность эмигрантского существования и удивляется тому, что:

      ....Мы живем,

      Все что-то ждем

      И песни старые поем

      Во имя русского размаха,

      Во славу легендарных лет,

      Давным-давно которых нет.

      Такое раздвоение сказывается губительно на складе души поэта и толкает талантливого казака в пучину отчаяния:

      «Больше ждать, и верить, и томиться,

      Притворяться больше не могу...

      Древняя Черкасская станица —

      Город мой на низком берегу

      С каждым годом дальше и дороже...

      Время примириться мне с судьбой.

      Для тебя случайный я прохожий,

      Для меня, наверно, ты чужой.

      Как на более яркий пример раздвоения души, укажем на стих. «Они сойдутся в первый раз» и постараемся вникнуть в его смысл. В нем говорится о Божьем суде во время второго пришествия Спасителя, когда «сам архангел Михаил, разрубит плен донских могил:

      «На этот суд явится и Ермак и

      В тоске несбывшихся надежд,

      От страшной казни безобразен,

      Пройдет с своей ватагой Разин,

      Не опустив пред Богом вежд;

      Булавин промелькнет Кондратий;

      Открыв кровавые рубцы,

      За ним, — заплата на заплате, —

      Пройдут зипунные бойцы».

      В приведенных строках чувствуется симпатия к названным именам, сочувствие их идее (Разин не опустил пред Богом вежд, ибо он умер за правое дело) и осуждение их палачам, иначе, упоминание о «кровавых рубцах» и о «тоске несбывшихся надежд» было бы излишне. Таков логический вывод.

      У автора, по-видимому, на этот счет другое мнение. Он склонен утверждать, что казненный Разин, Булавин и др. «воры» и «изменники»:

      «Стерегли Русь во тьме столетий

      Пока не грянула пора

      И низко их склонились дети

      К ботфортам грозного Петра».

      Далее перечисляются Платов, Бакланов, Греков, Иловайский и другие:

      «Все те, кто славу казака

      Сплетя со славою имперской,

      Донского гнали маштака

      В отваге пламенной и дерзкой».

      Коснувшись революционной поры, поэт не забыл и Каледина, который:

      «Пройдет средь крови и отрепий

      Донских последних казаков.

      И скажет Бог: «Я создал степи

      Не для того, чтоб видеть кровь».

      Св. Николай и «пламенный Егорий» заступятся перед Богом за казаков, указывая Ему на то, что «был тяжкий крест им в жизни дан». Стихотворение заканчивается красивым аккордом: казакам прощаются все грехи:

      И Бог, в любви изнемогая,

      Ладонью скроет влагу вежд

      И будет ветер гнуть, играя,

      Тяжелый шелк Его одежд.

      Нельзя обойти молчанием и стих. «Минуя грозных стен Азова», где живо запечатлены быт и нравы казаков 17-го столетия и подчеркнута характерная черта удалых бойцов — религиозность. Казаки после набега на турецкие берега возвратились в Черкасск и тут:

      Прежде, чем делить добычу,

      Лучший камень и ковер,

      Блюдя прадедовский обычай,

      Несли торжественно в собор.

      И прибавляли вновь к оправе

      Икон сверкающий алмаз,

      Чтоб сохранить казачьей славе

      Навеки ласку Божьих глаз.

      Цитированное стихотворение, по моему мнению, — одно из лучших. Оно без оговорок близко и понятно казачьему сердцу и на разработку таких именно тем следовало бы автору употребить всю силу своего таланта.

      В третьем отделе симпатичны лирические произведения. В них мастерски отделанным стихом поэт выразил свое минутное настроение, навязанное или случайной встречей или явлениями природы. Для примера возьмем стих. «Слились в одну мои все зимы». Тут слух читателя пленяют прелестные метафоры, олицетворения и удачные аллегории. Тут крупинками блестящего золота рассыпаны слова любви к своей родине, описание донской зимы, казачьего радушия и гостеприимства («и в каждой хате, ради Бога, готов мне ужин и ночлег»). Но, в мелодию чарующей музыки, вдруг врывается грубый диссонанс:

      «Я помню улицы глухие,

      Одноэтажные дома....

      Ах, только с именем — Россия,

      Понятно слово мне — зима!»

      И впечатление, произведенное хорошим началом стихотворения, под конец исчезает, оставляя в казачьей душе горький, неприятный осадок и вызывая недоуменный вопрос: «причем же тут Россия, когда речь идет о нашей донской станице?..»

      Есть еще стихи, над которыми, мы могли б остановиться, указав на их достоинства и погрешности, но из опасения, что статья утомит читателя, на этом закончим.

      Хотелось бы верить, что в душе автора разобранного нами сборника казачье начало, все-таки, возьмет перевес над русским и в скором времени он горячо отзовется на вдохновенные слова, сказанные когда-то «неизвестным» депутатом Донского Войскового Круга: «Братцы! Пригребай к своему казачьему берегу!» и, подстроив некоторые фальшивившие, до сих пор, струны своей поэтической лиры, запоет новые песни... Бодрые, страстные. Песни про славное прошлое Казачества. Песни о грядущей казачьей воле... Хотелось бы верить, что он найдет свое настоящее призвание, свой затерянный казачий путь и из его груди уже никогда не вырвется крик, полный отчаянья и мучительной тоски:

      О, Боже, как я одинок,

      Какие выспренние речи,

      Как мертво падают слова,

      Как верим трудно мы и плохо....

      Он обретет радость служения своему страдающему на чужбине брату-казаку и, сам проникнувшись глубокой верой в торжество правды и справедливости, бодрящей песнею будет поддерживать в них неугасаемую любовь к распятой казачьей родине и проповедовал о близком ее освобождении из-под ненавистного ига.

      Май, 1938.

      (журнал «Вольное казачество» № 242 стр. 19-21)




      Новый Год я не буду встречать

      Новый Год, что из Вечности скрытой
      К нам крадется, как некая тать,
      С чашей, пенистой влагой налитой,
      Я не буду сегодня встречать.

      Нет, не надо пьянящего зелья, —
      Мысли, роем шмелиным шурша,
      Мне отравят минуты веселья
      И сильнее заноет душа.

      Лучше ныне лампады зажгу я
      И, при слабом сияньи огней,
      Буду страстно молиться, тоскуя,
      Об Отчизне далекой моей.

      Пред иконой Ивана-Предтечи
      Я слезу оброню не одну
      По умершим в отчаянной сечи
      За родимую нашу Страну.

      С верой жаркою, полный экстаза,
      Помолюся о тех казаках,
      Что остались в станицах Кавказа
      И на Тихого Дона брегах...

      И о доле изгнанника брата
      Вознесу я молитвы мои,
      Чтоб Предтеча — казачий ходатай —
      Милость нам испросил у Судьи.

      И, быть может, внимая Пророку,
      Вседержитель в грядущем году
      Нас приблизит к заветному сроку
      И размыкает нашу беду...

      10 января 1938 года



      Поэт

      Я не сказочный принц, не потомок князей.
      Но чертог мой прекраснее царских палат!
      В нём живут сонмы светлых, могучих идей,
      И волшебные Музы парят...

      В нём владыка лишь я, и никто под луной
      Не шагнёт через тайны его!
      Никому не дано любоваться игрой
      Бриллиантов венца моего!..

      Я всесилен, когда восседаю на трон,
      И в руках моих лира звучит,
      Над Вселенной несется божественный звон
      0 любви и прощеньи обид!..

      Рассержусь, — великий с позором падёт,
      Добродетельный станет смешным...
      Захочу, — и толпа свой кумир разобьет,
      Преклоняся перед Богом моим!

      Всё во власти моей... я сильнее царей,
      Я — зовущий живительный свет.
      Храм — чертог мой поднялся над чувством людей.
      В величавой красе — я поэт!..

      Ленивов А.К. Галерея казачьих писателей
      Часть 1, стр. 98



      Отчизна милая моя

      И у меня была когда-то,
      Отчизна милая моя,
      Где я любил впервые свято,
      Где скрылась юности заря...

      И надо мною расцветали
      Очарования цветы,
      А в сердце трепетно мелькали
      Огни надежды и мечты!

      Была пора, когда весною,
      Лишь защебечут соловьи,
      Певал со страстью молодою
      Я песни смелые мои!

      Теперь мечты судьба разбила,
      Украла чары светлых грез,
      А счастье жизни утопила,
      В потоке выплаканных слез.

      В порыве варварски жестоком,
      Распяли Родину враги:
      А я в изгнании далеком,
      Влачу мучительные дни.

      На смерть Е.К.В. королевы Марии Румынской

      В темно-красном большом катафалке,
      Что блестит, как чудесный рубин,
      На ковре цвета нежной фиалки
      Возлегла королева румын.

      Среди пышных венков гладиола,
      Роз душистых и алых гвоздик,
      Будто в ясных лучах ореола,
      Далеко виден царственный лик.

      В молчаливой тоске, чуть поодаль,
      Замедляя пред гробом свой путь,
      Продвигаются толпы народа
      На свою королеву взглянуть.

      И как фильма незримого ленты
      На экран проектируют свет,
      Так, пред каждым, всплывают моменты
      Величавых промчавшихся лет.

      И повсюду, где рыскало горе,
      В мирной жизни и в жарком бою,
      Эти люди с печалью во взоре
      Королеву встречают свою.

      То, в наряде своем светло-сером
      И с крестом на косынке, Она
      В лазарете всем служит примером
      Бескорыстно-святого труда;

      То по фронту, рискуя собою,
      Августейшая мчится сестра,
      А навстречу ей, мощной волною,
      Громовое несется: «Ура!»

      И, забывши тревоги и беды,
      В битву смело румыны спешат
      И горячим желаньем победы
      Их усталые очи горят.

      Или, после войны этой дикой,
      Вот она — среди сирот и вдов,
      И душа королевы великой
      Расточает им щедро любовь.

      Санатории, ясли, приюты
      Ее дело и ныне творят, —
      В них свои коротают минуты
      Инвалиды и сотни ребят...

      И летит за пределы державы
      О любви многогранной молва
      И венцом ослепительной славы
      Доброй феи сияет глава.

      Слава ей — раны сердца лечившей,
      Слава — вынесшей бремя забот!
      Не забудет вовеки почившей
      Благодарный румынский народ!

      август 1938 года
      (журнал «Вольное казачество» №247 стр. 8)

    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстыстихимульты и игрыспискизакачкисказкиГейман А.А.Горб-Кубанский Ф.И.Доброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Скубани И.К.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Руденко А.В.